На всю оставшуюся жизнь

      Зельевар влетел в кабинет, подобно птице. У Гермионы возникла ассоциация с вороном, приглядевшись, девочка решила, что профессору это подходит — он был больше всего похож на ворона, а за язвительностью прятал свою внутреннюю боль. Марина видела таких — острых на язык, вроде бы даже злых, но внутри… Таким был их хирург, потерявший всю семью при эвакуации. Девочка могла это понять, поэтому просто посочувствовала профессору. На какой-то миг ей даже показалось, что мужчина почувствовал ее сочувствие.       Урок катился дальше, едкие комментарии так и сыпались из профессора, но, странное дело, девочку задеть он даже не пытался. Глядя в бесстрастное лицо поседевшей девочки в мантии с очень специфическим руническим рисунком, Северус Снейп не хотел задевать ее даже взглядом. Целителей, признанных самой магией, было очень мало, можно сказать, единицы, и получить это звание в двенадцать лет — было за гранью понимания Северуса, но рунный рисунок по краям мантии, едва видимый простому взгляду, утверждал, что перед ним целитель. Очень немногие знали, что означает этот рисунок, пожалуй, только авроры, зельевары и, конечно, колдомедики.       Стоило перейти к практике, Гермиона достала косынку, которой тут же укрыла волосы. Из-за голода волосы, бывало, выпадали, а при работе с лекарствами и едой это было очень критично, поэтому девочка даже не задумалась. А вот профессор посмотрел на нее с таким живейшим удивлением, что Гарри впервые за все уроки зельеварения улыбнулся. Наверное, его улыбка что-то напомнила профессору, что-то из его прошлого, потому что в глубине глаз преподавателя сверкнула боль, убедившая Гермиону в том, что она не ошиблась.       Вглядываясь во взрослых и детей, Гермиона видела привычные ей картины — затаенную боль, жизнь через «сил моих нет» и тоску. Были и злые дети, были и потерянные, как будто… Как будто она снова была там, только голода не было. Встретив в коридоре беленькую девочку, кажется, Лавгуд, Гермиона и Гарри остановились. Встреченная девочка смотрела в никуда, ее глаза были наполнены слезами, а сама она шла так, как будто не знала, куда идет. Отметив непорядок, Гермиона остановила девочку.       — Привет, меня зовут Гермиона, — произнесла целительница, глядя на, кажется, Лавгуд.       — Здравствуй, Гермиона, — слабо улыбнулась девочка. — Меня зовут… Луна… — сказала она, запнувшись на имени.       — Давай дружить? — предложила ей Гермиона и увидела именно то, что ожидала — Луна заплакала, напугав Гарри.       — Почему ты плачешь? — спросил мальчик, явно борясь со своим желанием обнять и успокоить, зато целительнице бороться с собой не надо было. Обняв и прижав к себе девочку, Гермиона поняла, что та обнажена или почти обнажена. Сильно удивившись, целительница затащила Луну в свободный класс, и попросив Гарри посторожить дверь, распахнула мантию девочки, на которой не оказалось даже трусов.       — Почему ты не одета, Луна? — спросила ее целительница, но та продолжила плакать. По опыту Гермиона знала, что нужно дать выплакаться, поэтому не мешала Луне, только усадила ту на стол, чтобы той было не так холодно.       Наконец рыдания начали стихать, и девочка смогла рассказать, что всю ее одежду попрятали «нарглы», даже белье и ботинки, поэтому она вынуждена ходить так. Гермиона очень не любила воров, ни в той, ни в этой жизни, а иначе, чем воровством, это не называлось. Решить проблему можно было двумя способами — пометить тех, кто посчитал, что он имеет право воровать, и вернуть все вещи. Как правильно вернуть вещи, Гермиона, правда, не знала, поэтому решила пометить и попросить о помощи.       — Домовик Мунго! — воскликнула она.       — Что Арчи может сделать для целительницы? — поинтересовалось лопоухое существо.       — Прости, Арчи, у этой девочки украли вещи, — начала объяснять целительница. — В замке холодно, и она может заболеть. Можно ли ей как-то вернуть вещи обратно?       — Чтобы девочка не заболела, ей нужны вещи, которые украли, — повторил за Гермионой домовик. — Это называется про-фи-лак-ти-ка! Арчи сделает! — он улыбнулся и исчез, а через мгновение Луну завалило вещами.       — Ну вот, — кивнула Луне целительница. — Одевайся, а потом мы с тобой поговорим, хорошо?       — Да, целительница… Ой, Гермиона, — заулыбалась белокурая девочка, совершенно не ожидавшая произошедшего. Она, совершенно не стесняясь, скинула тонкую летнюю мантию, принявшись одеваться — белье, блузку, юбку, свитер, чулки и теплую мантию девочка натянула на себя в одно мгновение, ей действительно было очень холодно. Одевшись, она с такой благодарностью улыбнулась Гермионе, что та почувствовала что-то вроде смущения.       Чуть позже Гарри и Гермиона обнимали Луну, а та рассказывала. Она рассказывала, что в начале было тепло и радостно, а потом ее мама взорвалась у нее на глазах и все ушло. Во сне она еще видит временами тот самый взрыв, унесший маму… Дома холодно, потому что папа ушел в себя, наверное, обвиняя Луну в смерти мамы, и девочка теперь совсем одна. Марина видела такое, видела, что делает с детьми чувство несуществующей вины, и разговаривала с белокурой девочкой мягко, но строго. Девочке не хватало именно тепла и заботы, как и многим там… Просто заботы… Обычного, казалось бы, тепла. Ей так нужно было, чтобы кто-то обнял и сказал: «тебя любят, малышка». А без этого Луна медленно умирала, готовясь уйти вслед за мамой…

***

      Филиуса Флитвика ждало некоторое потрясение — он увидел свой факультет, по привычке зайдя вечером в гостиную факультета. На лбах пятерых девочек первого курса, трех второго и даже одной ученицы четвертого курса горело огнем слово «вор». То, что это не обычные чары, профессор Флитвик понял сразу же, но вот целительскую магию обнаружить не ожидал, сильно удивившись. Насколько он знал, целителей в школе не было. Что же они такое украли?       — Мисс Кристал, — подозвал профессор старосту девочек. — Я ожидаю, что через два часа вы мне расскажете, почему восемь учениц помечены колдомедицинскими чарами. В методах я вас не ограничиваю, но надеюсь все же на вашу совесть.       — Да, профессор, — присела в книксене Пенелопа Кристал, она отлично поняла, что имел в виду профессор, но применять методы физического воздействия не хотела. Впрочем, это и не потребовалось. Через час девушка уже знала, что эти… нехорошие девочки попрятали вещи Луны Лавгуд, причем все, заставив ту ходить на уроки практически голышом. Это показалось им веселым.       — Значит, им весело от страданий другого человека, не могущего за себя постоять, — задумчиво проговорил профессор Флитвик. — Ваши предложения, мисс Кристал?       — Порка ничего, кроме страха и затаенной ненависти, не даст, — староста девочек была в этом совершенно уверена, ибо видела, что профессор явно раздумывает о чем-то таком.       — Пожалуй, я с вами соглашусь, — кивнул Филиус, понимая, что даже публичное унижение не даст ожидаемого результата, да и не пойдет Альбус на это, поэтому оставался только один выход. Он уже был готов к этому, когда в дверь его кабинета постучалась второкурсница Гриффиндора.       Гермиона не хотела, чтобы воровки остались безнаказанными, так же не хотела для них и боли, потому что, как гласили законы, в некоторых случаях в Хогвартсе разрешались публичные физические наказания. Но вот такого унижения и боли она не хотела никому, поэтому долго раздумывала над тем, какое наказание будет адекватно проступку.       — А если им показать ту твою жизнь? — спросил Гарри. — Там же был и холод, и голод, и потерявшие все дети…       — Было, — кивнула девочка, обняв мальчика и Луну. — Но не будет ли это более жестоко, чем порка?       Луна замерла, повернувшись к Гермионе, чтобы вглядеться той в глаза. Белокурая девочка смотрела, наверное, минуты три, а потом заплакала. Тихо-тихо, почти не слышно. Целительница вздохнула, обнимая Луну, увидевшую отголосок Блокады. Только самый кусочек, легкий отголосок, и уже не выдержавшую этого.       — Понимаешь, если их не научить сейчас, то потом будет хуже, — рассудительно заметил Гарри. — А научить можно только так…       Филиус Флитвик неожиданно согласился с мнением Гарри и, показав, как извлекать воспоминания в артефакт, первым погрузился в белесую дымку, а вспомнившую все Гермиону обнимал Гарри. В этих воспоминаниях были горящие поезда и зовущие маму дети. В них была норма хлеба, суп из клея и соевые каши. В них был холод и потерявшие вместе с родными все эмоции дети. Одутловатые лица… Детский шепот: «Машенька умерла вчера, теперь моя очередь». Отказывающийся от еды малыш, которого можно было спасти, и они спасали, даже против его воли. И холод, проникавший всюду… Замерзшие тела….       Вывалившийся из воспоминаний профессор был серым, будто присыпанным пеплом. Он в ужасе смотрел на Гермиону, как будто пытаясь найти в ней ответ: «Что это было?» По щекам полугоблина катились слезы, а руки дрожали. Не говоря ни слова, профессор Флитвик достал откуда-то бутылку с прозрачной жидкостью и отпил прямо из горлышка, сделав два или три глотка.       — Это что? Это когда? — наконец спросил он.       — Пятьдесят лет назад гитлеровские войска хотели задушить русский город, но не смогли этого сделать, — бесстрастным голосом ответила Гермиона.       — Мерлин… — прошептал все понявший профессор, доставая палочку. Он поклялся в том, что никому не выдаст тайну Гермионы. Ни о чем больше не спрашивая, подхватил Омут Памяти и вышел. Девочкам, радовавшимся чужим страданиям, предстояло получить непростой опыт.