Да, мисс Блэк?

Утро приходит слишком быстро. Кассиопея выныривает из тяжелого, вязкого сна от пронзительного писка прямо над ухом. Несколько секунд она отчаянно цепляется за остатки забытья, пытаясь притвориться, будто ничего не слышит, будто все произошедшее вчера было лишь дурным кошмаром, но назойливое бормотание не прекращается. Домовик. Разумеется. Девушка резко распахивает глаза и недовольно косится на застывшего возле кровати эльфа. Тот тут же съеживается под её взглядом: — Госпожа... — тонкие пальцы нервно теребят край простыни. — Хозяин приказал разбудить вас к завтраку. Хозяин всегда завтракает в восемь утра в столовой. Кассиопея несколько секунд просто смотрит на него. Внутри поднимается раздражение. Не на домовика. На весь этот дом. На хозяина этого дома. На собственную жизнь. — Пойди прочь. Голос звучит хрипло после сна. Домовик исчезает прежде, чем она успевает моргнуть. Тишина. Наконец-то. Девушка вновь закрывает глаза, надеясь вырвать у утра хотя бы несколько минут покоя, но сон уже безвозвратно ушел. Она слышит удаляющиеся шаги за дверью. Затем и они растворяются. Кассиопея медленно выдыхает. Только сейчас она по-настоящему осматривает комнату. Вчера ей было не до этого. Вчера она едва держалась на ногах. Спальня оказывается неожиданно... обычной. Никаких подземелий, темных стен или мрачных символов, которыми она подсознательно наделяла жилище Северуса Снейпа. Светлые стены. Красный дубовый паркет. Массивная кровать. Сдержанная дорогая мебель. Бежевый балдахин, собранный у деревянных балок. Высокое окно почти во всю стену. Возле него уютная софа. Место, где в другой жизни можно было бы свернуться с книгой под пледом и провести целый день, забыв о существовании остального мира. Но покой теперь существовал где угодно. Только не здесь. Только не для неё. Её взгляд падает на часы на прикроватной тумбе. Половина восьмого. Проклятье. Кассиопея нехотя выбирается из кровати и направляется в ванную. Еще один подарок новоявленного супруга. Ванная комната оказывается роскошнее, чем она ожидала. Посреди помещения возвышается глубокая ванна на изогнутых золотистых ножках. В дальнем углу прячется душевая кабина со стеклянной ширмой. На длинном столике выстроились десятки склянок. Масла. Крема. Эликсиры. Восстанавливающие составы. Даже косметика. Девушка недоверчиво поднимает бровь. Среди магических принадлежностей лежит самая обычная маггловская тушь. — И зачем всё это?.. Она подходит к зеркалу. И замирает. Несколько секунд просто смотрит. Потом открывает кран и умывается ледяной водой. Еще раз. Еще. Снова. Не помогает. Проблема не в темных кругах под глазами. Не в шраме над верхней губой, который оставил один из Пожирателей во время бегства из Мэнора. Не в бледности. Во взгляде. В отражении на неё смотрит человек, которого она не хочет узнавать. На одно мучительное мгновение ей кажется, что она видит Беллатрису. Ту самую ярость. Ту же ненависть. То же безумное желание разрушить всё вокруг. Кассиопея резко зажмуривается. До боли. До цветных пятен под веками. Лишь бы не видеть. Лишь бы не быть похожей на неё. Злость разрастается внутри, словно яд. На войну. На Фреда. Особенно на Фреда. Потому что где-то глубоко внутри живет несправедливая, жестокая мысль: он должен был её спасти. Девушка медленно сползает по холодной кафельной стене. Обхватывает колени руками. — Так нельзя... Слова тонут в пустой ванной комнате. Но мысли уже невозможно остановить. Они возвращают её ко вчерашнему вечеру. Вчера она вышла замуж. Осознание накрывает её с новой силой. Кассиопея резко вскакивает на ноги. Почти выбегает из ванной. Взгляд мгновенно падает на кровать. На вторую половину. Пусто. Нет ни единой складки. Ни одного признака того, что здесь кто-то спал. Облегчение оказывается таким сильным, что девушка невольно прикрывает глаза. Он не приходил. Не ложился рядом. Не прикасался к ней. По крайней мере, этой ночью. В прохладной комнате становится чуть легче дышать. Быстро натянув простое черное платье, найденное в гардеробе, Кассиопея машинально накладывает чары шарма. Вот и ответ на вопрос, зачем ей вся эта косметика. Магия справлялась куда лучше любой туши. Она уже тянется к дверной ручке, когда за спиной раздается негромкий хлопок. Девушка раздраженно прикрывает глаза. Только не снова. — Госпожа... Голос оказывается другим. Мягче. Тише. Кассиопея оборачивается. Перед ней стоит совсем юная домовиха. Таких она прежде не встречала. Обычно домовые эльфы выглядели древними, измученными существами с морщинистой кожей и потускневшими глазами. Эта же кажется почти ребенком. Огромные зеленые глаза смотрят настороженно и одновременно с любопытством. Большие уши нервно прижаты к голове. На ней аккуратно повязана чистая хлопковая простыня, а на ногах красуются крошечные белые балетки. — Господин уже ожидает вас к завтраку, — торопливо произносит она. — Господин обычно начинает трапезу ровно в восемь. «Разумеется». Даже завтрак у него происходит по расписанию. Словно жизнь — еще один учебный план Хогвартса. — Как тебя зовут? Домовиха удивленно моргает. Будто не ожидала подобного вопроса. — Нора, госпожа. — Нора... Кассиопея невольно улыбается. Совсем чуть-чуть. Первый раз за утро. — И что же входит в твои обязанности, Нора? Домовиха мгновенно оживляется. — Нора должна заботиться о новой хозяйке. Помогать хозяйке. Оберегать хозяйку. Выполнять все пожелания хозяйки. Последнюю фразу она произносит с такой гордостью, будто ей только что доверили охрану Министерства магии. — Тогда отправляйся на кухню. Нора тут же вытягивается. — Госпожа? — Я скоро спущусь. Домовиха радостно кивает и исчезает. Комната снова пустеет.   Кассиопея нарочно идет медленно. Настолько медленно, насколько вообще возможно. Проходя через просторную гостиную, она бросает взгляд на напольные часы. Без пяти девять. Прекрасно. Она опоздала почти на час. И совершенно не испытывает угрызений совести. За время жизни в Малфой-Мэноре Кассиопея больше всего ненавидела утренние трапезы. Подниматься к девяти уже казалось настоящим издевательством. Особой аристократической прихотью. Но Северус Снейп, похоже, сумел превзойти даже Малфоев. В памяти всплывает школьный эпизод. Пятый курс. Отработка за разговоры на зельеварении. Не после уроков. Не вечером. Не в воскресенье. В субботу. В семь утра. Тогда Кассиопея была уверена, что профессор Снейп вообще не спит. Сейчас эта теория уже не кажется такой нелепой. Подходя к столовой, девушка вдруг ловит себя на неожиданном волнении. Смешно. Вчера она кричала на него перед десятками гостей. Сегодня боится войти в комнату. Она толкает дверь. И почти сразу сталкивается с его взглядом. Северус сидит во главе длинного стола. Перед ним чашка кофе. Свежий выпуск «Пророка». Серебряный кофейник.Ничего лишнего. Он поднимает голову. Взгляд скользит по её фигуре. Медленно. Внимательно. Останавливается где-то внизу. На несколько секунд. — Почему вы босиком? Кассиопея опускает глаза. Только сейчас понимая, что действительно вышла без обуви. Она не отвечает. И не собирается. Снейп тоже не настаивает. Лишь откладывает газету. — Проходите. Одно слово. Спокойное. Без раздражения. Без приглашения. Скорее распоряжение. Кассиопея занимает место справа от него. Как и положено жене. От одной этой мысли становится дурно. Жене. Она до сих пор не может привыкнуть к этому слову. Никогда не сможет. Столовая оказывается прохладной. Несмотря на горящий камин. Несмотря на теплый свет многочисленных свечей. Несмотря на идеально поддерживаемый порядок. Кассиопея машинально поджимает пальцы ног. И неожиданно вспоминает детство. Нарцисса постоянно ругала её за привычку бегать босиком. Домовиха Мэгги, воспитывавшая её в ранние годы, вторила ей ежедневно. Люциус тоже делал замечания. По крайней мере, ей так казалось. Лишь много лет спустя Нарцисса случайно проговорилась, что именно он накладывал согревающие чары на её ноги каждый раз, когда девочка убегала из комнаты без обуви. Сам Люциус никогда бы этого не признал. Ни за что. Кассиопея невольно усмехается. Снейп замечает. Она чувствует это. Хотя он даже не поднимает головы от газеты. От этого становится только неуютнее. Потому что создается ощущение, будто он замечает всё. Каждое движение. Каждый взгляд. Каждый вдох. И ничего не упускает. Овсянка кажется совершенно безвкусной. Кассиопея честно пытается заставить себя съесть хоть что-нибудь, но желудок протестует против каждой ложки. Стоит ей поднять взгляд и случайно наткнуться на сидящего рядом мужчину, как аппетит исчезает окончательно. Снейп почти не двигается. Пьет кофе. Перелистывает страницы «Пророка». Иногда делает короткие пометки на полях серебряным пером. Именно эта обманчивая невозмутимость нервирует сильнее всего. Если бы он кричал — было бы проще. Если бы угрожал — понятнее. Но Северус Снейп словно существовал отдельно от любых человеческих эмоций. По крайней мере, внешне. Кассиопея берется за яблоко. Кладет его обратно. Добавляет сахар в кофе. Потом понимает, что кофе слишком сладкий. Просит домовика заменить чашку. Сама же ощущает нарастающее раздражение. На него. На себя. На эту невозможную тишину. — Приятного аппетита, сэр. Слова вырываются раньше, чем она успевает их остановить. Получается слишком сладко. Слишком демонстративно. Слишком похоже на издевку. Снейп медленно переворачивает страницу газеты — Благодарю. И всё. Ни намека на раздражение. Ни единой эмоции. Кассиопея готова поклясться, что это бесит её куда сильнее любой перепалки. Северус замечает каждую деталь. Всегда замечает. То, как она сидит. Как держит чашку. Как машинально поправляет рукав платья. Как пытается выглядеть безразличной. И как отчаянно злится, когда у неё это не получается. Он наблюдает поверх газеты. Не потому что ему интересно. Скорее по привычке. Годами он следил за учениками точно так же. Отмечал ложь. Страх. Раздражение. Намерения. Кассиопея Блэк читалась удивительно легко. Особенно когда пыталась казаться непредсказуемой. Впрочем, сейчас его раздражает совсем другое. Уизли. Сам факт существования этой истории. Каждый раз, когда он вспоминает фамилию рыжего мальчишки, внутри поднимается нечто неприятное. Не ревность. Северус слишком хорошо знает цену этому чувству. Скорее недоумение. Она выросла среди Малфоев.Воспитывалась как наследница древнего рода. Получила образование, которое большинству чистокровных девушек и не снилось. Манеры. Этикет. Самообладание. Все это сидит в ней настолько глубоко, что проявляется даже сейчас. Даже когда она в ярости. Даже когда готова перевернуть стол. И при этом каким-то образом умудрилась связать свою жизнь с Уизли. Северус так и не может понять этого. Возможно, никогда не сможет.   — Нарцисса устраивает ужин через несколько дней. Газета опускается на стол. Кассиопея поднимает голову. Вот и началось. — Для жен Пожирателей смерти? В её голосе звучит знакомая насмешка. Осторожная. Пробная. Словно она проверяет прочность льда под ногами. Снейп спокойно откладывает чашку. — Да. Пауза. — Вам понадобится подходящий наряд. Кассиопея усмехается. — Подходящий для чего? — Для того, чтобы не позорить ни себя, ни меня. Она чувствует, как внутри вспыхивает раздражение. Снова. Постоянно. Будто рядом с ним невозможно существовать иначе. — Чтобы подобрать подходящий наряд, мне необходимо попасть на Гриммо. Северус даже не моргает. — Нет. — Там мои вещи. — Нет. — Вы даже не дослушали. — Я услышал достаточно. Его голос остается удивительно ровным. Именно поэтому слова звучат как приговор. Кассиопея сжимает вилку. — Вы не можете запретить мне забрать собственную одежду. — Могу. — Почему? — Потому что вы моя ответственность. Она вздрагивает. Не от смысла. От формулировки. Не жена. Не человек. Ответственность. Будто речь идет о редком ингредиенте для зелья. Или опасном артефакте. Снейп наконец поднимает взгляд. Черные глаза встречаются с её. Спокойные. Непроницаемые. — И потому что я не намерен искать вас по всей Британии после очередной попытки побега. Кассиопея резко отводит глаза первой. И ненавидит себя за это. Ненавидит, что он каждый раз заставляет её чувствовать себя ребенком. Ненавидит, что он оказывается прав. И ненавидит ещё сильнее то, что понимает это сама.   Северус поднимается из-за стола. Казалось бы, разговор окончен. Но Кассиопея неожиданно касается его рукава. Совсем легко. Почти невесомо. Словно сама не понимает, зачем это делает. Он замирает. Всего на секунду. Опускает взгляд на её руку. Потом переводит его на неё. Без раздражения. Без удивления. Просто ждет. Кассиопея тут же убирает ладонь. Слишком поздно осознав свой поступок. — Сэр... И впервые за всё утро её голос звучит почти искренне. — Мне действительно нужны мои вещи. На мгновение ей кажется, что он сейчас согласится. Или хотя бы задумается. Но Снейп лишь чуть склоняет голову набок. — Нет, мисс Блэк. Спокойно. Окончательно. Без малейшей возможности для торга. — Вы удивительно настойчивы для человека, который заранее знает ответ. И выходит из столовой. Оставляя её наедине с собственной злостью. Дверь за Северусом закрывается почти бесшумно. И именно это становится последней каплей. Несколько секунд Кассиопея неподвижно сидит на месте, уставившись в пустой дверной проем. В столовой вновь воцаряется тишина. Только потрескивают поленья в камине да серебряная ложка медленно покачивается на краю блюдца. Он снова ушел. Снова закончил разговор тогда, когда посчитал нужным. Снова принял решение за неё. Будто её мнение не стоит даже нескольких лишних слов. Ярость поднимается медленно. Сначала сжимается что-то под ребрами. Потом начинают дрожать пальцы. Потом становится трудно дышать. Кассиопея резко поднимается на ноги. Стул с неприятным скрежетом отъезжает назад. Домовики, убирающие посуду, испуганно замирают. — Госпожа?.. Она даже не слышит. Взгляд падает на белоснежную скатерть. На идеально сервированный стол. На чашку, из которой несколько минут назад пил Снейп. И в следующее мгновение её рука рвано дергает ткань на себя. Грохот оказывается оглушительным. Серебро разлетается по полу. Тарелки бьются вдребезги. Темный кофе растекается по паркету уродливым пятном. Кассиопея тяжело дышит. Словно только что пробежала несколько миль. В груди становится легче. Всего на секунду. Пока резкая боль не пронзает ладонь. Она опускает взгляд. Тонкий порез пересекает кожу возле большого пальца. Наверное, задела осколок. На светлой коже мгновенно выступает кровь. — Проклятье... Девушка машинально прижимает ладонь ко рту. Вкус железа мгновенно заполняет язык. И вдруг становится до смешного обидно. Из-за того, что никто даже не спрашивал её согласия. Слезы подступают к глазам неожиданно. Кассиопея злится еще сильнее. На себя. Потому что плакать она не собирается. Только не здесь. Только не из-за него. — Я тебя ненавижу, — шепчет она в пустоту. Слова растворяются среди разбитого фарфора. И почему-то звучат жалко. Слишком жалко. Словно она пытается убедить саму себя.  

***

К полудню злость немного стихает. Не исчезает. Просто превращается в тяжелый камень где-то внутри груди. Домовики давно убрали последствия её вспышки. Будто ничего и не произошло. Будто сама Кассиопея — лишь еще одна проблема, которую необходимо незаметно устранить. Оставаться в спальне становится невыносимо. Поэтому она отправляется исследовать дом. В конце концов, если ей предстоит жить в этой золотой клетке, неплохо бы знать размеры собственной тюрьмы. Особняк оказывается совсем не таким, каким она представляла его раньше. Разумеется, до Малфой-Мэнора ему далеко. Здесь нет показной роскоши. Нет мраморных залов. Нет позолоченных колонн. Нет желания впечатлить каждого гостя с первого взгляда. Но именно это удивляет больше всего. Дом кажется... Живым. Обжитым. Настоящим. Словно здесь действительно кто-то жил. А не просто существовал. Кассиопея медленно проходит по длинным коридорам. Пальцы скользят по деревянным перилам лестниц. Она замечает дорогую мебель. Антикварные часы. Старинные картины. Высокие книжные шкафы. Здесь нет ни одной вещи, выбранной ради красоты. Каждый предмет будто имеет свою историю. Свой смысл. И это совершенно не похоже на Северуса Снейпа, которого она знала в школе. Или, возможно, наоборот. Похоже слишком сильно. Большинство дверей оказываются запечатаны магией. Некоторые настолько искусно, что девушка замечает защитные чары только со второго взгляда. Любопытно. Что именно он скрывает? Лаборатории? Документы? Тайники? Трупы бывших студентов? Последняя мысль заставляет её невольно усмехнуться. Снейп бы оценил. Наверное. Если бы вообще умел смеяться. Одну из гостиных Кассиопея обнаруживает случайно. Она сворачивает в боковой коридор, рассчитывая найти очередную запертую дверь, но вместо этого оказывается в просторной комнате с высокими окнами и массивным черным камином. Здесь темнее, чем в остальном доме. Не мрачно. Скорее спокойно. Тяжелые портьеры пропускают лишь рассеянный осенний свет, отчего мебель кажется выцветшей старой фотографией. Посреди комнаты стоит широкий кожаный диван. Темный. Почти черный. Перед ним раскинут густой ворсистый ковер. Позади тянется длинный сервант, заставленный диковинками, происхождение которых Кассиопея не может определить даже приблизительно. Старинные часы. Флаконы из цветного стекла. Фигурки фантастических существ. Серебряные ложки причудливых форм. Последние почему-то привлекают её больше всего. Она подходит ближе. Берет одну из них в руки. Тонкая работа. Старинная гравировка. Вещь явно дорогая. Но не выставленная напоказ. Скорее сохраненная. Для себя. Для памяти. Кассиопея уже собирается поставить ложку обратно, когда чувствует на себе взгляд. Тяжелый. Неприятный. Почти осязаемый. Она медленно оборачивается. И только теперь замечает портрет над камином. Женщина. Черные волосы. Бледное лицо. Темные глаза. На вид чуть больше тридцати. Красивая. Настолько красивая, что взгляд невольно задерживается. И одновременно знакомая. До боли знакомая. Сердце неприятно ёкает. Потому что теперь она понимает. Снейп. Вернее, та часть его лица, которую он унаследовал не от отца. Женщина сидит неподвижно. Слишком неподвижно для волшебного портрета. Будто внимательно изучает незваную гостью. Кассиопея подходит ближе. И в этот момент изображение оживает. Женщина поворачивает голову. Её губы недовольно поджимаются. А взгляд становится откровенно холодным. — Вот значит как. Голос оказывается низким. Красивым. И удивительно неприятным. — Не прошло и суток. Кассиопея моргает. — Простите? — Уже роетесь в чужих вещах. Девушка невольно выпрямляется. Портрет напоминает ей Нарциссу в моменты особого недовольства. Только если Нарцисса предпочитала ледяную вежливость, то эта женщина даже не пытается её изображать. — Я просто осматривала дом. — Дом моего сына. — Насколько мне известно, теперь и мой. Черные глаза опасно сужаются. И почему-то именно это приносит Кассиопее первое удовольствие за сегодняшний день. Наконец-то кто-то реагирует. — Наглости вам не занимать. — Мне часто это говорят. Несколько секунд они молча смотрят друг на друга. Кассиопея неожиданно понимает, откуда у Северуса эта способность заставлять людей чувствовать себя неловко. Семейная черта. Без сомнений. — Вы его мать. Не вопрос. Утверждение. Женщина чуть приподнимает подбородок. — Айлин Принц. А вы Кассиопея Блэк. Последние слова звучат так, словно речь идет о каком-нибудь сомнительном диагнозе. — Боюсь, теперь уже Снейп. Айлин кривится. Совсем слегка. Но Кассиопея замечает. — Не напоминайте. О. Вот это уже интересно. Девушка медленно складывает руки на груди. — Вы не рады нашему браку? — А вы? Улыбка моментально исчезает с лица Кассиопеи. Проклятье. Вот теперь становится понятно, откуда у Северуса эта привычка отвечать вопросом на вопрос. Женщина отворачивается первой. Смотрит куда-то в сторону окна. — Мой сын никогда не делает ничего просто так. — И это должно меня успокоить? — Нет. Женщина вновь переводит взгляд на девушку. — Это должно вас насторожить. По спине неожиданно пробегает холодок. Потому что сказано это без злорадства. Без насмешки. Почти честно. Кассиопея открывает рот, собираясь спросить что-то еще. Но в этот момент замечает странную деталь. На каминной полке стоят колдографии. Старые. Почти выцветшие. Она подходит ближе. И замирает. На одной из фотографий мальчик лет десяти сидит на ступенях какого-то дома. Худой. Сутулый. Слишком серьезный для ребенка. Черные волосы падают на глаза. Руки сцеплены на коленях. И даже отсюда видно — он несчастен. До болезненности. До щемящего чувства под ребрами. Кассиопея смотрит на снимок дольше, чем следовало бы. Потому что никогда прежде не представляла Северуса ребенком. Только профессором. Только взрослым. Только человеком, который всегда был таким. Холодным. Неприступным. Опасным. Но этот мальчишка... Он выглядит просто одиноким. — Не смейте его жалеть. Голос Айлин звучит неожиданно резко. Кассиопея вздрагивает. — Я не... — Жалость он ненавидит больше всего. Девушка медленно переводит взгляд на портрет. Кассиопея покидает гостиную лишь спустя несколько минут. И то только потому, что Айлин демонстративно перестает обращать на неё внимание. Словно разговор окончен. Словно она уже сказала больше, чем собиралась. Слова портрета продолжают крутиться в голове. "Не смейте его жалеть." Странная просьба. Особенно учитывая фотографию. Особенно учитывая тот взгляд маленького Северуса. В нем не было ни высокомерия, ни холода. Только одиночество. Густое. Тяжелое. Почти осязаемое. Кассиопея раздраженно тряхнула головой. Нет. Она не собирается думать о Северусе Снейпе. Не собирается искать в нем что-то человеческое. Не собирается оправдывать человека, убившего Дамблдора. Предавшего всех. Человека, который разрушил её жизнь. Пусть даже против собственной воли. Это ничего не меняет.Абсолютно ничего.   Поднимаясь по длинной лестнице на второй этаж, девушка останавливается возле высокого окна. И невольно замирает. Вид действительно оказывается прекрасным. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы золотом заливать верхушки деревьев. Листья начинают желтеть. Где-то вспыхивают рыжие пятна. Осень медленно подбирается к поместью. Та самая осень, которую Кассиопея всегда любила больше остальных времен года. Осень пахла домом. Пахла Хогвартсом. Пахла квиддичем. Пахла Фредом. Мысль приходит слишком резко. Слишком больно.Девушка закрывает глаза. И сразу видит его улыбку. Рыжие волосы. Веснушки. Смеющиеся глаза. — Не надо... Шепот растворяется в пустом коридоре. Потому что если позволить себе думать о нем сейчас — она просто не выдержит. Не сможет. Не после вчерашнего. Не после кольца на пальце. Не после фамилии Снейп. Сердце болезненно сжимается. Словно кто-то вновь и вновь проворачивает старый нож в незажившей ране. Фред жив. Она знает это. Но почему тогда кажется, будто потеряла его навсегда?   Недалеко от своей спальни Кассиопея обнаруживает библиотеку. И вот тут действительно забывает обо всем. Огромное помещение занимает почти целое крыло особняка. Высокие книжные шкафы уходят под самый потолок. Темное дерево. Латунные лестницы. Запах старой бумаги. Кожаных переплетов. Чернил. Знаний. Здесь гораздо уютнее, чем в остальных комнатах. Словно хозяин проводил тут больше времени, чем где-либо еще. Кассиопея медленно проходит вдоль полок. Пальцами касается корешков. История магии. Древние руны. Редкие экземпляры по темной магии. Некоторые книги она видит впервые в жизни. Некоторые вообще считались утраченными. — Да вы больной человек, профессор... Бормочет она себе под нос. И почему-то улыбается. Потому что только законченный фанатик своего дела мог собрать подобную коллекцию. Только человек, который действительно любит знания. Кассиопея берет одну книгу. Потом вторую. Третью. А затем замечает особенно редкое издание по алхимии. И не может удержаться. Через несколько минут за ней уже плывет целая стопка книг. — Если он решит меня убить, — задумчиво произносит девушка, — то хотя бы будет чем заняться до казни. Книги послушно следуют следом. Словно стая преданных утят. И впервые за весь день ей становится немного легче.