На всю оставшуюся жизнь

      Французы встретили новую, но уже известную им, целительницу с распростертыми объятиями. То, что девочка обладает уникальным опытом, Главный Целитель понял, как только прочитал отчеты об успешном лечении пациентов, поэтому на магической школе настаивать не стал, усилив Гермионой детское отделение. Главой детского отделения оказалась улыбчивая целительница по имени Мириэль. Она была рождена не магами и это имя получила от мамы, оказавшейся поклонницей творчества Толкиена.       Работать было очень комфортно — уважение и дружеская поддержка, царившие в отделении, делали атмосферу педиатрии очень теплой. Все вместе они поставили на ноги Геру всего за год. Девочка души не чаяла в своей новой семье, отправившись учиться в Шармбатон, а вот Гарри остался на домашнем обучении, параллельно обучаясь на колдомедика, потому что жизни без Гермионы просто не представлял.       Происходящее в Магической Британии доносилось до Франции, конечно, но в основном это были газетные статьи. Как оказалось, из Британии уехали все более-менее вменяемые семьи, начиная от Лонгботтомов, и заканчивая Гринграссами. Оказавшиеся во Франции Алисия и Фрэнк Лонгботтом, считавшиеся безнадежными в Великобритании, были излечены месяца за два, о чем говорил Главный Целитель на общем совещании. Мужчина недоумевал, как можно настолько ничего не знать… И не желать знать, вот что было обидно целителю. Просто обидно, как профессионалу.       Гермиона решила все-таки разобраться в географии и истории мира, в котором оказалась, чем сильно удивила Гарри, считавшего, что целительница знает абсолютно все. Открыв учебники, девочка поразилась… Здесь тоже была Блокада, но что-то изменилось в сорок четвертом — Красная Армия начала одерживать сокрушительные победы, закончив войну чуть больше, чем за полгода — десятого марта сорок пятого пал Берлин. До шестьдесят второго года страна жила и развивалась, а потом, после смерти Вождя произошла попытка контрреволюционного переворота… Советский Союз превратился просто в Россию, вернувшись, по сути, к временам российской империи. Потому в восьмидесятых, часть бывших республик захотела сама решать свою судьбу, но в союзе с Россией, неожиданно присоединились Китай и Индия, а ту же Японию никто не спрашивал. География новой страны была обширной, а ее история — непонятной. Но Ленинград жил, и… Гермионе захотелось там побывать. Что-то тянуло ее туда, хотелось увидеть своими глазами, что город выжил, справился, что дети выросли, а не упокоились на Пискаревском кладбище.       — Миона, — на дворе был теплый май, девочка только что вернулась из клиники, чтобы быть обнятой мамой. — Мы едем в твой Ленинград. Так что позаботься об отпуске.       — Ой, мамочка… — прошептала девочка. — Спасибо-спасибо-спасибо!       — Мы все полетим с тобой, — проинформировал ее Гарри, ставший за прошедшее время еще ближе.       — Конечно, — улыбнулась миссис Грейнджер, — ведь мы семья.       Незадолго перед отлетом пришло сообщение о том, что Магическая Британия блокирована контингентом МКМ в связи с нарушениями Статута Секретности, но Гермиона только пожала плечами — происходящее в Британии ее уже давно не интересовало. И вот из парижского аэропорта огромный аэробус уносил семью Грейнджер в сторону аэропорта Пулково.       Самолет был действительно огромен и обустроен совершенно не так, как европейские, что выдавало порт его приписки. Здесь не было сплошных сидений, а были удобные купе на разное количество мест. Грейнджеры расположились в большом шестиместном купе, думая каждый о своем.       — Из аэропорта мы поедем в гостиницу, — сообщил мистер Грейнджер. — По идее, транспорт нас ждет в аэропорту.       — Хорошо, папочка, — кивнула нервничающая Гермиона.       — Экскурсии у нас завтра, — произнесла мама, обнимавшая Геру и Луну. — А сегодня мы поедем… Куда скажешь, туда и поедем. Сопровождающие у нас от магов, поэтому удивляться не будут.       — Спасибо, мамочка, — искренне поблагодарила целительница.       — Я с тобой, — проговорил Гарри, обняв ее и прижав к себе.       Огромный, полный пассажиров аэробус заходил на посадку. За иллюминаторами расстилалось море огней того самого города, в котором родилась, выросла и умерла доктор Марина. Сердце Гермионы застучало чаще, она рвалась туда и боялась снова увидеть те самые картины… Казалось, война отпустила девочку, она перестала тревожно оглядывать небо, видеть сны с изможденными детьми, но все-таки что-то жило в ее душе…

***

      Она шла по коридору чудом уцелевшего старого здания больницы. Рядом теснились новые корпуса, но Гермиона шла сейчас по пустынному старому корпусу, который сейчас уже почти не использовался. Здесь был, скорее музей, а когда-то давно… за этой дверью трудился профессор. Девочка остановилась, прикоснувшись к двери… Здесь были палаты… Казалось, откроешь дверь, а за нею…       — Тут лежали дети, — Гермиона рассказывала все, что помнила. — А вот здесь готовили каши и молоко для малышей, — по ее лицу сами собой катились слезы. Открывшаяся дверь показала ровные ряды кроватей, пустые ряды. Дети теперь лежали в новых корпусах, а здесь сохраняли все так, как было тогда.       — Родная моя, — обнял ее Гарри, и юная целительница просто разрыдалась. На нее накатывала память: по коридорам снова ходили изможденные медсестры, тихо плакали в палатах дети и детский шепоток молил Деда Мороза вернуть маму.       Если Марина принимала это как есть, то Гермиона не могла справиться с эмоциями — она просто рыдала, а память подсовывала девочке все новые воспоминания. Вот врачи выносят малышей по воздушной тревоге… Вот медсестра несет свертки новорожденных… Юная целительница почти повисла на Гарри, а маг-сопровождающий молча протянул ей зелье. Он видел, что эта девочка откуда-то обрела память о том, что происходило здесь… Немного успокоившись, Гермиона пошла дальше, рассказывая и показывая. Называя имена, слабо улыбаясь и безошибочно находя кабинеты, о которых говорила.       — Как тебя звали тогда, девочка? — спросил ее пожилой маг, сопровождавший этих странных то ли англичан, то ли французов. Его самого выходили врачи этой больницы той страшной зимой, и он навсегда запомнил каждого из них, и живых, и погибших.       — Марина… — прошептала Гермиона в ответ, пряча лицо на груди обнимавшего ее Гарри.       — Доктор Марина, — задумчиво проговорил маг. — Пойдем-ка…       Пройдя по коридору, слегка задержавшись, пожилой мужчина открыл дверь палаты, подошел к кровати, стоявшей почти у самого так и оставшегося заклеенным газетой окна. И внимательно посмотрел на девочку, не говоря ни слова. А Гермиона подошла к кровати, погладила накрахмаленную простыню и тихо произнесла:       — Мальчик, алиментарная дистрофия третьей степени, прогноз отрицательный… Ванечка…       — Спасибо тебе, доктор Марина, — сказал тогда пожилой человек. — Ты спасла этого Ванечку…. Спасла меня.       Они долго сидели все вместе — пожилой маг и семья Грейнджер, а он рассказывал обо всем, что произошло после ее гибели, как внезапно рядом с Вождем оказался доселе никому неизвестный человек, как они начали побеждать, как закончилась война и как началась другая — внутренняя… Но еще он говорил о докторах, медсестрах и пациентах, вспоминая каждого и вместе с ним вспоминала и Гермиона.       На кладбище ехали двумя автомобилями, в сопровождении милиции, потому что этот майский день был днём прорыва кольца Блокады и очень многие спешили сейчас к своим родным, знакомым и соседям туда, где лежали все они… Все, кого нашли и похоронили на огромном кладбище… Все, кто не смог дожить…       Под мерный стук метронома, говорящий о том, что все спокойно, по кладбищу шла девочка. Она шла, почти провисая на идущем рядом мальчике одного с ней возраста. За ними, отстав на пару шагов, шли взрослые и еще две девочки. Гермиона плакала… Слезы катились из ее глаз, а на плитах вокруг были имена, имена, имена… За каждым этим именем стоял солдат, старик, женщина, ребенок. Они смотрели на проходящих людей строками своих имен, и от этого становилось страшно.       Где-то там, на центральной площади мемориала, началась церемония поминовения, но здесь только стучал метроном. Тот самый метроном, что предупреждал об обстреле и бомбах, стуча тогда яростно, быстро, почти захлебываясь. Сейчас он мерно отсчитывал мгновения. Спокойно, не торопясь, и так же не торопясь шли люди. Вдруг что-то привлекло внимание юной целительницы, что-то, показавшееся ей знакомым. Она остановилась, подошла поближе к плите, на которой были имена… мама, папа, маленькая сестричка и… доктор Марина. Она так и была записана. Слово «доктор» — как звание, как признание героизма совсем молодой женщины. Как и многих — врачей, солдат, рабочих, стариков, женщин и детей.       Из репродукторов на смену стуку метронома, донеслась песня, и Гермиона не выдержала, упав на колени перед плитой. Рядом опустился и Гарри… И сестры… «Мы знали отчаяние и смелость, в блокадных ночах без огня…». Голос, выводивший эти строки, был каким-то усталым, напоминая старого профессора, находившего в себе силы рассказывать сказки детям.       На огромном кладбище стояла на коленях и плакала совсем юная девушка… Ее семья, ее любимый, ее пациент обнимали девочку, убеждая в том, что это прошло, что такое никогда-никогда больше не повторится. Никогда не будут падать бомбы на беззащитный город и умирать от голода дети. Никогда не будут падать на улице, замерзая, люди. Никогда не прозвучит страшный диагноз для сотен детей одновременно… Никогда… Песня закончилась, и тишину вновь разорвал мерный стук метронома, будто говоря: «все хорошо, спите спокойно, вы никогда не будете забыты».