Да, мисс Блэк?

Январь в Хогвартсе всегда наступал постепенно. Не как новая глава года, а как медленное возвращение к реальности после короткого рождественского обмана, когда даже древний замок на несколько дней позволял себе притвориться не школой, а домом. Теперь иллюзия исчезла. Венки пропали с дверей. Зачарованные свечи больше не складывались в золотые созвездия под потолком Большого зала. Студенты снова жаловались на домашние задания, профессора — на студентов, а снег за окнами уже не казался праздничным. Просто снег. Просто зима. Хогвартс возвращался к самому себе. И Кассиопея вместе с ним. Почти каждый вечер она проводила в библиотеке. Не потому, что отставала. Наоборот. За годы войны она слишком хорошо усвоила одну простую вещь: когда вокруг рушится мир, единственное, что по-настоящему принадлежит тебе, — это знания. Поэтому сейчас, пока до выпускных экзаменов оставалось ещё несколько месяцев, она методично готовилась. Руны. Трансфигурация. Продвинутые защитные заклинания. Древние магические конструкции. Учебники росли на столе аккуратными стопками, пергаменты покрывались заметками, а чернила на пальцах уже давно стали постоянным украшением. В библиотеке пахло старой бумагой, древесной пылью и воском. Где-то далеко шелестели страницы. Иногда между стеллажами шныряли студенты. За окном медленно кружил снег. Крупные хлопья скользили вдоль витражей, сталкивались с каменными выступами башен и растворялись в зимнем сумраке. Кассиопея поймала себя на том, что уже несколько минут смотрит вовсе не в учебник. Её взгляд был прикован к окну. К белому небу. К снегу. К пустоте между башнями. Снейпа не было уже почти две недели. И это раздражало. Именно раздражало. Потому что она совершенно не собиралась скучать по Северусу Снейпу. По человеку, который ещё несколько месяцев назад был для неё воплощением всего, что она ненавидела в этой новой реальности. По человеку, который был правой рукой Волдеморта. По человеку, который стал её мужем против её воли. Это звучало абсурдно. Поэтому каждый раз, когда мысли начинали двигаться в этом направлении, она тут же возвращалась к учебникам. Обычно помогало. Сегодня — нет. Она перевернула страницу. Прочитала первый абзац. Поняла, что не запомнила ни слова. Раздражённо выдохнула. И только тогда поняла, куда на самом деле всё это время двигались её мысли. Не к Снейпу. Гораздо дальше. К Сириусу. Иногда ей казалось, что вся её жизнь разделена на несколько совершенно разных историй, которые почему-то достались одному человеку. Первая принадлежала Малфой-мэнору. Она до сих пор помнила огромные лестницы из белого мрамора, тяжёлые портьеры, холодный блеск серебра на длинном обеденном столе и бесконечные правила, которыми было пронизано буквально всё. Как сидеть. Как говорить. Как держать вилку. Как смотреть на гостей. Как молчать. Особенно как молчать. Её никто не обижал. Наоборот. Нарцисса заботилась о ней. По-своему. Люциус всегда был безупречно вежлив. Драко рос рядом с ней практически с детства. Они вместе учились летать на мётлах, вместе прятались от гувернанток и вместе получали выговоры за очередную шалость. Один курс. Один круг общения. Со стороны всё выглядело идеально. Но даже ребёнком Кассиопея чувствовала странную вещь. Мэнор никогда не был её домом. Красивой клеткой — возможно. Домом — никогда. Настоящий дом появился гораздо позже. И выглядел совершенно иначе. Она невольно улыбнулась, вспоминая Гриммо. Старый особняк Блэков был мрачным. Скрипучим. Пыльным. Абсолютно хаотичным. Там постоянно что-то ломалось, кто-то спорил, кто-то хлопал дверями, а на кухне всегда находился человек, который пытался кого-нибудь накормить. Но именно там она впервые почувствовала себя частью семьи. Настоящей. Не потому что так было правильно. А потому что её просто любили. Без условий. Без ожиданий. Без списка обязанностей длиной в поколение. Сириус тогда словно пытался наверстать все пропущенные годы за раз. Иногда неловко. Иногда слишком старательно. Иногда совершенно по-идиотски. Но именно поэтому он и был настоящим. Она до сих пор помнила летние вечера на площади Гриммо. Помнила, как они сидели на кухне до глубокой ночи. Как Гарри спорил с Роном. Как Гермиона пыталась заставить всех думать серьёзно и рационально хотя бы на пять минут. Как близнецы Уизли устраивали очередную катастрофу локального масштаба. Как смеялся Сириус. Громко. Свободно. Так, словно Азкабан никогда не существовал. Тогда ей казалось, что впереди ещё бесконечно много времени. Что война закончится. Что хорошие люди обязательно возьмут свое. Что взрослые знают, что делают. Что будущее вообще существует. Теперь она знала лучше. Потому что однажды Сириус умер. Его убили. Потом прошла война. Потом разрушились все планы. Бесконечные скитания, неподдельный страх. А потом в её жизни появился магический брак. Кассиопея медленно закрыла книгу и откинулась на спинку стула. Где-то рядом кто-то чихнул. Несколько студентов за соседним столом зашептались. Мадам Пинс немедленно подняла голову и посмотрела на них с таким выражением лица, будто лично рассматривала варианты их казни. Обычная жизнь продолжалась. И, наверное, именно поэтому мысли о Снейпе возвращались снова и снова. Не как о директоре. Не как о символе новой власти. Не как о человеке, которого она обязана была ненавидеть. А как о ком-то удивительно реальном. Она вспомнила его кабинет. Его голос. Манеру складывать руки за спиной, когда он был раздражён. Редкие усмешки, которые появлялись так быстро, что их почти невозможно было заметить. — Да. Я скучаю… — Кассиопея с поражением откидывается на мягкую спинку кресла и зажмуривает глаза. Ее шепот не слышит никто. И вдруг она понимает, что уже не может вспомнить и минуты, когда не думает о Снейпе. Потому что отсутствие человека начинаешь замечать только тогда, когда его присутствие стало частью твоей жизни. За окном продолжал идти снег.

***

Вечер выдался ясным. Такие вечера в Шотландии случались редко зимой — небо обычно затягивали тяжёлые облака, ветер гнал снег через озеро, а башни Хогвартса растворялись в серой дымке. Но сегодня воздух был удивительно прозрачным. Морозным до лёгкой боли в лёгких. Настолько чистым, что звёзды казались не далёкими огнями, а чем-то почти материальным, рассыпанным над замком. Астрономическая башня возвышалась над всеми остальными постройками Хогвартса, словно отдельный мир, существующий вне школьной суеты. Седьмой курс поднимался наверх медленно. Не потому что лестницы были тяжёлыми. Потому что никто не спешил. Выпускники вообще двигались иначе, чем младшие курсы. Меньше шума. Меньше бессмысленной беготни. Даже разговоры стали другими — не громче и не тише, а осознаннее, будто каждый уже начинал ощущать приближение конца школы. Кассиопея поднялась одной из последних. За её спиной негромко переговаривались двое когтевранцев, спорящих о свойствах лунного камня в ритуальной магии. Впереди шёл Эндрю Монтгомери — высокий слизеринец с седьмого курса, сын старого чистокровного рода, который пережил войну исключительно благодаря тому, что всю войну его семья умудрялась не занимать ничью сторону открыто. Он был одним из немногих слизеринцев, которых Кассиопея действительно уважала. Не за ум. За способность думать самостоятельно. — Если профессор снова заставит нас высчитывать движение Юпитера вручную, я официально начну поддерживать магловские телескопы, — пробормотал он через плечо. — Не думаю, что магловские телескопы спасут тебя от экзаменов, — спокойно заметила Кассиопея. — Это был крик души. — Души у тебя нет. — Я учусь на Слизерине. Это обязательное требование факультета. Несколько человек впереди рассмеялись. Эндрю театрально поклонился. Именно за это его терпели даже когтевранцы. Он был достаточно умён, чтобы не раздражать их своей самоуверенностью. И достаточно самоироничен, чтобы не раздражать остальных. На площадке башни их уже ждала профессор Синистра. За годы войны она почти не изменилась. Разве что стала чуть строже. И чуть тише. Но её любовь к предмету по-прежнему ощущалась в каждом движении. В отличие от многих преподавателей, которые объясняли материал как обязанность, Синистра выглядела человеком, который искренне не понимал, как можно не восхищаться звёздами. Сегодня на площадке стояли старинные бронзовые телескопы. Не учебные. Настоящие. Те самые, которые обычно использовались только старшими курсами. Рядом лежали карты звёздного неба и несколько толстых свитков. Это сразу привлекло внимание когтевранцев. Большинство присутствующих действительно были с этого факультета. Не потому что остальные не могли изучать астрономию. Просто после шестого курса предмет становился добровольным. И именно когтевранцы чаще всего оставались на углублённую программу. Астрономия в магическом мире давно переставала быть просто изучением небесных тел. На старших курсах она пересекалась с ритуальной магией, древними чарами, алхимией и даже теорией прорицаний. Особенно если речь шла о древних звёздных циклах. — Сегодня мы займёмся тем, что обычно изучают уже в университетских программах, — произнесла Синистра, когда студенты собрались вокруг неё. Ветер осторожно тронул край её мантии. — Влияние долгопериодических соединений планет на стабильность древних магических конструкций. Наступила тишина. Затем Эндрю обречённо закрыл глаза. — Я не понял ни одного слова после "сегодня". Кто-то засмеялся. Даже профессор слегка улыбнулась. — Именно поэтому, мистер Монтгомери, вы здесь. Она развернула карту неба. Звёзды на пергаменте мягко засветились. Созвездия начали двигаться. Планеты медленно скользили по своим траекториям. Карта превратилась в живую модель последних двухсот лет. — Многие древние защитные сооружения строились с учётом положения небесных тел, — продолжила Синистра. — В частности, чистокровные родовые поместья. Некоторые из них требуют периодической корректировки защитных чар, когда происходят редкие астрономические события. При этих словах несколько студентов заметно оживились. Потому что речь шла уже не о теории. А о вещах, которые напрямую касались их семей. — Ваша задача — определить, почему защитный контур одного из родовых поместий начал разрушаться спустя сто двадцать лет после создания. В воздухе появилась проекция. Сложная. Многоуровневая. Напоминающая одновременно карту звёздного неба и древнюю рунную схему. Даже Кассиопея невольно подалась вперёд. Это было интересно. По-настоящему интересно. Не экзаменационно. Не формально. Как настоящая загадка. Студентов разделили на небольшие группы. И спустя несколько минут башня наполнилась негромкими спорами. Когтевранцы моментально начали строить теории. Один парень по имени Эдриан Вейл так увлёкся расчётами, что начал рисовать формулы прямо в воздухе палочкой. Рядом девушка-когтевранка Селина Харт доказывала, что проблема связана не с планетами, а с ошибкой в рунной привязке. Эндрю слушал их секунд тридцать. Потом вздохнул. Потом повернулся к Кассиопее. — Они спорят так, будто от этого зависит судьба человечества. — Для них зависит. — Иногда мне кажется, что когтевранцы рождаются уже с желанием написать научную статью. — А слизеринцы? — С желанием её продать. Кассиопея рассмеялась. И на секунду поймала себя на том, что давно не чувствовала подобной лёгкости. Ветер гулял между башнями. Над головой медленно двигались созвездия. Внизу уже засыпал замок. Где-то далеко светились окна учительского крыла. А вокруг неё были люди, которые, несмотря на войну, несмотря на проигрыш, несмотря на страх будущего, всё ещё могли спорить о звёздах так, будто мир не закончился. И, возможно, именно поэтому Хогвартс до сих пор стоял. Не благодаря стенам. Благодаря людям, которые продолжали учиться жить дальше.

***

Гостиная Слизерина уже успела наполниться тем особым вечерним шумом, который появлялся только зимой. За высокими окнами, скрытыми толщей Чёрного озера, вода медленно колыхалась в вечной зеленоватой полутьме. Иногда мимо проплывали серебристые рыбы, и их бледные тени скользили по каменным стенам, превращая потолок в нечто живое, подвижное, почти гипнотическое. В камине потрескивал огонь. Кто-то играл в волшебные шахматы. Несколько младших курсов спорили возле доски объявлений. В дальнем углу семикурсники занимали привычную территорию у большого дивана, растянувшись кто где мог после длинного учебного дня. Кассиопея сидела в кресле у самого огня. На коленях лежала свежая газета. Запах типографской краски смешивался с запахом старого камня и дыма от камина. Пэнси устроилась рядом, поджав под себя ноги, и лениво листала журнал о моде, который в последнее время казался почти издевательством над происходящим в мире. Напротив развалился Нотт. За последние месяцы он заметно похудел. Лицо стало острее. Взрослее. Даже привычная надменность теперь выглядела скорее усталостью. — Если ты ещё сильнее нахмуришься над этой газетой, она начнёт отвечать тебе взаимностью, — заметила Пэнси, не поднимая глаз. Кассиопея перевернула страницу. — Газета и так отвечает взаимностью. Она пишет исключительно гадости. — Тогда прекрати её читать. — Это не поможет тому, что там написано. Пэнси вздохнула. — Ты становишься невыносимо похожей на своего мужа. Тео коротко фыркнул. Кассиопея даже не посмотрела в его сторону. Она уже добралась до политических сводок. И почти сразу почувствовала, как внутри что-то неприятно сжимается. На первой полосе была большая колдография. Северус Снейп. Снова. За последние месяцы его лицо появлялось в газетах чаще, чем лица министров. На снимке он стоял рядом с чиновниками Министерства. Холодный. Непроницаемый. С таким выражением лица, словно предпочёл бы находиться где угодно ещё. Заголовок занимал половину страницы. "ДИРЕКТОР ХОГВАРТСА ВОЗГЛАВИЛ ПОДАВЛЕНИЕ ВОССТАНИЯ В УЭЛЬСЕ" Кассиопея продолжила читать. Восстание ликвидировано. Лидеры арестованы. Несколько магических поселений взяты под контроль Министерства. Лорд выразил личную благодарность Северусу Снейпу. Ему присуждена очередная государственная награда. Стандартный текст. Стандартные формулировки. И ни слова о том, сколько людей погибло. Ни слова о том, что происходило на самом деле. Она невольно задержала взгляд на фотографии. Даже колдография не могла скрыть усталость. Слишком резкие складки возле глаз. Слишком впалые скулы. Слишком тяжёлый взгляд. Словно за эти недели он постарел ещё на несколько лет. — Опять про него? — спросила Пэнси уже мягче. Кассиопея молча сложила газету. — Про Уэльс. — Значит жив. — Видимо. Пэнси внимательно посмотрела на неё. Так смотрят люди, которые знают больше остальных. Именно Пэнси единственная знала достаточно, чтобы замечать вещи, невидимые другим. Знала, что за фасадом образцового брака скрывается совсем другая история. Знала про первые месяцы. Про отдельные спальни. Про бесконечные войны характеров. И именно поэтому замечала изменения раньше остальных. — Ты переживаешь. Это не был вопрос. Кассиопея подняла глаза. — Он мой муж. — Какая потрясающая дипломатическая формулировка. Тео нахмурился. — О чём вы вообще говорите? Пэнси тут же невинно улыбнулась. — Ни о чём. — Вот именно это выражение лица всегда означает, что вы говорите о чём-то конкретном. — Тогда тебе лучше не знать. — Благодарю за доверие. Кассиопея невольно усмехнулась. Разговор плавно утонул в общем шуме гостиной. Кто-то громко засмеялся возле шахмат. Пламя в камине вспыхнуло ярче. За окном медленно проплыла огромная серебристая рыба. Именно поэтому она не сразу заметила. Маленький алый огонёк. Он появился прямо над её плечом. Тихий. Почти незаметный. Но сердце мгновенно пропустило удар. Патронус. Лошадь. Серебристая фигура возникла из воздуха настолько внезапно, что несколько младшекурсников ахнули от удивления. Лошадь мягко ступила по ковру, словно была настоящей. Потом повернула голову к Кассиопее. И заговорила голосом Джинни Уизли. — Завтра. Полдень. Магловский парк возле Кенсингтонских садов. Лондон. Приходи одна. Патронус растворился. Будто его никогда не было. В гостиной повисла короткая тишина. Потом шум вернулся снова. Но для Кассиопеи мир уже успел измениться. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы кровь быстрее побежала по венам. Пэнси первой заметила выражение её лица. — Кто? — Никто. — Кассиопея. — Потом. Пэнси мгновение смотрела на неё. Потом коротко кивнула. Без вопросов. Без давления. Как настоящий друг. Ночью она долго не могла уснуть. Не потому что боялась. Страх давно стал слишком привычным чувством. Скорее потому, что Джинни никогда не назначала встреч просто так. Последние годы научили их всех осторожности. Каждый выход за пределы замка требовал подготовки. Каждая встреча могла оказаться последней. Каждый знакомый человек — приманкой. И всё же Джинни оставалась одним из немногих людей, ради которых Кассиопея рискнула бы. Снова. И снова. Утром она проснулась раньше обычного. За окном лежал свежий снег. Свет был бледным, зимним, будто солнце ещё не решило, стоит ли ему появляться сегодня вообще. Она долго стояла перед шкафом. Не из тщеславия. Из практичности. Нужно было выглядеть достаточно незаметно для маглов. Достаточно обычно. И достаточно осторожно. В итоге выбор пал на тёмное шерстяное пальто до колен, серый свитер с высоким воротом и чёрные брюки. Просто. Удобно. Безупречно неприметно. Волосы она собрала не сразу. Несколько раз распускала их снова. Сама не понимая почему. Наконец оставила свободными. Светлые пряди легли на плечи мягкими волнами. В зеркале на неё смотрела уже не школьница. Но ещё и не совсем взрослая женщина. Кто-то между. Человек, который слишком быстро прожил последние несколько лет. Она застегнула пальто. Взяла палочку. На мгновение задержалась возле окна. Где-то далеко, за заснеженными горами и лесами, продолжал существовать мир. Лондон. Джинни. Повстанцы. Новости, которых не печатают в газетах. И где-то там же находился Северус Снейп. Живой. Уставший. Опасно далёкий. Кассиопея раздражённо отогнала эту мысль. Поправила воротник. И направилась к выходу из спальни. До встречи оставалось меньше часа, а путь до точки аппарации из Хогсмида не близкий.