На всю оставшуюся жизнь

      Марине снился Ленинград. Снились бомбоубежища, в которых рожали женщины, смесь номер пять и номер тринадцать, и малыши, умиравшие и жившие, несмотря ни на что… Ей снилось, что на дворе та зима, когда было холодно и от голода не было сил даже встать, но было надо! Надо встать и идти, потому что там дети, дети, для которых есть они, врачи. Ей снилась операционная сестра Варя, несшая троих малышей сразу в бомбоубежище, яростный стук метронома будто отключил все звуки. Девочка металась на кровати, переполошив Гарри, что был не в силах до нее дозваться, а там, в ее сне, нужно было спасти ребенка, мальчик не хотел кушать, просто не мог, и Марина вкладывала ему творог в рот руками… Соевый творог, отвратительный на вкус, но его надо было есть, и громкий крик девочки:       — Живи! Живи же! — встряхнул весь дом, подняв родителей на ноги, а Гарри обнимал Гермиону, уговаривая проснуться.       — Это прошло, прошло! Проснись же, ну пожалуйста! — уговаривал ее мальчик. И плакал, плакал, видя, как кривится в отчаянии лицо девочки, по щекам которой текут слезы.       — Что случилось? — Гермиона открыла глаза, с удивлением глядя на заплаканного Гарри, а в памяти пропадали картины войны, той страшной зимы, того времени, в котором она побывала вот только что…       — Ты так страшно кричала… — мальчик буквально упал на нее, он обнимал девочку так, как будто хотел закрыть от всего, согреть… А из проема двери смотрели родители. Хмурый папа и плачущая мама. Все понявшая мама…       Они засыпали рядом. Гарри все не мог отцепиться от Гермионы. Ему казалось, что стоит ему отпустить девочку и к ней снова придет весь тот ужас, а он не хотел отдавать ее, не хотел, чтобы ужас возвращался, поэтому они засыпали рядом. Двенадцать лет всего, казалось бы, совсем дети, а зеленоглазый мальчуган уже умел чувствовать чужую боль, как свою. На этот раз девочке не снилось ничего.       Эта ночь что-то изменила в их дружбе, в их отношении друг к другу. Так же, как Гарри принимал заботу Гермионы, она принимала его тепло. Принимала его внимание, заботу, в которой мальчик копировал ее саму. Проходило время, скоро их уже ждала школа, а девочка днем отправлялась в больницу к папе, чтобы отточить свои навыки, почерпнутые в книгах. Гермиона не знала, что чары Надзора с нее сняты, так же, как и с дома, потому что ей об этом никто не сказал, а аврор, проводивший операцию, сначала был шокирован, а потом просто промолчал, потому что ему было очень весело. Именно из-за этого незнания Гермиона считала, что не может практиковать колдомедицинские чары, зато может работать с обычными пациентами. Неулыбчивая дочь Грейнджера стала своеобразной достопримечательностью больницы. Никогда не улыбавшаяся девочка, которую обожали малыши.       — Ну здравствуй, — еще одна палата, еще один мальчик, настороженно глядящий на девочку во врачебной одежде. Он бы рад поиграть, но ему больно, очень больно, но он мальчик, он терпит и никому не говорит. — Показывай, где больно, — приказывает она.       — Вот, — показывает мальчик, не в силах сопротивляться этому голосу. Что-то такое появляется в голосе Гермионы, что заставляет пациентов делать то, что она сказала. И не только пациентов, а еще медсестер… Медсестры потом даже себе не могут объяснить, что в голосе этой пигалицы такого, но делают то, что сказала девочка и как сказала девочка.       — Добрый день, коллеги, — Гермиона устала, но держится, ее держит все то же слово, которое держало и в Ленинграде: «надо». Надо встать, надо поесть, надо осмотреть, надо держаться.       — Добрый день, юная коллега, — улыбнулись врачи, уже знавшие — девочка не играет, она утратила эмоции в школе, взамен приобретя седину. — Что у вас сегодня интересного?       — ГЭРБ, острый живот и рахит в начальной стадии, — отмахнулась Гермиона. — Ничего интересного, но зато нет тяжелых. Это же ура?       — Конечно, ура, — поздоровавшись кивком с коллегами, в ординаторскую вошел Марк Грейнджер. — Ну что, домой?       — Домо-о-о-ой, — протянула девочка. — Да!

***

      Переход опеки над Гарри Поттером был зафиксирован во всех документах и подтвержден магией, только вот бывшему опекуну сообщить не озаботились, поэтому Дамблдор особенных изменений не заметил. Нельзя сказать, что у него был великий план, скорее он ловил Тома на живца, ну а что живец был ребенком, Великого Светлого… Нельзя сказать, чтобы совсем не волновало, но что такое одна жизнь для «Общего Блага»? Деньги Поттера его не интересовали, а разницы между семьей Петуньи и семьей магглокровки он не видел. Только вот в школу возвращалась уже не просто «какая-то магглорожденная»…       Только, пожалуй, Гарри знал, как сложно Гермионе находиться вне зданий, на улице, в автомобиле… Теперь им предстояло путешествие на поезде, а перед глазами девочки вставали разбомбленные, сгоревшие эвакуационные поезда, санитарные эшелоны, что не смогли прорваться… И вот поезд. Пыхтит паровоз, чем-то напоминающий «овечку», не рассмотренные в прошлый раз вагоны... и поднимающийся из глубин сознания, едва чувствующийся сквозь укрывшую эмоции подушку, страх. Кажется, вот сейчас налетят, завоют пикирующие «лаптежники» и все взлетит в яростном огне. Девочка почти слышала детские крики и стоны, но тут Гарри, понявший, что происходит, остановился и обнял девочку, будто говоря: «Я здесь, я с тобой». Страх начал отступать, будто смытый теплом Гарри, Гермиона благодарно прикрыла глаза, заставив Гарри улыбнуться. Они взялись за руки и двинулись к вагону.       Усевшись в купе, Гермиона сразу же достала судочки с ланчем и обедом, расположив их на столе, чтобы потом не искать, а Гарри жевал корочку полюбившегося ему черного хлеба. Ужин у них будет в замке, но как же все-таки здорово есть хлеб без нормы! Мальчик после того сна просил Гермиону рассказать, потому что он хотел понимать. Что же, теперь он понимал…       — Сам Гарри Поттер с грязнокро… — начал Драко Малфой сольное выступление, но что-то вдруг произошло, из его рта полезла пена, отчего мальчик пораженно застыл, а потом убежал. Гарри удивленно посмотрел на Гермиону, встретив такие же круглые глаза.       — Интересно, что ему было надо? — задумчиво проговорила девочка.       — Оскорбить нас? — предположил Гарри.       — А какой в этом смысл? — поинтересовалась Гермиона. — Он же аристократ, значит, его с детства чему-то учили, а в свою очередь это значит, что он преследует какую-то цель. Какую?       — Я об этом не думал, — признался мальчик, поражаясь уму Гермионы. — Значит, надо, как ты говоришь, поразмышлять?       В купе вошла рыжая девочка, которая пожирала Гарри взглядом, что Гермионе совсем не понравилось. Нет, девочка не приревновала, какая ревность в этом возрасте, Гермиона разглядела признаки одержимости, указанные в учебнике и, достав палочку, принялась работать. Заблокировав дверь, юная целительница наложила специальные диагностические чары, так как уже предполагала, с чем имеет дело, и зафиксировала рыженькую специальным заклинанием. Вылечить в полевых условиях такую одержимость было невозможно, нужен был стационар. Целитель мог поместить в стационар, для этого надо было вызвать, как там указывалось: «домовика Мунго».       — Домовик Мунго! — воскликнула девочка, и перед ней с хлопком возникло лопоухое существо, похожее на то, которое появлялось дома. «Ага, значит, это домовик, запомним», — подумала Гермиона.       — Чем Арчи может помочь целителю? — поинтересовалось существо.       — У нас госпитализация, — объяснила целительница. — Одержимость второго типа третьей степени.       — Арчи понял, — кивнуло существо и исчезло с хлопком, с ним исчезла и рыженькая.       Отчет об успешной диагностике одержимости в поезде, везущем детей в Хогвартс, и успешной догоспитальной помощи появился в папке отчетов больницы Святого Мунго. Так как он там был не один, то быстро его не заметили. Тем не менее, первая пациентка новой целительницы была зафиксирована системой колдомедицинской отчетности Магической Британии, введенной еще Бонамом.       — Одержимая в поезде, — хмыкнула Гермиона. — Чудны дела твои…       — Ты пациентку везде найдешь, — широко улыбнулся Гарри. — Она как Квирелл?       — Нет, Квирелл был одержимым первого типа, — заметила юная целительница. — Там госпитализировать уже нечего было, судя по твоему рассказу.       — Интересно, какие приключения нам уготовит этот год, — мальчик отнюдь не радовался приключениям, ничем хорошим они не заканчивались, а смерть Квирелла все еще напоминала о себе ночными кошмарами, не такими страшными, как у Гермионы, но все же…       — Я бы обошлась без приключений, — вздохнула Гермиона, обняв Гарри. — Давай покушаем, что ли… Кто знает, сколько еще страждущих в этом поезде.       Иногда Гарри не понимал, когда девочка шутит, а когда говорит серьезно. Но он верил, что однажды Гермиона улыбнется, так солнечно-радостно, как раньше. И для приближения этого момента мальчик был готов на все.