Над Луаньцзан светла луна

      Тринадцать лет после сожжения Цзиньлин Тай              У подножия горы Луаньцзан, там, где мрачная высокая стена с шиши прерывалась каменной башней без врат или иного прохода, был сложен алтарь. Камни, что его составляли, были разными — темными, светлыми, всех оттенков и размеров, но подобраны так, чтобы сложиться идеально-ровно, образуя тумбу под тяжелой плитой из луаньцзанского гематита. Размер алтаря был достаточно скромен, чтобы именно на нем умещались чаши с благовониями, искусной резьбы два подсвечника с толстыми красными свечами, два чеканных серебряных блюда для подношений и четыре фигурки, деревянные, ярко раскрашенные, похожие больше на детские игрушки, чем на символы поклонения.       Спешившись, он подошел ближе, без удивления глядя на почти пустые блюда на алтаре, в то время как рядом с алтарем стояли корзины, полные даров. В одном из них сиротливо подкатилось к краю небольшое краснобокое яблочко, да еще и с червивинкой-болячкой посреди желтого пятнышка. В другом мягко сияла и переливалась в полумраке святилища огромная голубовато-белая жемчужина. Это в самом деле были дары, только не людей — божествам, а наоборот.       Яблоко от Феникса — коварный, жестокий дар. Один кусочек способен поднять смертельно больного или раненого, добавить пять лет жизни дряхлому старику, гарантировать счастливое разрешение от бремени любой женщине, даже самой хрупкой и болезненной, и рождение здорового ребенка. Но лишь в том случае, если с алтаря этот дар забирает кто-то, способный без малейшего сожаления, без тени мысли отдать его нуждающемуся. Если же взять дар Хэйфэна для себя или хоть на миг пожалеть о своем поступке, вся целительная сила превращается в яд, смертоносный и медленный, но не имеющий противоядия, кроме слезы самого Феникса.       Он знал, что самым первым подобный дар получил Не Хуайсан. После того страшного Совета в Буцзинши, где Хэйфэн показал всему заклинательскому миру, что он может сотворить и сотворит с каждым, кто покусится на его близких, семью, наследник Не в самом деле приехал в Илин. Говорили, что он был и рад увидеться со старым другом, познакомиться поближе с его супругом и детьми, и печален: искажение ци все так же подтачивало силы и жизнь его старшего брата, Не Минцзюэ. Говорили, что он привез с собой лучшее вино Цзянху — «Улыбку Императора», а когда собирался назад, Феникс пошарил в рукаве и бросил ему неказистое маленькое яблоко:       — Не-сюн, если хочешь, чтоб брат поправился, накорми его яблочком.       Глава Не поправился, и очень быстро, уже через два дня после возвращения младшего брата домой снова поднялся со смертного ложа и более от искажения ци не страдал. Это было правдой: глава Не спустя три года после того женился, теперь счастливо воспитывает двоих сорванцов-наследников и требует женитьбы от брата, который сбегает от него в дальние приморские гарнизоны или... сюда, на проклятую гору.       Драконья жемчужина тоже была даром с подвохом. Ее нельзя было взять для себя, только передать в дар кому-то. Она приносила достаток и изобилие, но если пренебречь установленным Байлуном законом, тот, кто брал жемчужину с алтаря для себя, очень скоро терял все материальные блага, разорялся и лишался дома.       Вот и лежали дары коварных полубогов на алтаре, сложенном из камней, которые были вынуты из стен храма предков каждого клана Цзянху. Этот алтарь был их своеобразной клятвой не пытаться навредить ни самим Хэйфэну и Байлуну, ни их подопечным, ни тем, кого они обласкали своим вниманием.       Он зажег благовония — свои, вынутые из цянькуня, с ароматом лотосов. Опустил в еще полупустую корзину несколько лотосовых корней и завернутые в промасленную бумагу свиные ребрышки. Постоял и протянул руку к яблоку. У него не было никого, кому требовалось бы немедленное исцеление. Не было и желания облагодетельствовать кого-то чужого. Этот дар он хотел взять для себя, только и исключительно, зная, чем это грозит, и принимая это.       — Трусливая попытка сбежать, глава Цзян? — раздалось за спиной, исполненное насмешливого яда. — Как не стыдно! Шицзе была бы глубоко разочарована, а госпожа Юй — в ярости.       Цзян Ваньинь обернулся, так и не коснувшись плода. Молча, жадно и тоскливо оглядел говорившего, ища изменения и не находя их, как не находил все эти годы, встречая на советах. Хэйфэн — Вэй Ин — оставался все таким же юным, настоящий бессмертный Феникс, тогда как сам Ваньинь менялся, взрослея.       — Я устал, — скупо обронил он.       — Не городи чуши. Устал он! Неужели женился, заимел и вырастил достойного наследника клана?       — Ты знаешь, что нет.       — Знаю. Бери корзину и идем, — Вэй Ин и сам подхватил одну, вскинул на плечо, ничуть не заботясь о том, что грубо сплетенная лоза может повредить тонкий шелк его легких, домашних одежд.       Цзян Ваньиню хотелось сказать, что тот все такой же бесстыдник, каким и был. Хотелось выругаться и яростно запротестовать, что никуда он не пойдет. Он привычно уже подавил порыв, потому что все это было неправдой, и явился к Луаньцзан он именно затем, чтобы увидеть Феникса и вымолить у него право видеться с сыном сестры. Молча поднял вторую корзину и пошел за Вэй Ином, сверля его спину взглядом.       — Так и будешь молчать?       — Твоими стараниями я молчу большую часть этих лет, — почти бесстрастно.       Феникс рассмеялся звонко и с искренним весельем, оглянулся, блестя зубами в широкой усмешке:       — Орден Юньмэн Цзян должен мне молитвы возносить за каждое мгновение твоего молчания, Цзян Ваньинь.       В глубине души он был с этим согласен. За годы, прошедшие с того момента, как Хэйфэн наложил на него свое заклятье, Ваньинь научился сдерживать свои злобные порывы и держать язык за зубами. Это довольно серьезно и — к его собственному тогдашнему негодованию — положительно сказалось как на его личной, так и на репутации ордена. Молодого главу перестали называть за глаза щенком, не знающим цены слову, потому что как раз он ее теперь знал: стоило лишь раз сорваться, и в даньтянь словно вонзились острые когти, добираясь до золотого ядра. Ему потребовались годы на то, чтобы принять тот факт, что это самое ядро принадлежало человеку, который когда-то был ему названным братом. Человеку, который отдал ему, клану, ордену, всему миру заклинателей все, что имел, был готов отдать свою жизнь... За это время он столько раз думал: а что он мог бы изменить, получи он шанс вернуться в прошлое? Сначала все, что ему приходило в голову — способы уничтожения проклятого Феникса. Но ярость с течением времени улеглась, а разум начал работать. И уже совсем другие мысли точили его сердце: мог бы он стать лучшим братом? Лучшим другом? Лучшим главой? И когда ответы — «Да, мог бы» — были найдены, вина и сожаления стали ядом более страшным, нежели ярость и ненависть. За те двенадцать лет, что существовал клан Лунфэн, он молчаливо поддерживал его, если видел, что поддержка нужна, на Советах. С горечью следил за тем, как крепнет дружба между Цинхэ Не и Илин Лунфэн, как с откровенной радостью Не Хуайсан обнимает уже обоих и принимает ответные объятия, как позволяет себе усмехнуться им Не Минцзюэ... И понимал, что ему второго шанса не дадут. Слишком страшно было его преступление, такое не забыть и не простить. Холодный формальный поклон — вот и все, чего он удостаивался все эти годы.       Он приехал сюда действительно не за тем, чтобы свести счеты с жизнью. Это было мгновение слабости, и теперь Ваньинь был благодарен Вэй Ину за своевременное появление. Наверняка у полубогов были свои способы отслеживать тех, кто приходит в святилище, мало ли зачем.       — Ты позволишь мне увидеть Цзинь Лина? — спросил, даже не надеясь на положительный ответ. В конце концов, он помнил обещание Феникса.       — Я не буду запрещать ему, если он пожелает тебя видеть, — равнодушно повел свободным плечом Вэй Ин. — Если же нет, значит, нет.       Тропа вилась среди скал и тумана, пока не вывела на то самое плато, где много лет назад Феникс уничтожил Цзыдянь и сломал ему руку и пять ребер. Тогда он видел чахлые древние яблони, похожие на скрюченные руки скелетов. Сейчас Ваньинь видел ухоженные, разросшиеся, ярко зеленеющие могучими кронами с многочисленной завязью плодов, деревья, видел вымощенную камнем тропу и фонарики, по дневному времени потухшие, покачивающиеся от легкого ветерка на ветках. Сейчас ему было позволено шагнуть на эту тропу и пройти по ней, рассматривая грядки с травами, расположившиеся между деревьев, качели, привязанные к толстым ветвям, детей, играющих рядом с ними, взрослых адептов, снующих по тропинкам, не обращая особого внимания на одного из глав и его гостя. Глядя на стену, пояс туманов и иллюзию мрачных безжизненных гор, видимую от подножия, никто бы даже не догадался, что Луаньцзан уже давно не выглядит, как мертвая, изувеченная темной энергией земля. Что здесь живут, выращивают лекарственные травы, сажают редис и ямс, играют свадьбы и рожают детей. Учат заклинательству и целительству, пишут книги с самым подробным и полным описанием монстров, духов и тварей... Луаньцзан выглядел, как самая обычная резиденция небольшого клана, разве что павильонов было маловато. Но это объяснялось просто: само жилое поместье пряталось в горе, снаружи были только учебные классы — для занятий в теплое время года, тренировочные полигоны и многочисленные беседки. К одной такой Вэй Ин и свернул, прежде отдав корзины двум молоденьким адептам, утащившим подношения на кухню или куда там.       Даже издали было видно, что стол в беседке завален кучей книг и бамбуковых свитков, над которыми страдал подросток, то и дело дергая себя за роскошный длинный хвост, затянутый на макушке алой ленточкой. И хотя одет он был в форму Лунфэн в цветах цин, на миг Ваньиню примерещилось черно-серое с алой отделкой ханьфу. И лишь после приметил золотистый шелк рукавов, выглядывающих из-под пао, и лиловую кисть с резным нефритовым лотосом на рукояти Суйхуа, лежащего рядом с подростком.       — Ты...       — Он — Цзинь, но о том, откуда его мать, тоже не забывает, — усмехнулся Вэй Ин. И позвал: — А-Лин, сынок. Оторвись от урока.       Мальчишка с такой готовностью вскочил, что против воли Ваньиню стало смешно. А потом — больно, когда Цзинь Лин — Жулань, он помнил, какое имя дал ему Вэй Ин, — бросившись на голос приемного отца, остановился в трех шагах и с недоумением, как-то очень быстро переросшим в неприязнь, зыркнул на него из-под непослушной челки.       — Что он тут делает?       — Цзинь Жулань, приличия, — осадил подростка Вэй Ин.       — Прошу прощения, — процедил мальчишка, формально кланяясь и старательно не глядя на Цзян Ваньиня.       — Брат твоей матушки приехал с тобой увидеться.       — А что так скоро-то? Приезжал бы тогда на мою свадьбу!       — А-Лин... Иногда мне кажется, что от отца ты взял куда больше, чем от моей шицзе.       — Ну папа! Я что, должен кинуться с распростертыми объятиями к человеку, который убил родичей моего брата?!       Вэй Ин вздохнул и подошел к нему, обнимая, закрывая вздрагивающие от гневного озноба плечи широкими рукавами.       — Ты ничего не должен, мой маленький лотос. Если не хочешь — никто тебя не заставит. Но он мог бы рассказать тебе о матушке больше...       — Мне достаточно твоих рассказов, папа. Я... я могу идти? Сычжуй ждет меня на тренировочном поле.       — Иди, сынок.       Вэй Ин повернулся к Ваньиню только тогда, когда Цзинь Лин умчался, похожий на жеребенка со своим хвостом и длинными, подростково-нескладными ногами и руками. Молча посмотрел на то, как глава Цзян комкает у горла ворот, и в глазах его не было ни жалости, ни тепла, ни сочувствия. Ваньинь, сложив руки в подобающем жесте, поклонился, развернулся и пошел прочь. Мутная пелена непролившихся слез застилала ему глаза, а сердце билось в груди слишком тяжело и больно. Но он понимал: это его кара. И нести ему ее груз до конца дней. Или до того момента, когда сыновья Вэй Ина вырастут и, может быть, смогут как-то простить... Хотя такое не прощается. Кровь невинных, пролитая по его приказу, разделила их навсегда. Потому что Вэнь Сычжуй Цзинь Жуланю намного ближе и роднее кого бы то ни было, пусть меж ними нет ни капли общей крови. Потому что они... братья.              — Все хорошо, Вэй Ин?       — Да, гэгэ. Теперь все хорошо.              

Дни сплетаются в годы, сквозь пальцы текут, как вода.       Сыновья подрастают и крепнут как юные сосны.       Под крылом твоим темным остаться бы им навсегда,       Но мальчишки упрямы, смелы, как и ты — совершенно несносны.       Сны сплетаются с явью в узорчатый жизненный шелк,       Алой нитью в нем вышита правда простая одна:       Ты со мною, ты жив, ты любим, значит, все хорошо.       Над горой Луаньцзан так светла и прекрасна Луна.