Этот долгий путь

— Я все еще не соображаю, на что здесь смотреть, — бурчу я, оглядываясь — со всех сторон мой взгляд цепляет только невнятные пятна всех цветов радуги. — Ты просто ничего в этом не понимаешь, — повторяет Дэнни в который раз. Мы стоим в Тейт Модерн, галерее современного искусства, в котором я совершенно не разбираюсь. Я знал это с самого начала — но все равно пошел вместе с Дэнни и его экскурсантами. Просто потому, что слишком к этому привык. Просиживать штаны в автобусе? Неужели раньше я в самом деле предпочитал такое времяпрепровождение? Ах, да. Меня не отстранили, и Дэнни вернулся на работу. Все прекрасно. Почти. Конечно, сейчас мы под особым присмотром, но меня это особенно не беспокоит. Я едва ли рискую снова разбить кому-то нос, а Дэнни, как всегда, сделает все в лучшем виде. Я знаю, что он рад вернуться. Вижу это по его довольному лицу. Я также знаю, что он все еще не в лучшей форме — наверное, именно поэтому в последние дни нас отправляют по разным музеям. Наверное, опасаются, что на природе он снова угодит в какой-нибудь катаклизм. Так что позавчера мы были в национальной галерее, вчера — в музее естествознания, а сегодня… в этом странном месте, полном непонятных картин. — Вон там у кого-то пошла кровь носом прямо на холст, — повторяю я скорее из вредности. — А вот здесь кто-то опрокинул банки с красками. Сразу все. — Это абстрактный импрессионизм, Джордж. Не копирование реальности, а отражение эмоций творца, его отклика на эту реальность, понимаешь? Честно говоря, я не особенно понимаю, но вдруг мне становится почти интересно, а это все еще редкость. — Не знаю, по мне так гораздо приятнее смотреть на деревья, моря всякие, — не удерживаюсь я. — На то, как они на самом деле выглядят. А не как их видит какой-то псих под героином. Дэнни фыркает. Сегодня он выглядит неожиданно — и, я бы сказал, соответствующе месту. Кажется, впервые за долгое время он не напялил надоевший костюм: вместо этого на нем красуется какой-то цветастый свитер, а на шее повязан впечатляющих размеров шарф, придающий ему сходство с сумасшедшим художником. Я уверен, что, будь Дэнни художником, он непременно рисовал бы с натуры. Обнаженных мужчин, разумеется. Эта случайная мысль вызывает у меня смешок — Дэнни подозрительно смотрит, и я говорю: — Ничего. Просто ты забавно выглядишь сегодня. Забыл забрать костюм из химчистки, или это какой-то специальный прием вроде сонетов? — конечно же, я никак не могу оставить в покое эти несчастные сонеты. Дэнни улыбается в ответ. Он снова часто улыбается, это трудно не заметить. — Нет, просто решил, что мне не стоит больше простужаться в ближайшее время, — он рассеянно дергает кисточки своего безумного шарфа. — Надел то, что нашел дома. — Тебе идет, — это задумывается как шутка, но, кажется, я и не шучу. — Нет, правда. Гораздо лучше, чем твои ужасные жилетки и пиджаки. — Дэнни делано возмущается: — Ужасные? Да ты понимаешь в них еще меньше, чем в этих картинах. И так мы снова возвращаемся к живописи. — Нет, ты посмотри вот на это, — я подвожу его к холсту, где намалевано что-то темно-бурое, коричневые пятна на сером фоне. — Что в этом красивого? — Искусство давно не обязано быть красивым или даже эстетичным, — пожимает плечами Дэнни. — Это просто чей-то внутренний мир, уж если на то пошло. — Странный мир какой-то, — не успокаиваюсь я, но Дэнни почему-то не торопится продолжать дискуссию, только наклоняет голову и смотрит куда-то сквозь холст. Ах да, и он больше не улыбается, и я уже начинаю жалеть, что вообще начал все это. Теперь я знаю Дэнни чуть лучше… и мне кажется, что он видит перед собой нечто большее, чем коричневые пятна на сером фоне. Мне неловко, и, хоть он совсем не выглядит печальным сейчас, я вспоминаю его случайные слезы и полупустую упаковку флуоксетина, которую я случайно нашел в ящике его стола, пока искал термометр. Я никогда не заговаривал с ним об этом, потому что до сих пор уверен, что это не мое дело; но одновременно с этим иногда мне кажется, что теперь все-таки и мое тоже. Так что я беру его за локоть и отвожу в сторону — туда, где невнятные пятна на стенах ярче и выглядят повеселее. — А вот это что? — я тыкаю пальцев в картину, выглядящую как нагромождение всех оттенков красного с легкими вкраплениями сирени. Дэнни упрямо качает головой. — Нет, ты не можешь сказать так прямо. Ты должен знать, что хотел сказать тот, кто нарисовал это, нужен контекст, или… — он склоняет голову. — Можешь придумать сам. Это может быть гнев. Ярость. Или страсть. И немного нежности, вот здесь, — он проводит пальцем поверх сиреневых всплесков. Я смотрю на него как на сумасшедшего. — Ты сам-то веришь в то, что сейчас говоришь? Или еще никак не отошел от своей экскурсии? Сейчас никто тебя не слышит, можешь сказать мне честно. Ведь это все полный бред, да? Кто-то договорился пошутить и создал для этого целый музей? Дэнни шутливо пихает меня локтем в бок. Или не очень шутливо, но у него просто еще слишком мало сил. — Нет, я верю в то, что говорю. Правда, — произносит он. — Можешь считать меня идиотом, если хочешь. — Нет, я так не считаю, — я иду на попятную, потому что не хочу ссориться с Дэнни, и потому что, разумеется, не считаю его недалеким восторженным дурачком, как, может быть, считал когда-то раньше… Но, как показывает время, из нас двоих порой я нуждаюсь в том, чтобы мне раскрыли глаза. Так что я изо всех сил таращусь этими самыми глазами на холст в тщетных попытках почувствовать хоть что-нибудь. В конце концов Дэнни проникается моим старанием и толкает меня уже почти нежно. — Ладно, послушай, я не буду думать о тебе плохо из-за того, что тебе не нравится современное искусство, — хихикает он. — Правда, не морочь себе голову. — Ну уж нет, теперь буду морочить, — упорствую я. — Что, говоришь, здесь нужно отыскать? Страсть с примесью нежности, да? Я поворачиваю голову, ожидая увидеть смешливое лицо Дэнни, но вместо этого натыкаюсь на его губы. Ну, как натыкаюсь… я не отстраняюсь, а значит, это уже не считается за случайность. Я не раз видел целующиеся парочки в музее живописи и каждый раз хмыкал про себя — неужели они так вдохновились искусством, что полезли друг к другу прямо в общественном месте? Я закатывал глаза и отворачивался… и сейчас очень надеюсь, что все вокруг поступают так же. Мне не хочется думать, что сейчас за нами кто-то наблюдает. …И, конечно же, сзади раздается негромкое покашливание. Я быстро оборачиваюсь, ожидая увидеть смотрителя зала… но снова ошибаюсь — все гораздо хуже. На нас смотрит миссис Флоренс, и одному черту известно, как давно она уже тут стоит. — Ой, кажется, свободное время вышло, — невинно говорит Дэнни. У меня дергается глаз. А миссис Флоренс почему-то расплывается в улыбке. — Ничего страшного, дорогой, я скажу остальным, что обязательно стоит заглянуть в магазин сувениров. Кажется, я заметила там очаровательные открытки. — Ну вот, мы снова одни, — говорит мне Дэнни через минуту, как будто вокруг не шастают толпы желающих насладиться абстрактным кубизмом, или что тут вообще есть. Я качаю головой. — Прости, я все-таки предпочел бы остаться по-настоящему наедине, — я надеюсь, он не обижается на меня. Он должен понимать, что для меня все это и так… уже чересчур, а еще и целая куча свидетелей… — Хорошо, я это запомню, — Дэнни подмигивает. — Тогда повторим как-нибудь потом. Я мог бы пошутить, что это звучит угрожающе, но на самом деле я не испуган. Даже несмотря на то, что это был мой первый поцелуй с мужчиной — на глазах у сотни людей. И несмотря на то, что это был, в общем-то, мой первый поцелуй впервые со студенческих времен. К счастью, мой обычный настрой в этот раз идет мне на пользу. Может быть, флегматика Джорджа и трудно сподвигнуть на что-то новое, но зато потом он не склонен слишком долго рефлексировать по этому поводу. Раз так вышло, значит, пусть так оно и будет. Кажется, я не против.