Вернись

Кельман встаёт ровно в пять утра без будильников, сам, с довольно давних времен. Когда нервничает, поднимается ещё раньше и почти не спит. Травится своим излюбленным кофеём, выкуривает сигарету и уходит в огород, ну, то есть в сад: огородом там особо ничего не назовёшь. Кэл забывается в монотонной рутине. Кэл вообще единственный, кто ухаживает за всем двором. Траву на клумбах дёргает, на газоне — косит, живую изгородь подрезает, белит стволы плодовых деревьев и много всего прочего. Дэзи иногда покупает разные цветулечки и потом ходит, поливает периодически, потому что рука у него тяжёлая, там сажать ничего нельзя: сдохнет сразу. Дэзи любит смотреть на всю эту красоту и говорить, какие же у него прекрасные цветы, большего от него не дождёшься. Иногда дяди делают что-то во дворе вместе, типа разбирают завалы хлама в гараже, но это действительно происходит нечасто. Так вот, с дел огородных дядя возвращается ближе к обеду, когда уже начинает конкретно припекать. Приходит, выпивает чуток и засыпает намертво. Только потом, проснувшись часиков так в пять вечера, идёт в душ и долго сидит на качеле, во дворе, пишет что-то. Дэзи обычно к этому времени расправляется со всеми домашними делами, начиная уборкой, стиркой и заканчивая готовкой, и тихонько так ютится у него под боком, укутываясь в плед. Дэзи, ребёнок солнечной Южной Америки, мёрзнет всегда, а Кельман горячий постоянно. Во время ссор дядя сидел на качеле один. Раньше Шон иногда приходил к нему, наблюдал, но быстро засыпал, во сне чувствуя, как его переносят в постель. Раньше Шону казался весь вид Кэла на этой качеле очень поэтичным, очень умным, очень взрослым. А сейчас он видит в этом безбожно заброшенного, оставленного в одиночестве человека. Ужасно, если задуматься. Дяде всего сорок один, он в самом расцвете сил, но уже ничего не хочет. Не сможет он никого полюбить, не захочет. Дом, этот дом, в котором чертова туча воспоминаний, в котором… в котором вся жизнь, вся душа… продаст. Обязательно продаст. А если и не продаст, то больше никогда сюда не приедет, ровно как и Дэзи. Всё зарастет, сгниет и потеряет ту самую душу. Шону страшно. И не только за дом, точнее не то чтобы дом здесь самое главное. Нет, совсем не он, просто… Шон ничего не может сделать. Он понимает, почему дяди разошлись, понимает, почему не хотят сходиться, и очень даже со всем этим согласен. Безумно страшно за обоих. Ничего их в будущем не ждёт. Он выходит к дяде на качелю. Молча садится рядом и смотрит на алеющее небо. Не то чтобы ждёт чего-то, просто… Такое ощущение, будто жизнь рушится у него, а не у дядь. Кельман перестаёт чиркать по бумаге минут через пятнадцать. Укладывает рукопись на колени и тяжеловато вздыхает. Парень переводит на него взгляд, надеясь хоть на что-то. — Я не собираюсь опубликовывать это. Шон удивлённо приподнимает брови, удивлённый содержанием фразы, а не тем, что Кэл всё-таки узнал. — Почему? Мне кажется… — Шон, знаешь, сколько таких работ мною написано? Штук семь, наверное. Я бы купался в бабле, если б хоть одну выложил, хотя и сейчас совсем не бедствую, — Кельман привычно чешет бороду и постукивает тупым концом карандаша по бумаге. — Даже представляю, как он бы рыдал, читая всё это… Но ты ведь должен понимать, что, хоть я и признаю свои ошибки, совсем их не исправляю. Это просто бессмысленно. — Почему? — негромко произносит парень, чуть сводя брови к состоянию «домиком». — Потому что я урод. Дэзи что-то пыжится, пытается менять, а я — нет. Мы столько обид друг на друга держим, что хрен сосчитаешь. Уже даже не всё помним, помним только то, как больно было. Вот и выливаем периодически друг на друга всё это дерьмо, а с каждым годом его всё больше и больше. — Но ведь можно просто поговорить, отпустить всё это и… — Нельзя, Шон. Уже нельзя и никогда не было можно. Такие мы с ним люди. — У меня работа, Неис. Я не могу. — Ты серьёзно? Просто пораньше отпроситься не можешь? — Говорю же, не могу. Я работаю. Ра-бо-та-ю, понимаешь? — устало вздыхает Медина, совершенно подчёркнуто обесценивая работу любовника. — Ты не брал ни одного отпуска, Дэзи, с того момента, как устроился туда. Уж на полдня тебя должны отпустить. — Я людей спасаю, Кельман! Людей! — Один ты их спасаешь, что ли? У нас годовщина, блядь, а ты!.. — Я приду вечером, отметим, в чем проблема? Почему ты опять трахаешь мне мозг?! Я понимаю, да, некрасиво получается, но и ты меня пойми! — Некрасиво? То, что у тебя четыре выходных в месяц, или то, что последний раз ты дал мне три недели назад? Я тебя видеть хочу, хотя бы просто видеть, твою ж мать, Медина! Дэзи делает глубокий вдох и выдох, явно стараясь успокоиться. — Хорошо… Я куплю тебе коньяка по дороге домой, выпьем, как приеду, отметим. Раньше никак не получается. — Да я, блядь, и сам отмечу. Спасай людей, Дэзи, это намного важнее меня. Кельман резко сбрасывает. Оба остаются взвинченными. Оба остаются при своём. Он понимает, что был неправ, только когда полностью остывает. Ерзает в собственном кабинете и всё думает о любовнике. Годовщина, блин… Годовщина же… Не то чтобы ему действительно нравится «спасать людей», просто по-другому, пока что, никак. Он только-только переступил черту юного ординатора и если не выкладываться сейчас, то ничего, ничего он не добьётся. Неис его поддерживает, Неис всё терпит, а он… Дэзи неловко закусывает губу, раздумывая, как бы загладить вину. В целом… В целом, купить бы Кельмановского коньяка и услужливо-виновато поухаживать за ним… Этого бы хватило. Он не особо надеется, но всё равно идёт к начальству, отпрашиваться. Тем удивительней становится то, что его отпускают. Дэзи растерянно хлопает глазами и, доделав кое-что по мелочи, бежит сначала в магазин, а потом и на электричку до пригорода. Черт их дёрнул купить там этот полуразваленный домик. Была бы небольшая квартира и хер с ней, зато в городе. Неису-то хорошо, он уже как год не работает, ему плевать. Ну, не то чтобы не работает… Работает, вроде, даже доход неплохой приносит своей писаниной, на него, собственно, и был куплен этот домишко, но… Всё ещё тяжело принять, что это тоже работа. Вон, когда Кельман пахал до этого десяток лет слесарем, тупо чтобы прокормить себя и его, студентика, подрабатывающего в кафешке, это была работа. Тогда хотя бы мозготраханья не было, потому что уставали оба насмерть. Дэзи доезжает быстро, за какие-то сорок минут. Идёт ещё пятнадцать от вокзала и крадучись пробирается через двор к входной двери. Дверь нещадно скрипит — он знает — но открывает её максимально тихо. Сюрприз же. Предчувствует уже даже, как застанет любовника с бокалом коньяка на излюбленном кресле. Неис посмотрит на него, вздохнет и ещё чуток поворчит, пока он будет перемежать извинения с поцелуями. Лицо трогает улыбка и очень медленно сползает, стоит лишь увидеть Кельмана. Не в гостиной, не на кресле, не с бокалом коньяка и даже не в одиночестве — в спальне, на их постели, с шикарной обнажённой бабенцией в объятиях. Девушка молоденькая, красивая, трется о него и явно рассчитывает на продолжение банкета. А Неис курит, смотря за окно, и видно, как ходят желваки на его щеках. Не успокоился, скотина, всё ещё злится на него, накручивает себя, уж ему ли не знать… Не то чтобы его кто-то замечает. Дэзи произносит негромкое «с годовщиной» и тут же ловит на себе его взгляд. Ох, как Кельман растерян… Таким его видеть не приходилось. Смотрит на него и понимает, что всё. Девчонка его тоже как бы замечает, как бы всё понимает и как бы быстренько сваливает, но он никого не ждёт, он уже давно сидит на кухне и планомерно нажирается высокоградусным пойлом. Даже разозлиться на эту девчушку не может, ибо совсем не виновата. Просто, блядь, не понимает, что дальше. Вроде, всё кажется простым: собрать вещи и свалить далеко и надолго, потому что — сука! — за все годы, что они вместе, до Кельмана так и не дошли основы. Да, он и сам, конечно, виноват, но чтобы так… Вскоре и сам виновник подтягивается. Уже одетый, уже после душа, с чуть влажными волосами. Он смотрит на него, всё ещё растерянного и слишком заметно виноватого, и на глаза наворачиваются слезы. Последний раз он плакал при любовнике года два назад, наверное. У них тогда любимая кошка умерла. Вообще нечасто плачет, а тут… Горько всхлипывает, и Неис, уже было открывший рот, так и закрывает его обратно. — Сука ты, Кельман. Ну ты и сука, — зло шипит Дэзи, стирая соль с щёк, но дорожки упрямо обновляются каждый раз. — И сколько это длится? — Первый раз, Дэзи, правда, первый раз. Я разозлился и… — Кому ты врешь, Неис? Я ж тебя как облупленного, урод ты рыжий, знаю. — Первый раз, клянусь тебе, первый. — Сколько? Года пол уже, да? — Дэзи, я… — Значит, полгода. Хорошо… И что? Ты обещал ей счастливую совместную жизнь или просто трахались? Кельман уж очень тяжко вздыхает. Запускает пятерню у корней волос и наконец понимает, что ложь не спасёт. — Три месяца. Мы тогда в очередной раз поссорились, я нажрался и трахнул её. В уши я ей не лил, сказал как есть. — Замечательно, — показно улыбается Медина, всё ещё, к слову, рыдая. — Еще что-то хочешь сказать? Может, с годовщиной меня всё-таки поздравишь, м? — Дэзи… — Ну, ладно. Не хочешь — не надо. Это, в целом, уже и не так важно… — Пожалуйста, — умоляюще шепчет Кельман, с надеждой заглядывая в его глаза, — пожалуйста, Дэзи. Я понимаю, что я мудак, что и без этого я тоже был мудаком, просто не надо. Больше такого никогда не повторится. Никогда, слышишь? — Не повторится? Ладно, допустим, это действительно не повторится. А то, что ты три месяца трахаешь левую бабу в нашей постели — в нашей, сука, постели! — это типа херня?! Мне это забыть или как?! Я там сплю, Кельман, мы там спим, это же!.. Как ты, блядь, только посмел… Дэзи брезгливо ведёт плечом и с силой жмурится, опрокидывая в себя рюмку, обжигающую горло. — Ты урод, Неис. Просто, блядь, подонок. Иди, знаешь, и трахайся уже на стороне. Я-то тебе зачем? — Я не смогу без тебя. Дэзи, я не смогу, я, черт возьми, люблю тебя. Ты же знаешь это, только посмей вообще усомниться в моих чувствах, я… Я урод — ты прав — но я даже имени её не помню, это же просто… просто секс. — Да, Кельман, просто секс, которого у нас не было, я понимаю. Так что и ты меня пойми, ладно? Больше никогда не появляйся в моей жизни. Завтра я соберу свои вещи и вежливо попрошу тебя удалить мой номер, договорились? И, да, если малыш Шон опять приедет к тебе… уж придумай, будь добр, что-нибудь, что несильно его ранит. Тогда не расстались. Кельман гулял, да. Одно время. А Дэзи полностью прощать не умел, Дэзи отличался злопамятностью и мстил мелочно и жестоко, совсем уж недостойно, совсем уж не так, как мстят родному человеку. — Да ладно, Майк, не кипишуй. Щас наша красотка Джул всё быстренько приготовит, ну? А мы пока мангалом займёмся. Кельман смеётся и чуть щурится от яркого майского солнышка, толкая входную дверь. Оборачивается на лучшего друга, что плетется чуть позади, таща за собой огромные пакеты, и насмешливо поторапливает, получая привычные ворчания в ответ. — Я с Дэзи созвонюсь, он, кажется, скоро освободится… Затыкается. Затыкается почти мгновенно и застывает у порога. Благо, что реакция у него отменная, поэтому и тормозит друга, не давая пройти дальше. — Давай сюда свои пакеты, я занесу. А ты тащись пока за следующими, там немного ж осталось, да? — Ну ты и уродец, Кэл, — по-доброму смеется заметно уставший мужчина, но всё-таки идет за следующей партией. А ему несмешно. Несмешно совсем. Сердце колотится как бешеное, пока он несётся в чужую спальню, роняя пакеты. Стоны на весь дом — сложно не услышать. А у Майка с Джулией двое детей и восемь лет счастливого брака, который нельзя так просто похерить. Он Майка знает уже лет пятнадцать, дохрена, в общем, и почти столько же знает Джул, там любовь едва ли не с пелёнок. Тем удивительнее происходящее сейчас. Даже не стучится — с грохотом распахивает дверь и мгновенно ловит на себе два испуганных взгляда. Картина маслом. Ну, почти маслом. Оба потные, в следах «любви», и прям видно, что заход это не первый и уже даже не второй. Видно, что времечко провели замечательно, видно, что времечко так они проводят довольно часто. Как в сериале каком-то бразильском: белоснежная девичья кожа опутана атласными алыми лентами, на его члене кольцо, в заднице практически незаметно притаилась пробка, а вокруг красочно разбросаны игрушки. Понятное дело, не детские, не двоих мальчишек, которых маманя продуманно отправила к бабушке. Он не сдерживает себя: херачит ему с правой прямо в челюсть, потом, когда тот сгибается, добавляет коленом. Джул испуганно вскрикивает, кидаясь на помощь любовничку, но быстренько останавливается, видя его взгляд. Кэл абсолютно готов отпиздить заодно и её тоже. — Одевайся, — цедит сквозь зубы разукрашенному любовнику. — Одевайся, блядь! Пинает со злости в живот и хватает за волосы, напоследок бросая уничтожающий взгляд на чудесную Джули. Тащит его, шипящего и пускающего злые слезы… Кельман ой как не против пораспускать руки и вдарить ему ещё раз и ещё, пока, сука, не поймёт, ЧТО он, мать твою, натворил. — Кэл? Ты… чего? — чуть хмурится Майк, совершенно не въезжающий в ситуацию. — Эй… — трогает его за руку, которая крепко стискивает чужие тёмные кудри. Неис довольно жёстко отмахивается от друга. — Что происходит? — уже абсолютно серьёзно спрашивает Майк. — Отпусти его, друг. Ты же… ты же не такой, Кэл, ты не станешь бить любимого. Майк, как и всегда, чересчур участлив, мягок, справедлив. Ему, Кэлу, всю жизнь именно это и нравилось в нем. Но Майк слишком хорошего мнения о людях: и о нем, и о его любимом, и даже о жене своей. — Майк! — перепуганно выкрикивает Джул, торопливо выбежавшая из спальни в одном шелковом халатике. Правда, приближаться она благоразумно не смеет. Муж у неё шикарный, действительно шикарный, любит её безумно, только вот умный он мужик. И предательства не сносящий. Джулия понимает всё быстро, лишь по одним глазам мужа. Всё. Конец. Неис горько усмехается, чуть толкая друга плечом, чтобы пройти, и так и затаскивает любовничка в машину. Тот и не то чтобы сильно раскаивается. Смотрит на него зло и самодовольно даже с разбитой рожей, ублюдок. Наподдать ему хочется безумно, но Кельман лишь крепче сжимает руль, трогаясь с места. Дэзи ничего не говорит. Дэ-эзи… Любовь всей его поганенькой жизни… Его умный-умный мальчик всё знает, знает, что его ждёт, и знал, чем это обернётся, когда планировал весь этот спектакль. У него и так-то друзей из-за замысловатого характера не было, а его солнышко решило забрать последнего. Не просто так, конечно, нет, Дэзи оно нахрен как бы не нужно, просто Дэзи злопамятная блядь, которой лишь бы поднасрать да побольнее. Знает, сучонок, все его слабые места и бьёт туда, где ощутимее всего. Ничего, кроме как задушить его голыми руками, и не хочется. Кэл вообще слаб на эту тему. Так-то он спокойный во многих планах, рукоприкладством не то чтобы любит заниматься. Но эта тварь всегда специально выводит его, особенно когда нажрётся. Всё, сука, делает, чтобы его хорошенько отпиздили, чтобы потом строить из себя жертву и постоянно припоминать немым укором во всех ссорах. Не первый раз он его бьёт, ой не первый… Домашним насилием не назовёшь особо, ибо сам Дэзи нередко отвечает, а разок было, что вообще с ножом на него кидался. Любовь у них такая. Уродская. Тогда тоже не расстались. Правда, больше ни один, ни другой налево не смотрели. Шон тоже это помнит, потому что именно тогда и гостил у них. Ему лет восемь было, маленький такой… Помнит даже, как встал посреди ночи, разбуженный криками, пошёл на кухню, а там Кэл с кривоватой улыбочкой пытался объяснить ему что-то про то, что дядя Дэзи очень болен, что его в больничку надо. А дядя Дэзи валялся на полу, полуприкрытый полотенцем, зареванный, в синяках и сперме. Тогда Шону было просто страшно, лишь с возрастом всё понял. — Почему? — севшим голосом шепчет парень. — Почему всё так, Кэл? Сейчас ведь… Кельман чуть улыбается. Примерно так же, как улыбается священник на похоронах. — Сейчас-то ладно, сейчас у нас общий дом, общий быт, общая жизнь уже. Всё общее. Двадцать лет совместной жизни общие, Шон, и тысячи воспоминаний тоже. Сейчас нам уже просто тяжело разойтись, найти кого-то еще, привыкнуть к новому. А тогда — нет, не было. А почему мы не расстались тогда, когда это было сделать легко? Да я бы тысячи таких же, как он, нашел, мог бы себе гарем завести и каждого назвать Дэзи. Был бы Дэзи номер один, Дэзи номер два, Дэзи номер сто. И он бы тоже прекрасно устроился. Он у меня роскошный. Всё у него было бы замечательно. Он умничка, он старательный, заботливый и в постели шикарен. Тогда просто он меня любил, поэтому и прощалось всё говно. Мы до сих пор не в браке, только потому что привыкли так. Раньше как бы это не приветствовалось, поэтому легче было жить без штампа в паспорте, а потом уже был, конечно, разговор о росписи, но… забылось, видимо. Видимо, не так уж нам оно и надо было. А мы друг другу никто, Шон. Вообще никто. Формально мы просто трахаемся двадцать лет без передышки. Понимаешь, человек, ради которого ты горы свернуть готов и, черт возьми, сворачиваешь уже двадцать гребаных лет, может зваться лишь твоим любовником. И всё, Шон, представляешь? Всё моё завещание оформлено на тебя, всё его завещание оформлено на тебя. Я уже как триста лет мёртв буду, а твои потомки всё равно будут получать денежку за мои книги. Ты у нас единственный близкий остался, в каком-то роде, может, даже наш ребёнок. Я, знаешь, никогда особо не любил детей, потом уже, когда ты появился, понял, что, будь возможность… Но я всегда любил его, так любил, что сама мысль о том, что было бы лучше, если бы он был женщиной, казалась мне отвратительной. Я изменял ему, да, но делал это в отместку. Мне было так обидно, что я не первый в его списке важности. Я ревновал его к работе, к друзьям, к родственникам, к коллегам и даже к домашним питомцам. К тебе тоже, наверное, иногда. Когда он приходил ко мне, знаешь, под бочок укладывался и сопел так тихонько, я, может, не всегда ценил в должной мере, но это всегда было до безумия приятно. Мне, блядь, в жизни ничего не надо было, лишь бы мой прохвост стягивал с меня одеяло и грел свои ледяные ноги о мои. Просто, когда так любишь, боль, которую причиняет этот человек, ощущается с такой же силой. А это… неприятно. Вообще само понимание любви приходит, только когда этот человек делает тебе больно. Тебе срут в душу, а ты просто не можешь с ним расстаться. Так у нас всё и было, но… — Я жалею, что любил тебя так долго. Он был абсолютно трезвый, понимаешь? Я бы, может, и хотел связать это с алкоголем, но… Я бы простил, Шон. Я бы, блядь, обиделся, затеял ещё одну ссору, но простил. Простил бы, если бы он извинился. Он понимал, что значат его слова. Он видел, что сделал со мной этими словами. И ушёл, потому что знал, что, останься он, я бы задушил его подушкой в ту же ночь. Я… в смысле… Я не шучу.