Над Луаньцзан светла луна

      На то, чтобы на самом деле проговорить все извинения и признания, у Дракона и Феникса ушел остаток дня. Они краснели (несмотря на то, чем занимались буквально после пробуждения), заикались, мямлили, ошибались в словах... Вэнь Нин закатывал глаза — с каждым разом это действие его мертвое тело выполняло все лучше, — и громким шепотом объяснял А-Юаню, что его папы — не глупые, просто их никто не научил правильно говорить друг с другом. От подобных ремарок Дракон и Феникс заикались и мямлили еще больше.       Оставайся Вэнь Нин самим собой, он бы в жизни ничего подобного не сказал. Но теперь в нем жила память сестры, он знал, что бы подумала и сказала она, и это помогало. Он почти смог рассмеяться, глядя на эту влюбленную парочку, что украдкой пыталась держаться за руки под прикрытием рукавов.       О! Ревнивый до ужаса Дракон заставил своего Феникса одеться. Не в полный ханьфу, конечно, а хотя бы накинуть и подпоясать дасюшен, спешно переделанный так, чтобы в разрезы на спине пролезли крылья. Дасюшен был из гусуланьского шелка, что Феникса раздражало, похоже, не носить Дракону белые шелка никогда. Ну, или белое его раздражало только в отношении себя, Вэнь Нин пока не понял. Зато понял, что им предстоит купить в Илине, когда разживутся хоть какими-то деньгами: ткани, нитки, иглы, вот это все. Тем более действительно нужные вещи, ведь крохе А-Лину тоже скоро понадобятся рубашонки и штанишки. И разжиться всем этим нужно до конца лета, потому что осень и зима в Илине гораздо холоднее даже чем в Гусу. Дождавшись, пока эти двое утихнут, вроде бы признав свою вину и выяснив ее меру, степень и глубину, простят друг друга ныне и присно и во веки веков, и подобрался поближе.       — Байлун, Хэйфэн, этот Вэнь бесконечно рад за вас. Позвольте принести вам свои искренние поздравления. А теперь — к делу. Лето не бесконечно, зимой в пещере зверски холодно. Но жить где-то кроме Луаньцзан ни вам, ни нам невозможно: достанут если и не нападениями, то поклонением точно. Нужно обустраиваться. Может ли этот Вэнь просить вашей помощи?       Цюнлинь прекрасно видел ту особую, расчетливую искорку, что промелькнула в глазах Феникса. Он такие взгляды на себе уже ловил не раз и каждое мгновение ждал подвоха, иначе не сказать. Но что бы Феникс ни задумал в отношении него, это могло подождать. О чем он и сообщил, бестрепетно глядя в мгновенно оттаявшие и смеющиеся серые глаза.       — Ай-я, А-Нин, ты прав. Но что же нам нужно сделать?       — Мгм? — поддержал его привычным хмыканьем с десятью тысячами оттенков Дракон.       — Несколько задумок у меня есть. Я сейчас вам все расскажу!       

***

      Конечно, они могли бы ограничиться теплой одеждой, одеялами и какой-никакой дверью на входе в Фу-Мо. Но пещера ведь на самом деле была огромна: они жили, можно сказать, в преддверии, за этим залом следовала целая анфилада, в одном из которых зеркально блестело Кровавое озеро (просто озеро, в которое выходила жила железной руды), в другой стороне по гематитовым колоннам с тихим звоном, перешептыванием и плеском стекали тонкие струйки и капли просачивающейся откуда-то с вершины горы воды. Причем, днем водопад смолкал, а в жаркие дни и вовсе пересыхал, так что зависел он явно от количества выпавшей росы и дождя. Была Зала Сияния: сплошь в прозрачном «льду» из множества кристаллов белых и прозрачных, с сероватым оттенком и вовсе коричнево-черных. Если б не пропитавшая эти земли тьма, Луаньцзан бы стал одним из рудников Цзянху: здесь соседствовали железо и киноварь, а где киноварь, там всегда и золото. У подножия пика Лунсы нужно было искать выходы жилы, если повезет, но не разорваться же бедному Вэнь Нину было? Пока Дракон и Феникс «под присмотром» А-Юаня перебирали камешки и вообще больше прятались от ребенка, чтоб нацеловаться, Цюнлинь занимался разведкой пещер и составлением карты. А после этого все вместе выбирали лучшие места, чтоб и не слишком далеко, и не особо близко к выходу, и трещин в потолке поменьше, чтоб сквозняк тепло не выдувал, но они есть и можно соорудить дымоход. И совсем уж потом, проверив все, что можно, Феникс начал действовать. Оплавлял стены, скрепляя породу, вместе с Драконом складывал из обломков колонны, и тоже сплавлял, укрепляя своды. Выплавлял ложа и ниши, обжигал сложенные А-Нином и Драконом дымоходы, выравнивал полы и стены. В итоге получилось этакое маленькое поместье: первая пещера, переделанная в залу приемов, ведь все прекрасно понимали, что рано или поздно к двум полубогам все равно потянутся люди, если и не для того, чтоб испросить благословения (хотя бы у Дракона, оставшегося светлым существом), то для жалоб и просьб о каре неугодных (а это уже скорее к Темному Фениксу); далее коридор вел в настоящее преддверие, практически чженфан, откуда можно было пройти во внутренние залы и спальные покои, в кухонную пещеру, где хранились теперь все припасы и часть дров. Спальных покоев устроили целых пять, имея в виду взросление детей и возможных гостей, хотя Вэй Ин, к примеру, совсем не мог представить, что кто-то захочет прибыть на Луаньцзан «в гости» после того, как он так старательно запугивал Великие ордена. Кому являться? Лань Сичэню? Этого он первым не пустит на порог, хотя, наверное, Лань Чжань и захотел бы с ним увидеться...       Вместо того, чтобы гадать и накручивать себя, как это сделал бы раньше, он оставил недописанный талисман и отправился искать возлюбленного, чтобы спросить прямо. Дракон обнаружился мирно спящим в детской. В истинном виде.       Феникс застыл, словно скованный заклятьем, во все глаза рассматривая мощное белое тело, покрытое льдисто сверкающей чешуей, с белоснежной гривой, переходящей в острые шипы вдоль спины и трогательную пушистую кисточку на кончике хвоста. Крупная тяжелая голова была увенчана стальными рогами, которые лишь в полуформе принимали вид нежных бархатных рожек, созданных для поцелуев и ласк. Полуформа для того и существовала, чтобы возлюбленные могли тесно взаимодействовать и заниматься парным совершенствованием. Острые когти на мощных, но коротких лапах так же отблескивали полированной сталью, толстые, но весьма чувствительные усы трепетали, не касаясь пола: Дракон проснулся, но делал вид, что спит. Вэй Ин подавил смешок, решив не говорить, что именно выдало его. Вместо этого он сел у головы и мягко погладил нос, покрытый мелкой, словно бисер, чешуей. Почесал основание самого первого уса, тронул пальцами густые, словно зимний иней, ресницы, погладил скулу.       — Проснись, А-Чжань, Байлун, проснись.       Дракон почти сразу распахнул уже не сонные глаза, и Вэй Ин судорожно вздохнул, потряс головой: на какой-то миг ему показалось... В лазурной вспышке Дракон принял свой человеческий облик, крепко, до боли в плечах и ребрах, обнял.       — Все хорошо, Вэй Ин. Я не спал, я с тобой. Что-то случилось?       Переборов себя, Феникс поманил его к выходу из детской, потом и вовсе из пещеры, под сень древней яблони.       — Я хотел спросить: желаешь ли ты видеть брата? Если вдруг он явится к Луаньцзан...       Помолчали, Вэй Ин всматривался в лицо своего Дракона, отмечая, что теперь, после пробуждения духа полубога целиком, оно более не выглядит замороженной маской, черты стали подвижнее, хотя все равно эмоции на нем отражаются мало. Но вот сейчас он видел тень тяжкого раздумья, горечи и душевной боли, и потому прижался к плечу головой, приластился, обнимая и руками, и крыльями.       — В ближайшее время я точно никого из клана видеть не захочу, — чуть слышно ответил Лань Чжань. — А потом... Посмотрим.       Вэй Ин знал, что он пока не может простить брату пренебрежение своей просьбой позаботиться о Вэнь Юане. То, как обращались с ни в чем не повинным ребенком, шпыняя и наказывая даже за то, в чем тот не был виновен. За себя и свои раны он уже даже не думал, об этом они поговорили еще в первый день. В том, что их вообще нанесли, Вэй Ин считал виновным себя, и сам же все исправил. Шрамов на безупречно-белой спине Дракона больше не было, вину можно было отпустить, не тащить ее из прошлой жизни в новую. Это было их обоюдное решение, обдуманное вместе, выстраданное, можно сказать: все, что было в прошлом, там и оставить. Все, кроме их любви.       — Сянь-гэгэ? Папа? — из пещеры выбрался сонный А-Юань, и Вэй Ин привстал, протягивая ему руки, поймал в объятия.       — Моя редисочка, как тебе спалось? А-Лин не проснулся?       — Братик спит. Мне ничего не снилось, — малыш надулся, — ты обещал, что приснится сказка, а я ничего не видел.       — О, прости, А-Юань, должно быть, твой Сянь-гэгэ плохо старался. Этой ночью, обещаю, я постараюсь получше. А теперь идем-ка умываться и кушать.       — Я хочу с папой.       Вэй Ин надулся:       — Вот почему Лань Чжаня ты называешь папой, а как же я?       Дракон прятал улыбку и смотрел с нежностью на них, и Вэй Ин знал, что он вспоминает почти такой же спор, который А-Юань забыл после лихорадки. Он вообще очень многое забыл и самого Вэй Ина вспомнил, только увидев в его руках флейту и услышав, как тот играет ему и А-Лину колыбельную, выученную у бабули Вэнь. И хорошо, что он не помнил, как умирающие от ужаса и усталости люди спускались с горы, преследуемые по пятам заклинателями в лиловом и золотом, и как бабуля прятала его в дупле, наказывая крепко зажмуриться, закрыть ушки и молчать.       — А ты мой любимый гэгэ, — упрямо, совсем как его тетушка Цин, нахмурил бровки мальчик.       — Как скажешь, редисочка, как скажешь, — Вэй Ин подхватил его на руки, скрывая набежавшие на глаза слезы. — Но все-таки идем. Папа пойдет следом.       

***

      Клан Лань мало кому открывал свои тайны. То, что его адепты при должной тренировке могут чувствовать металл и воздух, как элементы, никогда не выносилось на всеобщее обозрение, да и в самом клане проверку на предрасположенность к власти над стихиями проводили тихо, в форме одной из медитаций, а с учеников брали клятву о неразглашении сути уроков, которые им давали старейшины. Лань Ванцзи тоже прошел испытание, и его результат, как он понимал только теперь, определил всю его дальнейшую жизнь. Свою первую клановую ленту он получил уже с наложенным на нее заклятьем подавления сути. На Дракона надели узду и заковали в цепи.       Несмотря на это, его все же учили управлять металлами и воздухом, так что после полного преображения отыскать и золото, и серебро, и прочие металлы, которых на Луаньцзан было на самом деле множество, труда не составило. Как и вывести их на поверхность, как и переплавить в слитки, очищая от тьмы. Какими глазами смотрели на мешок со слитками что Вэй Ин, что Вэнь Нин!       — Так мы что же, богаты? — Феникс быстро отошел от потрясения, мечтательно сощурился: — Хочу вина! И чего-нибудь такого острого, чтоб пробрало до самого желудка!       Ванцзи только кивнул, про себя подумав, что первым же делом он купит не вино, а ханьфу для всех троих. У А-Нина от одежды остались одни лохмотья, ведь мертвец не чувствует, что цепляется за что-то и рвет ткань. У Вэй Ина и вовсе одежды не было с момента перерождения, и он видел, как неприятен Темному Фениксу гусуланьский шелк, расшитый светлыми заклятьями. Но тот терпел, не говоря ни слова, и Ванцзи хотелось его отругать: перед кем тут терпеть, зачем? Ну разве бы он не понял? Да, он ревновал, хотелось завернуть Вэй Ина в сотню слоев, чтоб никто не смел видеть его совершенную красоту. Но с «не видеть» он опоздал, Вэнь Нин вообще целитель и мертвец, а ради детей можно и в золотом шелке походить. Единственное, что останавливало Ванцзи от того, чтоб сорвать с Вэй Ина белый дасюшен, это необходимость идти в Илин в человеческом виде и одетыми.       Но прежде чем куда-то идти, тем паче всем вместе, следовало привести в порядок Вэнь Нина. Ванцзи признавал, что затея чрезвычайно рискованная, и от слитой воедино силы двух полубогов бедного мертвеца может просто разорвать, а не оживить. Признавал и то, что, если все получится, к живому юноше он будет ревновать возлюбленного с силой тысячи солнц, и дело было не в собственной неуверенности или недоверии к партнеру, нет, но в чем именно — он пока еще не понял. Придется смирить свои чувства. Ради Вэй Ина, ради детей он сделает все.       

***

      Они не один и не два раза перепроверили ритуал, печати и согласование своих действий. Вэй Ин не был уверен в том, что все сработает так, как нужно, не был уверен, что Вэнь Нин в итоге станет живым, а не превратится в какой-то новый вид нежити. В этот раз он никому ничего не обещал, и потому должен был быть спокоен, но он нервничал и наматывал круги по пещере, в сотый раз рассматривая начерченный сигил, выверяя каждый символ, осматривая избранные элементы, бегая менять, придирчиво выбирая лучшую ветку, слиток металла или камешек.       — Вэй Ин, остановись. Солнце уже почти в зените, пора начинать, — сказал поймавший его за плечи Лань Чжань, и он судорожно кивнул, развернул и сложил крылья.       — А-Нин, вставай в центр. Помнишь, о чем мы говорили? Ты должен собрать все свое желание жить, снова дышать, чувствовать...       — Сянь-гэгэ, я все помню, — с трудом растянул губы в улыбке мертвец. — Все будет хорошо.       Вэй Ин глубоко вдохнул, призвал Чэньцин и шагнул на свое место на сигиле. Лань Ванцзи встал на свое, призвал цинь и занес руки над струнами. Луч солнца, пройдя через дыру в потолке, упал на вычерченный символ, и с первыми звуками линии из киновари, мела, крови, древесного угля и веток, золотой и серебряной крошки засверкали своими цветами, вычерчивая словно бы клетку из прозрачных плоскостей, в которой заклубились багровая дымка и белый туман. Первой было сначала намного больше, но чем пронзительнее становилась песнь Чэньцин, тем больше темной ци истекало из тела мертвеца и рассеивалось. Чем громче звучали струны циня, тем ярче сияла мириадами искр полупрозрачная светлая ци, впитываясь в сероватую кожу, испещренную темными венами, тем светлее она становилась, обретая близкий к живому цвет и фактуру, наливались блеском тусклые волосы, бледнели и истончались черные когти на руках и ногах. Все ярче становились линии печати, пока не скрыли лютого мертвеца полностью, а потом с золотистой вспышкой рассеялись, исчезли, не оставив и следа от сигила. Там, где он был нарисован и выложен, теперь пол ровным слоем покрывала похожая на пепел пыль, а в центре, заходясь в кашле пополам с криком, извивался девятнадцатилетний юноша, такой, каким он был в момент своей смерти.       Вэй Ин схватил его за плечи, удерживая, кивнул Лань Чжаню:       — Проверь золотое ядро.       Несколько долгих мяо Дракон вслушивался в ток крови и прогонял свою ци по меридианам воскрешенного, после чего поднял голову и удивленно округлил глаза:       — Оно есть! Вэй Ин, оно действительно есть!       Слез Феникс удержать не сумел.       Они сделали это.       «Вэнь Цин, видишь ли? Я сдержал свое слово. Мы вернули твоему брату жизнь, настоящую, а не ее извращенное тьмой подобие. А-Юань теперь не будет совсем-совсем последним из Вэнь. Видишь, цзе-цзе?»       Вэй Ин знал, что ее душа уже ушла на перерождение, но все равно мысленно обращался к ней. Он опоздал, но выполнил взятое на себя обязательство. Лучше уж поздно, чем никогда вообще.       Он сидел рядом с любимым Драконом, гладил по перепутанным грязным волосам успокаивающегося Вэнь Нина и не вытирал слез, катившихся и катившихся по щекам.       

***

      Илин жил своей жизнью маленького городка, шумел народом на улицах, зазывалами у дверей лавок, завсегдатаями в питейных заведениях и чайных, оглушал с отвычки запахами, цветами и толчеей. На двух даочжанов в белых одеждах обращали внимание только тогда, когда те подходили к прилавкам, выбирая товар, да складывали его в большие заплечные корзины. Но хозяин лавки готового платья в первую очередь заметил странность в том, как были одеты эти двое. Словно им пришлось поделить одно ханьфу на двоих. Да и сапоги на том, что кутался в великоватый ему дасюшен, были явно не по ноге. Он вышел из лавки и осмелился привлечь их внимание, зазывая к себе, мысленно перебирая свой ассортимент. Было ведь у него что-то белое, было! Но даочжаны, переглянувшись, белое отвергли.       — Нет ли у тебя, хозяин, чего-то алого, а лучше — багряного, да чтоб с черной каймой или вышивкой? — прищурился тот, что был в дасюшене. — Страсть как не хочу больше белое да черное носить.       Его молчаливый товарищ указал на темно-синее ханьфу с расшивкой серебром. Накупили они и прочих вещей, а заказали еще больше, в том числе и детские одежки, и хозяин лавки, почтенный Му, лишь радовался, глядя на сегодняшнюю выручку. На радостях посоветовал он столь щедрым покупателям лучшую сапожную мастерскую, что держал его старый друг, пообещал, что заказ будет готов уже через пару дней: все соберет, а что не готово — то дошьет. На том и проводил тут же, в лавке, и переодевшихся даосов.       — Надоело в черном ходить? — позволил себе высказать удивление Ванцзи.       — Может, потом снова оденусь в черное, — беспечно рассмеялся Вэй Ин. — А пока... Разве мне не идет?       Он покрутился, показывая себя во всей красе, и Ванцзи сглотнул, с трудом удержав человеческий облик: хотелось обернуться прямо тут и унести этого несносного Феникса, словно в закат облачившегося, на гору, растерзать там этот алый шелк, обнажая...       — Вэй Ин прекрасен, что бы ни носил, — он шагнул ближе, еще ближе, наклонился к уху возлюбленного и прорычал на выдохе: — Но безо всего — еще прекраснее.       Вэй Ин что-то тихо пискнул, закрывая руками заалевшее лицо.       — Бесстыдник! Вот так мне это говорить, при всем народе, на улице! Ах, Лань Чжань, да ведь это же меня называли самым бесстыжим юношей нашего поколения!       — Справедливо ли, — сощурился Дракон, — если даже твой первый поцелуй украл я?       Вэй Ин остановился так резко, что едва не упал.       — Т-ты?       — Байфэн, мой Феникс. И я больше не сожалею о сделанном.       Вэй Ин словно бы неверяще покачал головой и рассмеялся, снова прикрывая горящее лицо руками.       — Лань Чжань, Лань Чжань! Воистину, ты такой бесстыдник, и это я, я тебя таким сделал!       — Мгм, — внешне невозмутимо согласился Ванцзи, и только покрасневшие уши выдавали его.