Дива

Где топчет Сивка белоярую пшеницу. Дин-дон, роняя хрустали росы, Где красной девицей рыдает Сирин-птица Невиданной, несказанной красы

Едкий дым наполнял всю избу, полз кверху, висел под потолком выше человеческого роста, и тонкой струйкой утекал в маленькое оконце (или просто дыру?) почти на самом верху бревенчатой стены. Диана прикрыла нос краем домотканой рубахи, и из-под прикрытых век рассматривала комнату, в которой находилась. Но обзор открывался не слишком хороший, поэтому пришлось вылезти из-под дерюжки. Почти полкомнаты занимала большая печь, от боковой стенки печи до противоположной стороны избы тянулся деревянный настил, ограждённый невысокими перильцами. У печи стояла кочерга, какая-то рогатина и деревянная лопата. Рядом с печью висело что-то наподобие полотенца, на лавке стоял глиняный кувшин с водой, а возле лавки - деревянная лохань для грязной воды. На стенах располагались полки для нехитрой посуды: горшков, ковшей, чашек, мисок, ложек. Ложки, миски, кружки, всё было из дерева. На столе стояли глиняные горшки, оплетённые полосами берёзовой коры. По другую сторону от печи, под деревянным настилом стояли два больших деревянных сундука, обитые прочными железными полосами. Вдоль стен стояли лавки. По другую сторону от входа, в углу висела икона, рядом стоял большой, видимо обеденный стол. И на весь дом – два маленьких оконца, затянутых чем-то непонятно мутным, так, что даже ясным днём в комнате стоял полумрак. Стены, потолок, были черными от копоти, топили избу- по чёрному. Дым выедал глаза, щекотал горло, и Диана надрывно закашлялась. В этот момент с улицы в дом зашла женщина, просто невероятных размеров, одетая в простую рубаху, подпоясанную передником, в руках у этой гром-бабы, как уже её мысленно окрестила Диана, была крынка с молоком. - Ну, пришла в себя, голубонька. Кашляешь? Это от дыма, но что ж милая, кто дымные горести не претерпел, тот тепла не видал, - и женщина-гора басисто засмеялась. - Где я? – разлепив сухие губы, прошелестела Диана. - У меня в избе, меня Марфой кличут, мои пострелята нашли тебя в камышах, за утопленника приняли. Волоса-то короткие, вот за отрока и приняли. Кто ты девонька, да откуда, из каких земель пожаловала, какого роду племени будешь. Кривичи, вятичи, словены иль меря? - Я из города, а роду - женского, какого ж ещё, - удивилась Диана. - Из города? Не похожа ты на тех, кто тама живёт. Ни обличием, ни одёжей. - Это почему ж не похожа? Там все так ходят! - Порты, вон на тебе диковинны какие, полотно прочное, у нас такого не делают. - Да, кстати, а порты-то где? Скажете тоже, порты, это - джинсы обычные, китайские или турецкие, не помню уже. Марфа протянула Диане одежду, сдёрнув её с шестка над печкой. - Уважаемая, не могли бы выйти или отвернуться, я бы переоделась, - вежливо попросила девушка. - Ой, да чаво ж я тама не видала? Была бы хоть девка ладная, а то так, одни мослы! – но, выйти, все же вышла, что-то недовольно бормоча себе под нос. Динка быстро переоделась, взяла рюкзачок, и вышла на порог, огляделась, рядом с домом было ещё несколько построек, всё это было огорожено высоким частоколом. Во дворе играли дети – два мальчика, ровесника или погодки лет девяти-десяти и маленькая девочка, на вид лет пяти. Одеты они все были в старинную одежду, мальчики дрались на палках, представляя их мечами, а девчушка пеленала тряпичную куклу. "Дурдом какой-то", - подумала Диана! Как она здесь оказалась? Бабка, дом, крытый соломой, частокол, за частоколом высился лес. - Как вас там, м-м-м-м… - Зови меня бабой Марфой, - по-доброму сказала тётка. - Баба Марфа, а вы не подскажите, как мне в Москву попасть, ну метро, поезд, ну на худой конец автобус у вас где? - Слова ты всё какие-то диковинные говоришь, ой, не пойму я тебя, девка! Да и куда ты в таком виде собралась? Или староста остановит, или княжие дружинники, те вообще валандаться не станут с тобой. Девка, а одёжа мужская! Какие-то смутные подозрения начали копошиться в голове Дианы, но поверить в реальность она не могла и не хотела: «А год, сейчас какой?» - Хороший ноне год, зима снежная была, урожай, значит хороший будет, хотя вот начало лета, вишь, холодное. Диане казалось, что говорят они с Марфой на разных языках. А в голове крутилось – неужели, правда, другой век, средневековье? Дикое место, дикие люди? Да за что ж такое наказанье, и что теперь со всем с этим делать. Динка присела на завалинку, достала из рюкзака сигареты, прикурила и затянулась ароматным вишнёвым дымом. - Ах, ты ть, бесовка такая, басурманка, волхвовать мне тут удумала? Диана не знала, куда увернуться от Марфы, а та основательно так охаживала её какой-то тряпкой. - Да я, нет, я ничего такого, в нашем роду кашель так лечат, - не знала уже что придумать, Динка. – Вы не подумайте, я правда не знала, что у вас тут так не принято. - Звать то тебя как? – уже примирительно спросила Марфа. - Дианой. - Дина, значит. Ну, пойдём Дина обедать, я на стол собрала. И смотри мне, чтоб я такого лечения больше не видела, от кашля вона, мёд с молоком у нас помогает. Эй, оглоеды, и вы давайте в избу, ужо всё готово. Динка сполоснула руки из кувшина, вытерла тряпицей. Обед состоял из каши, овсяной, самой Динкиной не любимой, но выбирать не приходилось, чай, не Москва, кружки молока и куска хлеба. Хлеб был кисловат, но мягкий и пышный. Дети, не глядя на девушку ели, быстро орудуя деревянными ложками. После обеда Марфа предложила остаться пожить у неё, пока Дина не окрепнет, да и не соберётся на поиски своих сородичей. К тому времени, Диана уже сочинила легенду о том, что она - сирота, шла из Новгорода в Москву к дядьке, заблудилась, упала в речку, да чуть не утонула. И сама для себя решила, что нужно остаться, оглядеться, и понять, что на самом деле происходит. Несмотря на свою внешнюю грубость, Марфа оказалась женщиной доброй и покладистой. Рассказала невесёлую историю своей жизни. Замуж вышла рано, муж хороший был, работящий, сына вырастили, женили, невестка-душа девица попалась, деток вот нарожала. А потом как чёрный вихорь налетел на их семью, сперва хозяина медведь задрал, потом от родимца невестка померла, оставив деток сиротками, ну, а в том годе и сын помёр, стал чахнуть, чахнуть и помёр, здоровый и сильный был мужчина. И осталась Марфа одна с тремя внучатами, хорошо хоть хозяйство добротное, куры, корова, сад большой. С малЫми в лес ходят, орехи, ягоды, грибы запасают, мёд дикий добывают, Богдашка с Путятой рыбаки славные, так что с голоду не помирают, хорошо живут. Диана после её рассказа совсем сникла, поняв, что всё не сон, а такая дикая явь, что страшно становится. *** Прошло уж недели три. Старосте Марфа сказала, что Дина её сродственница, родных у неё никого не осталось, и вот она и прибилась к ним. Динка помогала по дому, с хозяйством, играла с ребятишками, ходила с ними в лес за земляникой и грибами. А вечерами, укладывалась с Уйкой на полатях, ребята размещались на лавках, Марфа залезала на печку погреть старые косточки, и начиналось самое интересное. Внучата просили: «Баба, расскажи былинки». И бабка начинала свои неспешные рассказы о Сирин-птице, богатырях и драконах, красавицах-девицах, о ведьмах, колдуньях, лешаках и русалках. А то, заунывную песню затянет, или сказ сказывать начнёт. *** Диана стояла на берегу и смотрела вдаль, туда, где находилась по представлениям Марфы Москва, но совсем не тот, привычный Динке шумный, современный город, а древний, деревянный ещё, и которому, ой как далеко было до белокаменной и первопрестольной столицы. И вдруг из-за излучины реки показались ладьи, настоящие, не такие как реконструкторы делают, а что ни на есть древние. В самом центре первой ладьи стояла красивая молодая девушка, вьющиеся почти белые волосы на лбу были перетянуты лентой, белая расшитая короткая рубаха совсем не скрывала, а наоборот подчеркивала её ладную фигурку и красивые ноги. Диана невольно залюбовалась местной красавицей, и ей даже показалось, что та, посмотрев на неё, улыбнулась. - Бабушка Марфа, а кто это? - Мазонки, леший их задери! Вон, эта светловолосая, главная у них, Дивой кличут. Маленькая, пигалица, а силищи у ней! Люди бают, дубы руками выворачивает, а энтой зимой медведя голыми руками завалила. И вообще, ведьма она! - Да ну? – недоверчиво поглядела Диана на худенькую девушку, стоящую посреди ладьи. Но во взгляде у Динки уже заплясали черти, и жизнь в этом диком краю вдруг обрела смысл и заиграла новыми красками.