Вернись

Шон смотрит на ухоженный домик, на расстилающийся за ним березняк, на забавный флюгер в виде котёнка и против воли чувствует щемящую теплом ностальгию. Всё, как и десять, пятнадцать лет назад, когда он, будучи совсем ребёнком, приезжал сюда погостить. Та же кованая изгородь, оплетенная коварным плющом, та же широкая качеля, на которой так приятно было спать, те же душистые розы и даже ведро для ягод то же. Как будто только вчера здесь был, будто сейчас забежит в невысокий гараж на конце участка, выгонит велик и поедет по полям, разбивать коленки. Лицо поневоле трогает слабая улыбка. Шон уже взрослый, Шон начинает новую жизнь. Ещё чуть-чуть и уже второй курс. Шон неплохо учится, он знает, чего хочет, он вообще много чего знает. У него на всё есть свое мнение. Он хорошо высказывает его и также хорошо молчит (не всегда, конечно, но старается). Детство ему кажется таким далёким. Давно, как давно это было… Он ведь уже взрослый, не ребёнок уж совсем, а всё равно, господи, хорошо-то как… Поудобнее прихватив лямку рюкзака, поднимается по нескольким ступенькам и нажимает на потертую временем, но всё равно изящную ручку. Наваливается на дверь плечом, прекрасно помня, что заедает она довольно часто, и наконец вдыхает позабытый, особенный аромат уединенного домика. Обувь снимает сразу, аккуратненько примостив в уголке, идет, жадно ловя взглядом все изменения. По мелочи, да, по мелочи что-то не так. Зеркало, например, в прихожей сменилось и воздушные занавески на кухне. А атмосфера — нет. Цепляет взглядом забавные подушечки на табуретах и даже дыхание задерживает. Жалко почему-то становится до безобразия, потому что сменили. Прошлые он помнит смутно, интересные такие были, с восточным раскрасом, расшитые золотом… Память штука интересная, потому что лучше, чем внешний их вид, Шон помнит, как они ощущались: чуть покалывали голую кожу, махрились на концах и ласкали ладони шелком в середине. Помнит, как съезжали вечно с табуреток, как изо дня в день с тяжким вздохом садился на корточки, чтобы вновь завязать ленты на ножках. Жаль, так жаль… Что новые обои — волнует не особо, а вот подушечки… Странно, что такую незначительную, казалось бы, деталь помнит едва ли не лучше всего. Касается кружевной скатерти, вспоминая ещё одно особое ощущение. Впервые, наверное, задумывается о том, что хотелось бы хоть на денёк вернуться туда, в прошлое, где он шебутной мальчишка на велике. Где обижается на родителей за то, что вновь уехали без него, и плачется дяде аж целый день по приезду, чтобы на следующий забыть о каких-либо обидах напрочь: ну, речка же неподалеку, ягоды в лесу и крапива за забором. Дел дуром, когда обижаться-то? Придёт потом, чумазый, помятый, довольный до безобразия, чтобы дядя цокнул, покачав головой, и отправил в летний душ. Сытный ужин, смех дядь и баиньки, потому что завтра снова решающий бой с крапивой и попытка одолеть вековой дуб у реки. Дядя придёт чуть попозже, он уже будет спать, но сквозь сон услышит, как тот склоняется к его лицу и заботливо подтыкает простыню. Всегда слышит, из-за крестика, ласково позвякивающего на тонкой цепочке. Дядя единственный верующий в его окружении. Улыбается, понимая, что очень, очень хочет увидеть их обоих. Скучал, правда скучал. — Кэл! — зовёт, заглядывая в пустую гостиную, где на журнальном столике покоится привычная стопка слегка помятых бумаг. — Кэ-эл! Сверху доносится ворчливое «иду», и Шон не может сдержать открытой улыбки. Спускается, вот он, опять с какой-то бумажкой и чашкой кофе с коньяком, смешанных по особому рецепту. — Не стыдно? Белый день на дворе, — усмехается, пойманный в медвежьи объятия, и чуть хрипит, когда становится невмоготу, чтобы его наконец отпустили. — Не Вам меня учить, юноша. Я наслышан о Ваших попойках, — стукает его свернутой в трубочку бумажкой по лбу и движется к любимому креслу в гостиной. — Совсем взрослый стал, засранец. Иди хоть вещи положи, твоя комната свободна. Только недолго там, дядюшка Кэл давно тебя не видел, — вальяжно раскидывается в кресле, почесывая пятерней рыжеватую щетину на подбородке, и, заметив его взгляд, выразительно закатывает глаза. — Что? Лет через двадцать и сам задолбишься бриться каждый день. — Ну-ну, посмотрим. — Посмотрим, — гнусаво коверкает его мужчина, махнув в его сторону ладонью. — Иди давай. Шон, ощущая привычный для этого места прилив радости, бодро вскакивает на лестницу, и только на полпути останавливается. — А где Дэзи?! Кэл молчит. И весь дом замолкает вместе с ним, даже цикады, кажется, наконец боязливо затыкаются, погружая всю округу в гнетущую тишину, чего Шон сразу не примечает. — В магазин опять пошёл?! Ты позвони ему, скажи, чтоб захватил моих любимых булочек! Господи, триста лет их не ел! Блаженно жмурится, продолжая путь наверх, где первая же дверь — его. Раньше это просто казалось классным, ну, что первая дверь. Только, наверное, сейчас понимает, почему всё именно так. Потому что дяди живут за самой отдаленной, от него отдаленной. Потому что по ночам, вероятно, не о птичках болтают. Насмешливо цыкает сам на себя и наконец входит в памятную спальню. Комната его, настолько его, что даже усомниться нельзя. Всё ровно так, как он и оставлял, уезжая несколько лет назад. Идентично, и пахнет тоже идентично, детством, счастьем пахнет. — Черт, как хорошо-то… Падает на постель лицом, утыкаясь носом в лёгкое покрывало, и тихонько стонет, трогая шелковый прохладный плед. Сразу хочется прям так и закрыть глаза на часик-другой, но Шону не терпится рассказать всё-всё, узнать всё-всё и встретить дядю Дэзи, обнять крепко, попросить его коронное рагу на ужин. Скуча-ал… Безумно просто. С тяжким вздохом поднимается на ноги, бросая рюкзак в углу, и стягивает пропахшую потом футболку, закидывая в том же направлении. Дэзи будет ругаться, но он же уберёт. Правда уберёт, просто не сейчас. Уже собирается выходить, но замечает потертую временем рамку на узкой полке, где он, совсем пацан ещё, лет восемь-десять от силы, и оба дяди по бокам. Кэл треплет его по макушке, сверкая белозубой улыбкой. Большой вообще такой, самый большой в их семье, рыжий ж ещё к тому же. Самый непохожий, из другого теста. А Дэзи обнимает их обоих, насколько хватает рук, и прижимается гладкой щекой к плечу любовника, причудливо контрастируя нежным загаром рядом с ними. Человек безумно фотогеничный, как живой ведь. Счастливые все трое такие, что лишь пуще трогает растерзанное ностальгией сердце. Шон запускает пятерню у корней волос и с лёгкой улыбкой спускается обратно. Только цикады так и не запели, а дом так и не ожил. Только рыжий ирландец, отвернув лицо, пялится в окно, поигрывая полупустой чашкой в руке. — Кэл? — М? — чуть дергается, останавливаясь на нем взглядом, и кивает в сторону диванчика напротив. — Скоро там Дэзи будет? Ты, я смотрю, опять весь в работе, небось он опять обижается. — Нет, нет, не обижается… — качает головой, вновь залипнув на окне. — Мы расстались. Совсем расстались. Шон причудливо вскидывает брови, ни на грамм не веря его словам. Вот это вот «расстаемся-расходимся» он слышит раз, наверное, в тысячный. У этой пары всегда было так: любовь-морковь, умильная в своей искренности, царствовала ровно до тех пор, пока им не становилось скучно. Скандалы у них имелись по любому поводу, поэтому пару раз в месяц, чтобы развеять скуку серых будней, они и орали, как в последний раз. И — что самое забавное — оба действительно верили, что расстаются каждый чёртов раз. Поначалу Шона это пугало, Шон плакал. А потом привык. Ещё восьмилетним ребёнком понял, что всё это ложь. Скандалы… чаще ограничивались словами. Чаще словами, но такими словами, которые оскорбляли похуже доброго кулака, в смысле… Шон до сих пор внутренне содрогался, совершенно не сумев взять в толк, как язык может повернуться говорить любимому человеку такое. — Ясно, — тянет шипящую «с», подавив тяжкий вздох, словно не он тут ребёнок. — Ладно, схожу тогда к нему чуть позже. Он же ещё не налакается до невменяемости, да? Или он там с утра? — Шон, мы расстались. — Да-да, как обычно. — Дэзи уехал. Парень замирает, невольно сводя брови к переносице. — Куда? — Он не сказал. — Но ты же знаешь? — Знаю, — кривит губы в усмешке мужчина, отхлебывая свое сомнительное пойло, — только это ничего не меняет. — Не… понял. А что случилось-то? Что ты, черт возьми, сделал такого, что Дэзи решился уехать?! — Как обычно, мелкий. Всё как обычно. — Д-давно? — Две недели уже, — непринужденно пожимает плечами ирландец, щуря умные глаза. — Ты был у него? — Нет. — Что? Ты серьезно?! Почему? Шон торопливо хлопает себя по задним карманам, находя изрядно потрепанную пачку сигарет. Выбивает одну и, особо не стесняясь, будто и делал так всю жизнь, прикуривает от дорогой Кэловской зажигалки. У него нервы, у него стресс. Без сигареты не обойтись никак. Кэл чуть приподнимает брови, видно, пытаясь застыдить красноречивым взглядом, но Шон лишь показательно морщится. Черт возьми, он уже давно не ребёнок! Вон, сам дядя рассказывал, что курить начал в тринадцать. В тринадцать лет, твою ж! — Засра-анец, — цокнув языком, хмыкает Кельман. — Мог бы и поныкаться ради приличия. — Мне не десять, Кэл. Имею право. — Будь по твоему. Понимаю, ситуация не из приятных, — снисходительно поднимает руки ладонями к нему в знак поражения и полностью откидывается в мягкое кресло. — Ты не переживай там сильно, дам я тебе его адрес. Езжай хоть завтра, позвони только сначала. Думаю, ему будет приятно увидеть тебя. — Эй… Я не это спросил. Почему ты не поехал к нему? — Потому что, мой дорогой племянник, мы расстались. Парень стряхивает пепел с кончика сигареты в любимую хрустальную пепельницу дяди и еле держит себя, чтобы не доканать Кельмана этим «почему». Кэл ответит, конечно, если повторить ещё несколько раз, но Шон не глупый мальчишка, Шон такой фигнёй больше не страдает. — Ясно, — преувеличено ровно отвечает он, оставив бычок. Поднимается с дивана, тянется, хрустя косточками, и, закончив, тем же тоном бросает: — Пойду подремлю пару часов. Дядя и бровью не ведёт. Кивает с нейтральным выражением лица, и, только развернувшись к лестнице, Шон слышит слабую усмешку, прилетевшую в спину. — Не веди себя как идиот, — кричит, уже поднимаясь наверх, тем самым оставляя за собой последнее слово, на что Кэл, безусловно, мог ответить, но смолчал. **** Шон просыпается с таким умиротворением в душе, таким выспавшимся и счастливым, что, будь он человеком искусства, немедленно кинулся бы творить. А так лишь довольно жмурится, окончательно прогоняя негу сна, и под аккомпанемент голосистых птиц за окном идёт чистить зубы. Никакого гула автострады, никакого мерзкого звона будильника и — что самое главное — никаких, прости, господи, дел. Ни-ку-да ему не надо. Натягивает лишь широкие шорты поверх боксёров и так и спускается к завтраку. Уже с лестницы чует этот особенный дядин ароматный кофе и ещё чуток пережаренную яичницу, которую дядя Кэл спаливает каждый божий раз и засыпает горой перца. Ностальги-ия… Какое, оказывается, приятное чувство. Тянет только немного в груди, а, в целом… — Шонни, зайка, сколько можно спать? Мамочка тебя уже заждалась, завтрак стынет! — пискляво кривляется Кельман с сигаретой в зубах, стоит ему только появиться в кухне. Шон заливается хохотом, плюхаясь на табурет, а дядя всё продолжает: — Локти со стола убери! Где твои манеры, Шон?! Ставит перед ним тарелку с ужасно-прекрасной яичницей, чашку кофе и подпирает кухонную столешницу поясницей, чуть щурясь от едкого дыма, коварно лезущего в глаза. — Фпафибо, — уже с набитым ртом выдавливает парень и наконец посвящает всё свое внимание завтраку. Кэл по-доброму усмехается, отхлебывая свой кофе. Кэл не завтракает без Дэзи. Никогда не завтракает, лишь травится дымом и крепким кофеём впридачу. Официальная причина в том, что Дэзи по профессии врач и, собственно, как врач настойчиво рекомендует утренние приёмы пищи не пропускать, то есть делает страшные глаза и не терпящим возражений тоном говорит: «А ну быстро за стол, Неис». Дядя никогда не добавляет «иначе», но оно как бы подразумевается, и Кельман, которого и зовут Неисом, в целом, редко отказывается от завтрака. Это, опять же, официальная причина, но Шон уже взрослый, Шон просто знает, что дяде кусок в горло не лезет без своего любовника. Мужчина тушит сигарету, ставит кружку на столешницу и выходит, возвращаясь через пару минут с небольшим пакетом. Ставит его перед ним и садится рядом, уложив локти на стол. — Не забудь ему передать. — А что там? — Да так… — Ясно, — закатывает глаза юноша, сыто отставляя тарелку. — Сказать, что от тебя? — А то он не поймёт. — И то верно. Ну, ладно, я пошёл тогда. Больше ничего не хочешь, может, ему передать? Я бы мог поработать связистом… некоторое время. Кельман вздергивает рыжие брови и с явной насмешкой хмыкает. — Ты его хоть предупредил, что придёшь? — Да ладно. Где он ещё может быть? — На работе, например. — Ну-ну. Бухает, думаю, по-черному, будто ты его не знаешь. — Не хами, — строго произносит ирландец, ощутимо понизив голос, — он тебе задницу столько лет подтирал — имей совесть. Шон пристыженно сопит, давит из себя «прости» и, схватив пакет, быстренько сваливает подальше. Он знает, что по отношению к, безусловно, любимому дяде может нахамить и нахамить сильно. Просто сложно уважать того, кто столько раз упарывался до невменяемости и рыдал, ноя о том, что никому не нужен, всё его детство. Сложно уважать того, на кого Кэл вылил столько словесного дерьма за все их миллионы ссор, происходящие на его глазах. Кельман тоже лажал по-крупному и тоже был облит дерьмом с ног до головы, но именно Кельман с самого детства являлся кем-то сродни примера для подражания. Мужик, настоящий крутой мужик, не то что… Дэзи. Дэзи, который ухаживал за ним, следил, волновался, болтал часами ни о чем, кормил и всегда интересовался им. Нет, Дэзи не был примером для подражания, просто потому что был с ним ласков и имел не мачомэнскую внешность (естественно, по сравнению с тем же Кельманом). Ну… Дэзи всю жизнь только и делал, что глотал очередные заёбы любовника и его, Шона, тоже. Сейчас Шон взрослый и Шон понимает, что дядя ничего не говорил ему в ответ на хамство, не потому что ничего не мог ответить, а потому что знал, откуда это берётся и надеялся, что со временем пройдёт. Но что-то въедается на подкорку напрочь, и хрен ты это вытравишь. Вроде… вроде, понимает давно, что как бы не в праве судить так, но мнение уже сформировалось и — что самое страшное — не поменялось с тех пор ни на грамм. Он добирается до города за пару часов на электричке и доезжает на такси до знакомого дома. Пока звонит в домофон, даже думает, что, возможно, дядя действительно на работе. Но из динамика доносится удивленное «Шон?», и его тут же пропускают. Дядя ловит его в объятия сразу, как он выходит из лифта. — О-о-о, bonito, как ты вырос! — с лёгким южным акцентом лепечет Дэзи, запуская его в квартиру. — Давай, разувайся, иди на кухню, я чайник уже поставил. Руки только не забудь помыть! Шон слегка хмыкает, мельком думая, что за взрослого ни один из дядь его так и не воспринимает. Это чуток колет, но, в целом, больше приятного. Честно моет руки, садится за стол и осматривает обстановочку. В городской квартире дядь он был не раз. Здесь всё вяленько, скучненько и совсем не так прикольно, как в пригородном домике. Помнится, когда он узнал, что дяди, оказывается, работают и приезжают в деревеньку лишь на лето и другие отпуски, очень долго приходил в себя. Кельман был писакой, причём довольно известным, и писал нечасто, но, если уж писал… работы всегда производили фурор. А вообще-то Кэл именно что работал литературным критиком, за что тоже неплохо платили. Дэзи же был врачом, кардиологом, если быть точнее. Дэзи любил свою работу, и Дэзи спокойно отпускали на всё лето в отпуск, просто потому что такого кардиолога хотели видеть в любой клинике. Работа тяжёлая и нервная. Единожды ему довелось видеть Дэзи, который с отсутствующим взглядом выжирал бутылку водки. На кухне, посреди ночи, в звенящей тишине, один. Кельман не смог помочь. Кэл просто оставил всё, как есть, потому знал, что произошло. У дяди на столе умер человек. Дэзи залетает в кухню лёгкими шагами. Суетится с чаем, сладостями, а он всё смотрит на него, пытаясь выявить хоть одну новую морщинку, коих прибавилось, к примеру, у того же Кельмана. Но Дэзи другой. Дэзи из тех, кому навечно тридцать. Стройный, гибкий латиноамериканец с чистой бронзовой кожей, тёмными волосами и тёмными глазами. Дядя красивый мужчина, дядя умный, дядя следит за собой и всегда ходит одетым с иголочки. Он терпеливый, общительный, ответственный и каплю сентиментальный. Он не курит, бегает по утрам и чудесно готовит. Казалось бы, что он нашёл в этом циничном ирландце, его, Шона, прямом родственнике… Но Шон знает, что дяди друг друга стоят. — Ну, как твои дела? Как Кэролин? Не успели ещё сойтись? — Да, Кэролин… — парень чешет пятерней затылок, отведя взгляд. — Она бросила меня. — Что? Почему? Вы же всего месяц назад ещё даже не встречались. — Она сказала, что ей не нравится моя прямота и честность, а я… Я просто такой. Ну, я же не могу поменять характер из-за неё. Какой есть, такой есть. Дэзи кривовато улыбается, слишком понимающе смотря на него. — Знаешь, Шон, бывает… приходится прогибаться под любимого человека. — Вам с дядей, я смотрю, это не помогло. — Во всем должна быть мера, а мы, наверное, просто устали ломать себя, чтобы быть вместе, не говоря уже об остальном. — А зачем тогда было так долго продолжать всё это? Разве через год, через три, пять лет вместе вы не поняли, что не уживаетесь? — Поняли… — смиренно шепчет дядя, поднимаясь из-за стола. Шон наблюдает за его действиями, продолжая говорить: — Значит вас обоих всё устраивало. Вы же всегда ссорились, а теперь вдруг конец. Как я понял, ничего сверхординарного не случилось. Тогда почему ты уехал от него? Дэзи бахает рюмочку Кельмановской самогонки, которую, видно, беззастенчиво стащил, и чуть морщится, присаживаясь обратно. — Я любил его, Шон. Понимаешь… всегда любил, ещё до того, как он меня полюбил, я его уже любил, и это… это не то, что исчезает по щелчку. — Я знаю, Дэзи, я это знаю. Зачем ты ушёл? — Просто я живу с ним больше лет, чем жил без него, понимаешь? Это же… офигеешь, Шон. Я не мог уйти от него, совсем не мог… Дэзи глушит самогон и вполне доволен жизнью. Шон тяжко вздыхает, понимая, что всё, уже началось. — Может, расскажешь, что случилось? — Я больше не мог с ним. И всё. Не мог и он не мог. С возрастом, знаешь, становишься более… нервным, раздражительным, и то, что ещё как-то воспринималось по молодости, теперь не канает вообще. Этот сукин сын… Господи, ты представить себе не можешь, как я заебался все эти двадцать лет выбирать кастрюли, которые нравятся ему. Ты и сам не раз видел, как он, скотина, ворчать начинает, когда я что-то готовлю не в той, оказывается, кастрюле! Это маразм, Шон! Маразм! Он в мамашу свою припиздную пошёл, в бабку твою! Какая нахрен разница, в какой кастрюле я готовлю, если размер у них одинаковый?! Но сегодня ему хочется, чтобы это была вон та, с хромированной крышкой, а завтра — со стеклянной! Я устал, Шон. Устал! Я не могу его терпеть, а он не может терпеть меня! Я много говна про него знаю, но обид нет, просто… Всё. Пусть делает, что хочет. Пусть найдёт себе нового… блядь… Пусть будет счастлив, пожалуйста, я зла на него не держу. Шон молчит, а Дэзи и не то чтобы ждёт каких-то комментариев. Продолжает рассказывать всё, что происходило раньше, всё, что он уже слышал или даже видел. Он, наверное, впервые задумывается, что, может… может, это и правда было хорошее решение. Разойтись. Может, и правда всё наладится… Оба ещё найдут себе кого-нибудь. По-любому найдут. Дэзи всего тридцать восемь, он ещё встретит другого, возможно. Просто, как бы ни был хорош Дэзи, его довольно легко одурачить. Дэзи топит за любовь, за чувства, за семью. Он из тех, кого поматросят и бросят. Дэзи в самом соку, да, поэтому желающих найдётся валом, но… ради траха. И, вероятнее всего, дядя будет сравнивать всех новых с Кельманом, а Кельман… Кэл необычный человек. Дэзи как-то сказал: «Неис слишком умен и слишком большой циник, чтобы его можно было любить». Давно это, правда, было — смысл фразы дошел только сейчас. В Кельмана было легко влюбиться: остроумие, юмор, власть и бесконечная уверенность в себе. Влюбиться, именно что влюбиться, потому что любить его нереально. Дядю вообще в жизни любил только один человек, Дэзи. И, как говорил сам Дэзи, только из-за того, что, когда они познакомились, Неис ещё не был настолько… собой. Кэл, в целом, легко найдёт себе мальчика помоложе. Лег-ко. Только, не в упрёк Дэзи, в их паре Кэл любит его сильнее, поэтому, конечно, найдёт замену, но вспоминать дядю будет всю оставшуюся. Шон это понимает, так почему не понимают они? Или, может, понимают? Только вот, насколько хреново должно быть вместе, чтобы добровольно подписываться на вечное одиночество? Он же помнит. Всё помнит. Да, ссорились, да, держали друг на друга вековые обиды и, да, много всего было уж совсем неприятного в их отношениях. Он помнит, он знает, но… хорошего ведь было не меньше. Шон сидит с дядей ещё пару часов, давно переведя разговор в другом направлении. Им всегда есть о чем поговорить, и дядя, пожалуй, единственный, кто действительно интересуется им. Ему интересно с Дэзи, он любит с ним болтать, любит проводить с ним время, но Дэзи упарывается в сопли не в силах тупо остановиться и убрать спирт в сторону. Шон привычный к такому с детства. Раньше вечно приходилось будить и доводить под руку до кровати, а сейчас Шон подрос, обмужал и давно уж выше дяди. Поднимает его на руки впервые за всю жизнь и даже чуть не роняет. Как-то ему думалось, что Дэзи полегче. Может, тому виной Кэл, что таскал любовника без особых проблем. У него, у Шона, некоторого рода проблемы возникают, но, в конце концов, Дэзи оказывается в постели, раздетый, укрытый и очень какой-то беззащитный. Смотреть на это натурально больно. Он ведь… по-омнит, всё помнит. Тяжело рушить устоявшиеся образы сильных и мудрых дядь, которые, несмотря на все недостатки, могут всё. Шон находит постельное белье, застилает себе диван и долго лежит в темноте, пытаясь понять, почему же бывает так, что счастья не достичь. Шон чувствует, как рушатся собственные представления о жизни. В очередной раз. **** Когда он просыпается утром, Дэзи звучно блюет в ванной. Шон лишь хмыкает, давно, впрочем, привыкший. Дяде каждый раз плохо на следующий день после алкашки, но дядя продолжает нажираться, и ничего его не смущает. Он шарится по кухне, пытаясь соорудить какой-никакой завтрак. Делает себе бутеры, ставит чайник и встречает Дэзи уже сидя за столом. Тот вяленько улыбается, бледный, с синяками под глазами, глотает горсть таблеток и прикладывает смоченное полотенце ко лбу, присаживаясь рядом с ним. — Приболел, кажется, — хрипло произносит Медина, приваливаясь к прохладной стене. — Угу, меньше пить надо. Дэзи привычно игнорирует подобный выпад. Наблюдает, как он заваривает себе чай и полноценно завтракает. — Когда собираешься обратно? — Сегодня. — Вот как… Ну, ты приезжай ещё, ладно? Ты же знаешь, что я всегда тебя жду? — Конечно. Кстати, — Шон вдруг подрывается с места, скрываясь в коридоре, и возвращается оттуда с безымянным пакетом, — Кэл попросил передать тебе. Дядя ничего не говорит, за него разговаривает лицо, что мгновенно вытягивается и бледнеет лишь пуще. Дэзи принимает передачку, аккуратно заглядывая внутрь. Шон видит, как чуть приоткрываются такие же бледные губы, как шоколадные глаза начинают бегать. Хочется, конечно, узнать, что же там такого, но, судя по реакции Дэзи, хрен, собственно, ему расскажут. Медина закрывает лицо ладонями и шумно выдыхает, упираясь локтями в стол. — Что-то не так? — осторожно интересуется парнишка, всё-таки надеясь что-то разузнать. — Твой дядя прислал мне дилдо, Шон. — Шон подавляет смешок, но смотрит заинтересованно, чего, впрочем, Дэзи всё равно не видит. — Господи, что же в голове у этого человека… — Твой? Или другой какой-то? Мужчина наконец убирает ладони от лица, удивленно глядя на него. — Por favor, amor, не бери пример с этого мужлана. — Ну, это ведь разные вещи. Одно дело, родной, свой как бы, а если чужой какой-то… — Mi, Шонни, mi… Дэзи усмехается, прикрывая глаза, но пакетик держит всё так же цепко. У парня настроение ощутимо поднимается и из-за этого казуса, и из-за дяди, что переходит на родной язык лишь под влиянием сильных эмоций. Он понимает не всё, но смысл улавливает, как-никак с детства слышит. Во время ссор Дэзи тоже, бывало, переходил едва ли не на чистый испанский. Ну, страстная такая натура. — Мне что-нибудь ему передать? — Еще я ребёнка как связиста ни использовал… — Да ладно, мне несложно. — Не надо, милый, не надо, это не твои проблемы. — Он перестал бриться. И завтракать. Курит и пьёт кофе с коньяком. Работает, вроде, но там тоже явно не всё так гладко. — Шон, — неодобрительно хмурится Дэзи. Дэзи понимает, что он давит на жалость и давит более чем успешно. — А кому он кроме тебя нужен, м? Вы же не можете друг без друга, вы же… — Пожалуйста, прекрати. Хватит. Парень замолкает. Медина смотрит серьёзно, глаза больные. Не его это дело, да, но… кто-то же должен. Должен всё спасти. — Прости, — шепчет, опуская взгляд, и в очередной раз понимает, что как хамил, так и хамит дяде всё это время. Дэзи что-то угукает и опять уходит в ванную, потому что рвёт его до сих пор, как будет рвать всю первую половину дня. Шон сидит с ним до вечера. Уезжать не хочет, он очень любит дядю, но с Дэзи в таком состоянии долго не пробудешь. Дяди всегда друг друга компенсировали, а сейчас… сложно. В пригород он возвращается ближе к ночи, уже затемно. Дверь не заперта, в окнах свет горит, будто ждут кого-то. И, конечно, так ждут не то чтобы его. Парень разувается в коридоре и обнаруживает Кельмана спящим в излюбленном кресле. На подлокотнике бокал, на столе кипа разбросанных, исписанных бумаг, носимых ветром из открытого окна, а на расслабленном лице горечь. Шон вдруг даже замечает, что его мощный дядюшка прилично схуднул. Очень прилично, что тоже пугает. Он аккуратно, стараясь не разбудить и так мало спящего мужчину, убирает бокал, бутылку и начинает собирать бумаги, случайно в процессе выхватывая взглядом отдельные строки, и вскоре понимает, что это не очередная критика. Кэл пишет, пишет что-то свое. Это удивительно. И безумно интересно. Шон понимает, что как бы некрасиво, что как бы нельзя читать чужие записи, но любопытство сильней. Он мыкается с бумажками в своей комнате и перво-наперво пытается разложить их в каком-то порядке. Это не начало и не конец. Где-то середина работы, всего лишь очередная глава. Все книги Кельмана писались о Дэзи. Дэзи его вдохновлял, сам того не подозревая. Кэл мог писать даже что-то более научное, но влияние любовника там читалось между строк. Он вкладывал в это всю душу. Он писал о нем с такой страстью, с такими чувствами… Все книги Кельмана, кроме самых-самых первых, появились после определённых моментов с Дэзи. Вполне легко догадаться, какие мотивы понесёт это произведение. Но Шон потихоньку читает и сам не замечает, как на глаза выступают слезы. Кэл никогда не пишет открыто, никогда не пишет любовных романов. Ни-ко-гда. Тем удивительнее читать практически автобиографию. Немного завуалированную, но… Но всё ровно так, как всегда было. Будто взгляд на их отношения со стороны, что удивительно лишь более. Шон, всю жизнь наблюдавший за ними, ни за что не описал бы всё это так… точно. Отношение автора к персонажам тоже довольно чёткое. К одному лишь лёгкий флёр омерзения, типа «глаза бы мои тебе не видели», а к другому… что-то такое нежное, ласковое, сочувственное и каплю горькое. Того самого «другого» так и хочется обнять и погладить по головушке, нашептывая, что всё он сможет, что всё наладится, всё у него будет хорошо. Кэл, в целом, хочет верить, что Дэзи действительно найдёт себе кого-то намного лучше. Безумно хочет, об этом и пишет, но прекрасно ведь знает, что такого не будет, поэтому каждое слово, каждая нежность, каждая положительная эмоция слегка омрачены этим знанием. Кельман удерживал его как мог. Правда, всегда удерживал от расставания, но и Кэл ведь не изверг. Насильно не заставишь. Виноваты оба. И никто не виноват. Прошлого не исправишь, но и забыть его нереально. Шон, не плачущий уже лет триста, тихонько всхлипывает, утирая слезы, и заново вчитывается в особенно проникновенные моменты. И пробирает так, что уже и не хочется ничего делать. Будто полностью охватывает смиренным отчаянием Кельмана.