Этот долгий путь

Сидя на кухне, я думаю о том, что мне делать дальше. За окном уже понемногу начинает светать, летняя ночь подходит к своему концу, а я так и не сомкнул глаз. Зато Дэнни, кажется, уснул пару часов назад — ему это нужно, так что я стараюсь вести себя очень тихо. В общем-то, мне для этого даже не нужно стараться. Я, скажем так, всегда был негромким человеком, в отличие от того, кто сейчас занимает мою кровать. Пожалуй, надо его проведать. Дэнни поворачивается в мою сторону, когда я захожу, но не открывает глаз. Несколько секунд я пребываю в замешательстве, потом беру с прикроватной тумбочки градусник и очень осторожно засовываю тому в ухо — он вздрагивает, но так и не просыпается до конца. Результат мне не нравится, и мало-помалу становится очевидно, что это не просто короткое недомогание, которое можно переспать. Мне не хочется делать этого, но приходится: я протягиваю руку и трясу Дэнни за бок. Тот что-то смутно мычит в ответ и сонно моргает, с трудом разлепляя ресницы, слипшиеся от пота и… слез, вероятно. Мне все еще странно обо всем этом вспоминать. — Эй, — зову я. — Как ты? — Я… ничего… — бормочет он и закрывает глаза снова, а потом предательски двигает головой, так что теперь она лежит на моей ладони. Мне даже чудится, что он специально прижимается щекой покрепче, чтобы я не смог вытащить плененные пальцы. Свободной рукой я прикасаюсь к его лбу, для самого себя выдумывая алиби: просто хочу проверить температуру, словно градусник не сделал это за меня минуту назад. Потом немного поглаживаю его по голове, пользуясь тем, что он все еще в отключке. Или нет. Не исключено, что он специально не подает вида. Я принимаю этот риск. Поглощенный процессом, я наматываю на палец одну из его прядей и зачем-то разглядываю ее, такую рыжую, почти неприлично рыжую на продолговатом черепе — все как у настоящих потомков Британских островов. Ему следовало найти себе какую-нибудь коренную британку… британца на худой конец, а мне — темнокожую эмигрантку, и закончить на этом. Но получилось, как получилось. Я знаю, что коллеги, проводящие бок о бок слишком много времени, склонны сходиться. Так говорят психологи. Но я никогда не думал, что это может затронуть меня… в таком качестве. Я все еще не понимаю, откуда это возникло, когда успело переродиться из неудачных шуток Дэнни и легкого, почти шутливого флирта. — Джордж? — я замираю. Он ведь успел заметить, как я глажу его по голове? Наверное, он настолько потрясен, что это заставляет его быстро прийти в себя. — Что случилось? — Да так, ничего, — я медленно отвожу руку в сторону так, чтобы Дэнни не было слишком уж очевидно мое позорное отступление. Вторая все еще зажата его головой — и, кажется, он упорно делает вид, будто этого не замечает. Или и в самом деле не замечает. — Дэнни, по-моему, нужно все-таки наведаться в больницу. — Что? — он резко садится. — Нет, пожалуйста, не надо. Я… просто поеду к себе, — в глазах у него то же самое выражение, какое я успел разглядеть, когда он повторял «я знаю, что достал тебя». Я пытаюсь опровергнуть как можно поспешней: — Причем здесь это? Я тебя не выгоняю, просто, очевидно, это не легкая простуда. — Всего лишь дождь, я не собираюсь умирать из-за какого-то дождя, — бормочет он и продолжает странно ощупывать все вокруг. — Куда… куда ты дел всю мою одежду? — спрашивает он севшим голосом. Я машу рукой в сторону кресла, которое мне так и не довелось разложить. — Подожди, — прошу я. — Не вставай, ты можешь оставаться здесь, сколько хочешь, — это звучит настолько неожиданно из моих уст, что Дэнни останавливается в своих движениях и смотрит очень удивленно. — Что за приступ неожиданного гостеприимства? — он спрашивает так иронично и почти весело, что у меня закрадывается подозрение о том, что он не помнит короткого тягостного разговора, случившегося перед тем, как он отключился. Но я вижу, что ему совсем не весело, что он только силится улыбаться — как обычно. — Послушай, мне позвонить кому-нибудь? — вдруг догадываюсь я, и Дэнни вроде бы искренне изумлен такому вопросу. — Ну, я имею в виду… тебя никто не разыскивает? — у Дэнни ведь полно друзей, ведь так? Он не такой одинокий сыч, как я. — Скажем, родители? У Дэнни весьма отчетливо дергается глаз. — Нет, очень в этом сомневаюсь, — протягивает он и смущенно кашляет в кулак. — Мы не общались уже лет пять или больше. Не думаю, что они вздумают искать меня сейчас. Прекрасно, теперь мне неловко. — Извини, — выдавливаю я. На этом следует остановиться и навсегда закрыть тему. Старый Джордж бы именно так и поступил. Потому что старому Джорджу ни до кого особенно нет дела. Что ж, теперь в моей голове появилась не только старая версия Дэнни, но и меня самого. Но как Дэнни всегда был единым человеком, так и я… но только откуда все это во мне взялось? Так или иначе, я спрашиваю, словно мне не все равно — и мне не все равно: — Что случилось? Из-за чего вы поссорились? Несколько секунд Дэнни просто смотрит на меня очень странным взглядом. — А ты угадай, — наконец выдавливает он. Я честно пытаюсь, но я не могу. Ничего не приходит в голову. Кроме… — Погоди, это из-за того, что… — Я гей, да. А ведь мог быть небедным наследником, — он хмыкает. — Но не судьба. — Они что, отказались от тебя? — я не могу не вспомнить о своей семье. Мои родители живут душа в душу в одном из пригородов — и до недавнего времени они были единственными небезразличными мне людьми на земле. Кстати, а что они скажут, если… Но пока нечего и думать о таком. По крайней мере, я могу быть уверен, что они не укажут мне на дверь. — Ну, не в юридическом смысле… — Дэнни снова неловко покашливает. — В общем, можешь не беспокоиться. Обо мне никто не беспокоится, — наверное, ему кажется, что это очень ироничный каламбур, но я испытываю только безотчетное волнение. Что-то внутри меня говорит, что такого не может быть, потому что быть не может. Ведь это Дэнни! Всегда такой искрящийся, веселый и дружелюбный. Ну, обычно. Большую часть времени. Я не готов поверить его словам. — Может быть, приятели. Какие-нибудь парни из бара, — и тут же я понимаю, что совершил чудовищную ошибку. В самом деле, мне лучше было держать язык за зубами: я ведь всегда придерживался парадигмы золотого молчания. Это что, Дэнни меня заразил своей неуемной болтовней? К сожалению, тот все отлично расслышал. — Из… бара? — кажется, первый раз в жизни мне удается застать его врасплох: на его лице застывает удивление, которое медленно, но верно сменяется подозрением и даже обидой. — Что за… откуда ты вообще… — Случайно зашел туда, — это даже не попытка соврать, просто формальность. Дэнни фыркает. — Ну да. Конечно. Просто случайно зашел пропустить пива. Ты что, следил за мной? — я делаю неопределенное движение головой, которое можно расценивать как согласие — не отрицать же очевидное. И, кажется, испытываю при этом некоторую боязнь. Мне страшно, что Дэнни может рассердиться по-настоящему за такое наглое вторжение в его личное пространство. Хотя раньше он и сам бесконечно вторгался в мое пространство, прикасаясь, наклоняясь через плечо и подмигивая так часто, что одно время я всерьез считал, что он страдает нервным тиком. Но… это было другое. Я знаю, что это было другое. К моему легкому удивлению, Дэнни снова улыбается, и это не натужная улыбка, призванная скрасить напряжение. — Честно говоря, я хотел бы взбеситься, но, кажется, мне это льстит, — нагло заявляет он и некоторое время опять кашляет в сгиб локтя, а потом добавляет: — Поверить не могу, что тебе вдруг стала так интересна моя персона… Неужели моя долгая осада была не напрасной?.. — Я просто беспокоился о тебе, — заявляю я. И, наверное, все этим порчу, потому что это очередной шаг назад — все дальше от признания, которого, наверное, никогда не случится. Но одновременно это и чистая правда, так что я оправдываю себя перед собой. — Беспокоился? — непонятливо переспрашивает тот. — О чем? Я теряюсь, не зная, с чего начать: с той самой аварии, или с того, что поведение Дэнни в целом кажется мне более чем подозрительным в последнее время, или… в итоге я говорю просто: — С тобой что-то происходит, я же вижу, — Дэнни снова хмыкает, и я знаю, что он пытается сказать: неужели ты заметил только сейчас? — Ты ведь напивался зачем-то, — да, он определенно пытается своим взглядом уточнить, нет ли у меня хороших догадок на этот счет. Но он только бормочет: — У нас что, сухой закон? Или ты весь из себя трезвенник? Или я пришел на работу, дыша перегаром? — прежде, чем я успеваю ответить «нет» на все три вопроса, он заканчивает каким-то слабым, почти безжизненным голосом: — Послушай… Если ты так беспокоишься обо мне, то… в общем, я уже готов поехать в приемный покой. Если ты меня туда отвезешь. Он умолкает, и я наконец-то замечаю, что за время нашего короткого разговора он успел раскраснеться еще сильнее, и на его лбу и подбородке теперь блестят капли пота, а еще он все время держит руку у груди, а еще… я запоздало понимаю, что его постоянный кашель вовсе не был попыткой скрыть неловкость.