Этот долгий путь

Дэнни даже не пытается кооперировать, пока я натягиваю на него свитер, так что я беру каждую его руку, одну за другой, и пытаюсь запихнуть в нужные рукава; мне кажется даже, будто он отбивается — но на самом деле просто настолько не владеет своим телом, что в итоге только мешает. Черт, нужно было просто завернуть его в одеяло. К концу процесса я так устаю, что оставляю на нем свои пижамные штаны и тащу вниз. Дэнни отчаянно хватает меня за руку. — Джордж, — умоляюще стонет он. — Пожалуйста, помедленнее. Я не умру в ближайшие минуты, обещаю. Но сломать шею, скатившись с лестницы, могу. — Извини, — я стараюсь взять себя в руки и замедляю шаг. Спасибо и на том, что он вообще может идти, а не то я уже примерялся нести его на руках — и испытывал при этом весьма двойственные ощущения. Посередине пролета он останавливается и часто дышит, прижимая руку к груди. — Шеф убьет меня, да? — морщится он. — Сколько я уже пропустил… и, наверное, снова пропущу… — Ерунда, — я кладу руку ему на спину, и мне кажется, что проступивший пот успел промочить свитер насквозь. И охота ему думать о работе сейчас? Лично для меня работа всегда была способом зарабатывать деньги, не более того. На его месте я давно бы взял больничный без малейшего зазрения совести. — Если он тебя уволит, наш главный офис возьмет в осаду целая небольшая армия постоянных клиентов, — я не удерживаюсь и добавляю: — Может быть, в качестве протестной акции она даже начнет выкрикивать сонеты Шекспира. Наверное, не следовало подкалывать Дэнни этим. Тот смотрит в ответ с какой-то смесью упрека и смущения, но произносит только хриплое: — Спасибо, — и снова принимается спускаться, и я кручусь рядом несколько растерянно, впечатленный фразой о сломанной при падении с лестницы шеей. Но ничего подобного не происходит. Мы благополучно добираемся до моей машины, и я завожу мотор. Дэнни рядом дрожит так сильно, что это, пожалуй, можно принять за начало припадка. — Все-таки нужно было сначала посмотреть в туалете, — вдруг говорит он, и я почти уверен, что это начало бреда: — Чего-чего?! — но я ошибаюсь, он все еще в ясной памяти: — Этого мальчика, Филиппа. Ты был прав, следовало сначала проверить более очевидные места. Просто я… не знаю, почему, но я испугался тогда. — Это я испугался, — ворчу я, — за твой рассудок. Какого лешего ты решил, что тебе непременно нужно осмотреть весь Тауэр под дождем? — Не знаю, — повторяет тот. — Нет никакой причины, — я, конечно же, не уточняю, связано ли это с его… как оказалось, сложными отношениями с родителями. В конце концов, это не мое дело, ведь так? Или же стало моим делом после того, как Дэнни мне все рассказал? Бедняга все-таки не в себе — он наверняка еще пожалеет о своих откровениях. Никогда бы не подумал, что он умеет быть таким скрытным. Прежде мне всегда казалось, что он как открытая книга — весь на ладони, не слишком-то замысловатая личность; но, кажется, я жестоко ошибся. Уж если на то пошло, незамысловат из нас я, и такое определение вовсе не задевает меня… однако в последнее время я не уверен, что соответствую ему, потому что больше не знаю, что чувствую. И не знаю, что должен делать — и что правильно будет сделать. Дэнни рядом кашляет снова. Его глаза закрыты. Уж не знаю, должен ли я сделать это и правильно ли это, но, останавливаясь на светофоре, я прикладываю тыльную сторону пальцев к его щеке. Просто проверяю температуру. И почему-то задерживаю прикосновение до тех пор, пока не загорается зеленый. И только проехав еще немного, я замечаю, что Дэнни глядит на меня не без удивления. — Извини, я, наверное, должен был продолжать притворяться, что в отключке, — говорит он. — Просто… не сумел удержаться. Никак не могу взять в толк, что все это значит. И не до конца уверен, что мне не мерещится в горячечном сне. Понимаешь… понимаешь, не уверен, что, когда в моей голове прояснится, ты не высмеешь меня за такие воспоминания. — Разве что только себя самого, — бормочу я. Дэнни молчит и заговаривает снова, только когда мы уже подъезжаем. — Джордж… — он мнется и смотрит куда-то в сторону. — Ты не… проводишь меня? — Конечно, провожу, — подтверждаю я. — Можно подумать, ты сам дойдешь. — Спасибо. Но я не… только об этом. Я просто подумал… хотел спросить… может, ты подождешь там немного… со мной? — А, — наконец понимаю я. — Ну да. То есть я так и собирался сделать. Конечно, Дэнни, — на самом деле я понятия не имею, что собирался сделать. У меня в голове не было совсем никаких мыслей; но теперь мне все более, чем очевидно. — Я посижу с тобой, пока тебя не примут. И подожду потом. — Последнее уже не обязательно, — говорит Дэнни. — Мне почему-то не кажется, что меня отпустят домой. Просто… я бы не хотел ждать один. — Все хорошо, я буду там, пока тебе не осмотрят, — обещаю я. Дэнни в ответ демонстрирует мне щенячьи глаза. Он кажется чуть более оживленным, чем недавно, но я стараюсь не купиться на это обманчивое впечатление. Я уже знаю, до чего может доводить такая оживленность. Например, до цитирования стихотворений и последующего падения со сцены. — Дэнни, чтение сонетов ведь не входит в программу? — не удерживаюсь я. Плевать. Что-то подсказывает мне, что терять уже почти нечего. Тот, кажется, совсем не удивляется моему вопросу. — Только стандартные фрагменты про то, что весь мир — театр, — говорит он очень серьезно, а потом подмигивает: — Но вообще-то, у меня гибкие программы. Я не рассказываю каждый раз ровно одно и то же. Все зависит от того, кто мой слушатель, если ты понимаешь, о чем я, — все это чертовски напоминает мне старые добрые времена, в которые Дэнни флиртовал со мной напропалую, ничем не подчеркивая глубину своих намерений — и глубину настоящих чувств, которые за ними крылись. — Я не был уверен, что это для меня. — Для кого же еще? — искренне удивляется Дэнни. — Как ты можешь до сих удивляться чему-то подобному? И потом, там не было больше ни одного симпатичного парня. — Я не симпатичный, — возражаю я, но Дэнни ничего не отвечает, пользуясь тем, что пора выходить. Он медленно бредет к главному входу той же самой больницы, где был еще недавно, и выражение его лица уже лишено всякой веселости. Я стряхиваю с себя оцепенение, включаю сигнализацию у машины и спешно догоняю его. И что мне сделать теперь, взять его под локоть? Но он вполне сносно справляется сам, так что я просто снова плетусь рядом, ощущая себя бесполезным. В приемном покое очередь, словно всем приспичило заболеть именно сейчас, в этот самый день и час. Может быть, половину города подкосил недавний ливень. — Подожди здесь. Я сейчас узнаю, когда кто-нибудь освободится, — предлагаю я, но Дэнни ловко ловит меня за рукав и тянет назад. — Не надо, — просит он и кашляет в сгиб локтя. — Все нормально. Я подожду, — кажется, что уже почти ничего не осталось от прежде прыткого, уверенного в себе, даже нагловатого Дэнни. Я не понимаю, что, черт возьми, происходит. Может быть, ему просто слишком плохо, чтобы быть собой. Или чтобы играть свою привычную роль. Я замечаю, как подозрительно блестят его глаза, и мне почему-то ужасно хочется его обнять, но я не делаю этого, потому что сейчас не место, и не время, и я не уверен, что Дэнни нужно это, а еще… я ужасный трус, потому что Дэнни, конечно же, это нужно, но он ничего не просит. — Если меня уволят, — снова начинает он и поправляется, замечая мой взгляд: — То есть, я хочу сказать, пока меня не будет, и тебе дадут нового напарника… Боже, пусть только это будет не Крис. Я понятия не имею, кто такой Крис. Я знаю далеко не всех в нашем агентстве, потому что никогда не интересовался кем-то, кроме тех, с кем имею необходимость взаимодействовать непосредственно. Но нисколько не сомневаюсь, что Дэнни знает имя, фамилию и краткое досье абсолютно всех, включая уборщиков и стажеров. Как, во имя всего святого, из всех этой толпы людей он умудрился выбрать меня? — Не думай об этом, — говорю я. — Крис или нет, это все равно ненадолго. Дэнни вздыхает. — Спасибо. — И мне снова хочется его обнять, и я уверен, что стоит мне еще немного собраться с мыслями… Я уверен, что еще пара минут, и я точно решусь на это — словно это какой-то необыкновенный шаг, на который нужно долго решаться. Но, как назло, и пары минут у меня уже нет: Дэнни наконец-то вызывают, и я остаюсь один.