Вернись

— Шон! — зовёт Кэл, только заслышав, как он спускается. — М-м? — сонно отзывается невыспавшийся парень. — Ты к Дэзи там случайно не собираешься в ближайшем будущем? Шон, кажется, просыпается мигом. — А что? Смотрит на него, на дядю, который, как и всегда, выглядит так, будто и не было вчерашнего разговора, и уж очень ждёт ответ. — Мне нужно уладить там с ним пару юридических вопросов… Всё имущество по документам его. Пусть отдаст мне машину, красотку мою. Остальное мне нахер не упало. — И куда ты собрался уезжать? В машине жить будешь? Хочешь — переезжай пока ко мне. — Ты серьёзно, Шонни? Как ты думаешь, на какие шиши родители купили тебе машину и квартиру? — В кредит взяли. Ну, маме премию выдали и… — Сочную бэху и двушку в центре столицы? На премию обычного бухгалтера? Ты реально в это веришь? — Но они сказали так. — А дом? Откуда у вас вдруг десять лет назад появился целый дом? — Накопили, вроде… — Да-да-да, и компьютер за десятку бакинских тоже они тебе приобрели. И универ твой они оплачивают, и живёшь ты тоже за их счёт, ага. — Но… — Да не парься ты, Шон. Ты ж для нас как сын практически. Я это к чему говорю вообще? Когда тебе было года два, твой папаня, братец мой то бишь, нашёл себе новую, молодую и красивую кралю. А маманя твоя не работает, с ребёнком на руках, жрать нечего, делать нечего. Ну, и тогда, значит, вспомнили, что у малыша есть дядя, а не «рыжий ублюдок». О, не смотри на меня так, это самое безобидное, что мне говорили. Твои родители до сих пор меня так зовут, наверняка и при тебе тоже, это нормально, я привык. Так вот… Та женщина, что до этого проклинала меня и помогала своему славному муженьку лишить меня, тогда только переступившего совершеннолетие, дома, а потом звонила в университет Дэзи и рассказывала, какой он, на самом деле, грязный пидорас, в ногах у Дэзи валялась, умоляя приютить тебя. Без обид, конечно, но я её сразу нахуй послал. И ты, Шонни, мне тоже нужен не был вообще. Ну, семейку я свою ненавидел, тебя в том числе, просто потому что ты был их ребёнком. Она, значит, в тайне от меня звонила моему мягкосердечному любовнику, ловила его возле института… В общем, в один прекрасный день Дэзи вернулся домой с ребёнком. Ох, если бы ты знал, как мы тогда поссорились… Я тебя видеть не мог. Орал, чтобы он проваливал вместе с тобой… Ну, в общем, я тогда чуть старше тебя был, мозгов тоже немного было, это казалось мне предательством, там эмоций через край. Не сразу я к тебе привык. Детей я в принципе не любил, тебя уж тем более, это Дэзи всё твоё детство жопу тебе подмывал, Дэзи, считай, спас тебя. Только через пару лет, честно говоря, я начал понимать, что есть у меня к тебе привязанность, ещё чуть старше когда стал, дошло, что как сынишку уже, вроде, люблю. Ну, можешь обижаться, я пойму, но так и было. Маманя твоя потом по хуям скакала, папане ты вообще нахер не нужен был. Одно время мы реально собирались тебя усыновить, тоже, кстати, с подачки Дэзи, но там уж время было другое, там грязным пидорам детей не давали. Он хотел на матери твоей жениться, сам понимаешь, фиктивно, но я сказал, что пусть тогда с ней и живёт. Потом как-то сошлись твои предки, затребовали тебя обратно, мы с Дэзи снова превратились в ублюдков, ну, как обычно, в общем. Но не прошло и полугода, как они отдуплились, что на пидоров можно, оказывается, и дальше периодически скидывать ребёнка. Дэзи рад был, да и я к тому моменту, вроде, тоже. Жалко тебя было ужасно. Когда зарабатывать нормально начали, стали им отсылать, естественно, на тебя. Там уж Дэзи, умничка, всё контролировал, до копейки просил высылать чеки, на что эти деньги идут. Квартиру, машину, институт — много всего мы выбирали. Сколько Дэзи с ремонтом носился… Всё по красоте подбирал. Тоже, кстати, именно он настоял, чтобы тебе ничего об этом не говорили. Не хотел, видите ли, тебя смущать. Он… Поверь, Шон, больше него для тебя в жизни никто не сделал. Боюсь, что и любит он тебя больше кого бы то ни было. Он может быть где-то неправ, у него могут быть недостатки, но они есть у всех. Хоть знаешь, сколько он из-за тебя рыдал? Да никто, никто за тебя так не переживал. Никого твои слова так не ранили. Тридцатка стукнет, может, и начнёшь немного понимать, что он чувствовал, хотя я и в тридцать долбоебом был. Вот к чему я веду, понимаешь? Не смей его осуждать, Шон, и уж тем более оскорблять. Когда отдуплишься, извинись. Обязательно извинись. Ты себе даже представить не можешь, сколько он тебя прощал. Шон… всё понимает. Шон звонит Дэзи, предупреждает, что приедет… — У него было такое… несколько раз, может, я не знаю… Было такое. Как будто, знаешь, секунду назад всё было нормально, а потом что-то щёлкает, и я вижу, что его глаза становятся стеклянными. Как будто у него отключает все эмоции. Это не то чтобы надолго, но… В такие моменты он ведь абсолютно адекватный и самым адекватным способом мыслит, что надо меня убить, пока есть возможность, пока ещё ничего не чувствует. Ты ведь и сам знаешь, как я убегал из дома босым, раздетым посреди ночи. Пару раз, да, такое случалось при тебе… Один раз даже ты меня спас. Он бы убил меня тогда, если бы не ты. Помнишь ведь? Ты тогда маленький был, проснулся из-за нашей ругани и застал ровно тот момент, когда я почти задохнулся. Он остановился, только потому что не хотел ломать жизнь и тебе, не хотел убивать при тебе человека. Ну, у него есть своеобразное табу: детям жизнь портить нельзя. Ему, знаешь, сколько говна родители в башку понатравили? Просто так ведь ничего не бывает. У меня даже своеобразная зависимость уже есть. Его руки как фантом на моей шее. Ну, нередко он меня придушивает и во время ссор, и в постели… Когда в пределах разумного, я даже кайфую… Шон смотрит куда-то за окно. Бухает, к слову, вместе с Дэзи. Хорошенько так к бутылке прикладывается, потому что, как и всегда по отношению к дядям, воспринимает всё слишком близко к сердцу. Понимает ведь, вроде, что у него от их проблем ничего особо в жизни не меняется, но по ощущениям переживает всё это сам. — Почему? — спрашивает с некоторой хрипотцой от банальной вымотанности. Спрашивает, как спрашивал и у Кельмана. — Почему, Дэзи? Ты и правда больше не… не любишь? Дэзи опускает глаза и молчит. Молчит долго, и видно, что больше ничего говорить не собирается. Не собирается, сука, ничего ему говорить и похеру, что он уже увяз в этом дерьме по самое нехочу! Всем похеру. — Ты серьёзно? — морщится Шон, осуждающе прибивая взглядом. — Ты серьёзно, Дэзи? Я хочу знать, почему, черт возьми, вместо законного отдыха я лезу в очередное дерьмо. Что ты молчишь? Может, как всегда? Всё как всегда? Ты сейчас скажешь, что тебе не понравилось, что в тот день дул северо-восточный ветер, и поэтому ты сказал такое, да? Отвечай уже, раз начал всё это. Ты ведь должен понимать, что дальше ничего нет. Ничего в этом будущем не будет. Ты ведь не хочешь в старости рассказывать мне, как жалеешь о том, что ушёл от него? Дэзи! Медина дергается, наконец поднимая глаза. Пьяные уже, кстати, глаза. Злые уже, кстати, глаза. — Ты слишком похож на него, Шон. Я плохой, да, все остальные хорошие, всё как всегда. — Не уходи от темы! Я задал тебе вопрос! — Ну, считай, что всё как всегда. Всё как всегда, amado. Он меня не поцеловал, ясно? Он меня не поцеловал. Когда меня рвало, целовал. Такого целовал, грязного, мерзкого, любого. А тогда не поцеловал. Оттолкнул, когда я тянулся к нему. Тебе нужны ещё причины? У меня их нет! Мне этого достаточно. Ты вообще… Ты хоть на секундочку представляешь, что это значит? Ты хоть на секундочку понимаешь, что я чувствую? Дэзи тихо всхлипывает, пряча лицо в ладонях. Шон приоткрывает рот и только сейчас понимает, что снова, снова нахамил, снова открыл свой поганый рот. Дэзи всегда молчал об их ссорах, Кельман мог лишь догадываться по их лицам. Услышь Кэл его слова хоть раз, давно набил бы ему морду. — Прости… — убито шепчет мальчишка, прикладываясь к бокалу. — Прости, Дэзи, я… я малолетний идиот. Я так много тебя обижал и обижаю — я это знаю. Мне жаль. Дядя вновь всхлипывает и убирает ладони от лица, стирая слезы. Чуть улыбается ему, тянется обнять. Шон покорно обмякает в крепких объятиях и уже сам подозрительно шмыгает носом. Перед Дэзи даже не стыдно, Дэзи никогда и никому не расскажет, Дэзи никогда не осудит, Дэзи ведь всегда на его стороне. — Прости, пожалуйста, — голос дрожит, прерывается. — Я-я… постараюсь себя контролировать… — Ш-ш-ш, el corazón, всё хорошо, я не обижаюсь. Тебе просто нужно чуть-чуть отдохнуть… **** Наутро они с Дэзи выглядят крайне похоже. Оба помятые, бледные и с опухшими глазами. Дэзи смеётся и треплет его по голове, заваривая обоим чая. Весь день они проводят вместе. Болтают, как раньше, как и всегда. Дэзи ведь и правда единственный, кто так интересуется его жизнью, его мировоззрением. Ему стыдно. За себя, за свое поведение, за всё стыдно. Но он ничего не говорит, дядя и так всё видит, дядя никогда не держал на него зла. Шон начинает собираться часов в пять. Дэзи как обычно подсовывает ему что-то в пакет, еду какую-то, вкусняшки разные, всё, что может и не может, отдаёт. — Дядь, ну, правда… — смущённо шепчет мальчишка, поглядывая на набитый до отвала пакетище. — Что ты на меня так смотришь? Я знаю, как Неис готовит. У него это только по настроению. Чем вы там сейчас питаетесь? Энергией солнца, что ли? — Да нет… — Минет, — бурчит в ответ Медина, закатывая глаза. Шон странно косится на него, но благоразумно делает вид, что ничего не услышал. — Я знаю, сколько вы оба жрете, лоси, в нормальном состоянии. Голодом себя морить не надо, тем более — услышь меня! — тебе. Ты тут вообще не причём! Тебе расти надо, ребёнок же ещё! Парень давит смешок, сверху вниз смотря на дядю. В хорошем смысле, конечно, именно в том, что выше он его уже давно сантиметров так на дцать. Больше, вроде, расти уже и не особо хочется. — Этот, наверное, уже сбросил килограмм так семь, — всё причитает взрослый, надевая новенькие беленькие кроссовочки. Накидывает кожанку на плечи и выходит с ним, закрывая на ключ все двери. Шон не обращает на это лишнего внимания, пока они едут до вокзала, покупают билеты и ждут электричку. Додупляет что-то, только когда Дэзи садится в эту самую электричку рядом с ним. Смотрит на него так удивлённо, будто призрака увидел. — Что? — чуть сбавив обороты, спрашивает Медина. — А ты… куда? — С тобой, куда ж ещё? — З-зачем? Дэзи уж очень тяжко вздыхает, утыкаясь в окошко. — Когда-то это всё равно пришлось бы сделать. Насчёт имущества поговорить, вещи забрать… Всё, что я успел взять, так это деньги, телефон и ключи. Если б задержался хоть на минуту, ты бы сейчас сидел на моих поминках и кушал пирожки, которые Неис приготовил. Ну… лучше с тобой, так хоть какая-то гарантия, что он меня не придушит. — По-моему ты преувеличиваешь. Кэл, конечно, бывает жесток, когда злится, но это же моментальная вещь. Ты его выбесишь — он кинется, сразу то есть. Потом-то он такого уже не сделает. — Я бы не был так уверен… Ему чудится, будто Дэзи становится всё меньше и меньше с каждым невыносимо медленным, невыносимо тяжёлым шагом от остановки до родного дома. Скукоживается уже до ненормальных размеров, и видно, как всей натурой желает сбежать отсюда куда подальше. Шон, вообще-то, никого как бы не заставлял. Дядя взгляда от своих красивых кроссовок не отрывает. У дяди всё красивое и дорогое, в отличие от того же Кельмана. Дэзи обожает понтоваться, хвастаться, «ставить чернь на место». Кэл спокойно общается с каждым (правда, дома, при них, называет определённых личностей ублюдками), понтов не крутит и лишь усмехается, выкладывая бабки на очередную хотелку любовника. Медина, к слову, и сам неплохо зарабатывает, но деньги даже на банальное в магазин за молоком сходить всё равно берет у Кельмана. Он слышит, как шумно вдыхает и выдыхает дядя, а потом тот вдруг хватает его за руку, и Шон понимает, что они стоят перед родненькой калиткой. Открывает её и буквально тащит вцепившегося в него клещом Дэзи за собой. Затащить того в дом становится ещё более тяжкой задачей. — Я не хочу, не хочу его видеть, — истерично шепчет латиноамериканец, жмуря жгучие глаза. На пороге, правда, прилежно снимает обувь, потому что сам всегда драит этот пол. Брезгливенько так осматривает обстановочку и хмыкает, молча осуждая двух свиней. Расслабляется даже, оказавшись в до боли привычной обстановке. — Кэл! — орёт Шон, вызывая подмогу. Дэзи ощутимо хлещет его ладонью по плечу и делает страшные глаза. — Чего? — лениво тянет Кельман, высунувшись из кухни, и, сука, в лице меняется мгновенно. Тишина стоит гробовая и стоит добрые секунд десять. — Ну, привет. Дэзи словно простреливает от этой хрипотцы и бешеных глаз. Он дергается, вырывая руку, и, спотыкаясь о воздух, бежит к входной двери. — Куда собрался? — спрашивает так же негромко, чуть склонив голову к плечу, когда Дэзи хватается за ручку. — Я тебе клянусь, если ты сейчас откроешь эту чёртову дверь, тебя найдут в петле, а я скажу, что так и было. Дядя застывает, весь крупно вздрагивая, и двинуться больше не смеет. — Эй, Кэл… — Заткнись, Шон. Иди погуляй пока. Парень не знает почему, но ослушаться не может. Хочет запротестовать, рот свой открыть, но тупо не может, будто язык проглотил. У него есть свое мнение, он отступать не намерен, просто смотреть на грозящее — тоже, но… Шон сглатывает сухость в горле и проходит мимо, поднимаясь наверх. Специально хлопает дверью своей спальни, хотя и не уходит полностью. Шон сидит у лестницы на втором этаже и чутко прислушивается, умудряясь еще и незаметно подсматривать, пока сердце бешено колотится внутри. Кельман подходит вплотную к замершему в испуге любовнику, грубо одергивает руку того от двери за запястье, крепко сжимая в своей, а вторую ладонь укладывает на загорелую шею. Не сжимает, вроде. Несильно давит на кадык большим пальцем, остальными продавливая шейные позвонки. — Блядь, — выплевывает зло и обречённо. — Бля-а-адь, какая же ты блядь, Дэзи. Ведёт большим пальцем выше, по шее и до подбородка, и в итоге обхватывает рукой всю челюсть, всматриваясь в давно знакомое лицо. — Как же… как же, сука, я скучал по твоему лицу. Будто год не видел. Я даже забывать стал, как ты уродуешь его этим ублюдским выражением ненависти. — Руки убери, чмо ты поганое, — злобно шипит Медина, непокорно дергаясь в крепком захвате. Шону очень хочется заскулить, но он лишь жмурится до белых кругов перед глазами. Потому что Дэзи всегда такой, и это всегда страшно. Потому что Кельман, на самом деле, никогда в здравом уме не сделает любимому по-настоящему больно, именно Дэзи из раза в раз провоцирует его на это. — Я тебя ненавижу, мразь, — толкает Неиса в грудь, пытается скинуть с себя его руки, но всё бесполезно. — Отпусти немедленно, урод! Да я тебя!.. Душат. Вот теперь уже натурально душат. Шон даже видит, как взбухли вены на Кельмановской руке. Это пугает как в детстве. Всё как в детстве. И ему на миг кажется, что дяди правы: он всё ещё ребёнок. Кэл перехватывает свободной ладонью одну из рук любовника, безуспешно царапающих его кисть, и целует его. Глубоко и жадно, парень видит, как тот пропихивает язык, а Дэзи и укусить его не смеет. Когда Кельману вдруг кажется, что хватит, он отстраняется. Дэзи закашливается и падает на пол, касаясь собственного горла. Смотрит на любовника с выступившими на глазах слезами и ждёт, пока пройдёт такой же удушающий кашель, чтобы иметь возможность сказать очередную гадость. Мужчина присаживается на корточки перед любовником и тоже ждёт. — Дэзидерио, солнце ты моё, — улыбается, мягко касаясь загорелой щеки, — скажи-ка мне, пожалуйста, из-за чего ты меня бросил, м? — Дэзи щетинится и явно собирается ляпнуть что-нибудь оскорбительное, но затыкают его ещё на полпути. — На вопрос ответь, сука. — Потому что я тебя ненавижу. — Это я и так знаю, зайка ты мой. А поконкретнее можно? — Поконкретнее? — Медина меняется в лице крайне неожиданно. Усмехается, отведя взгляд, и больше нет того враждебного азарта. — Шон рассказал, да? — Да, сладкий, рассказал. — И что ты теперь хочешь? — Что я хочу? Узнать, например, какого, собственно, хрена, м? Дэзи небрежно отталкивает любовника, поднимаясь на ноги. Отряхивается, хмуря тонкие брови. — Да пошёл ты, Неис, знаешь куда? Не знаю, может, для тебя это нормально, но… не для меня. Зачем тогда всё это, если ты даже поцеловать меня не можешь? — Ты серьёзно? — Да. Почему, Неис? Почему ты меня не поцеловал? У Кэла начинает дёргаться глаз. — Да потому что я лук зеленый жрал, а ты от одного его запаха блевать бежишь. Ебать какие мы нежные, оказывается! Медина лишь на несколько мгновений выглядит удивленным, а после отдаётся очередной ссоре с присущей пылкостью: — А если бы я тебя так оттолкнул?! Если бы я тебя не поцеловал?! — Я бы спросил почему! — Да кому ты врешь?! — Может, и так! Но такое!.. Такое я бы никогда не сказал! Как у тебя язык, ублюдок, повернулся вообще?! — Взял и повернулся! Я не ты, ясно?! Если тебя это так поразило, то, видимо, не зря всё-таки я ушёл! Кельман сжимает зубы и вновь хватает любовника за горло. Дэзи злобно пыхтит и непокорно сверкает глазами, гордо вздернув подбородок. Шон отводит взгляд. Ну, не то чтобы это его дело, да… Это выглядит красиво, на самом деле красиво. Кэл огромный такой и руки у него огромные, кажется, будто он эту загорелую шею попросту переломит. Монолитный как камень, с таким же породистым, скуластым лицом и холодным пронизывающим взглядом. А Дэзи словно гуттаперчевый, гибкий, красивый до безумия. Его смуглая кожа всегда выглядит прелестно, его молодость, его здоровое тело поражают. У него очень красивые мышцы, видно, как они напряжены. Дэзи не такой уж, может высокий, где-то 175, но поднять его, Шона, сможет без проблем. Дэзи в прошлом легкоатлет и один из лучших волейболистов универа. Шону кажется, будто он всего лишь моргнул, а эти два напряженных зверя уже пихаются и кусаются, ещё не полностью успокоившись, но уже полностью простив друг друга. — Te quiero, mi alma, te amo, — на выдохе шипит латиноамериканец, крепко вцепившись в шевелюру любовника, когда его вполне намеренно и вполне болюче кусают под кадыком, всем огромным весом вжимая в стену. — Неис. Eres mío, sólo mío, Неис. Неис. — Твой, твой, — без доли усмешки отвечает дядя, касаясь своим лбом чужого, — te adoro, mi amor. Дэзи слегка улыбается и утягивает любовника в поцелуй. Шон чувствует себя очень смущённо и, уже полностью удостоверившись, что всё у них хорошо, уходит к себе. Посмеивается чуть-чуть. Кельман за двадцать-то лет совместной жизни уже полностью выучил испанский — всё, что говорит Медина, понимает в полной мере — только вот говорит на нем отвратительно. Акцент не просто сильный, он ужасный, Дэзи всегда с этого смеется. Шон и сам улыбается. Всё возвращается на круги своя. **** За окном поют беспечные птицы, с гостиной доносится бормотание телевизора и урывками различимые голоса дядь, пока Шон, зевая едва ли не до вывихнутой челюсти и сладко почесывая низ живота над кромкой чуть спадающих шорт, спускается к ним. Шон обожает, что здесь его никто не будит. Вставай, когда захочешь, ну, в пределах разумного, конечно. Спал он сегодня, к примеру, беспокойно. Многое навалилось в последнее время, все эти нервы… Ну, больше его бессоннице, правда, поспособствовали дяди, чья личная жизнь цвела и пахла как бы всегда и как бы регулярно. Просто обычно парень лишь изредка улавливал обрывки приглушенных несколькими стенами стонов, а в моменты примирения оба взрослых как-то забывали, что они не одни, и как-то нихера, собственно, не стеснялись мириться везде, даже в коридоре, под его дверью. Ну… любовь же. Шона это смущает, но он рад, что всё хорошо. — Зая-я. — М? — А мы поедем на море в этом году? Парень, ещё не замечаемый, чуть усмехается, проходя на кухню. Кельман не любит курорты, а Дэзи обожает. Дэзи у них утка: без воды не может. Нежится в ванной каждое утро по часу и в бассейне появляется на регулярной основе, а уж море, уж океан… Медина многое готов за это отдать. — Поедем, — налегке соглашается Кэл, глотнув своего кофея. Дяди на самом деле много друг другу уступали, действительно много, и прекрасно уживались, не считая периодических конфликтов. Кельман, к примеру, не любил свое имя. Дэзи был единственным, кто имел право звать его так, впрочем, вряд ли Дэзи вообще спрашивал разрешение. Он просто называл его так всегда. И частенько приговаривал, что Кэл для него один, единственный выбор. По крайней мере, именно так переводилось «Неис». Дэзи щурился и никогда не признавался, какой перевод имеет его собственное имя. Лишь позже Шон узнал, что Дэзидерио переводится как «желание». И всё это было, к слову, очень символично, особенно если рассматривать с разных сторон. Медина стучит по клавиатуре и крутит колёсико мышки, пока Шон копается в холодильнике, выискивая прохладную минералку. Откручивает крышку с негромким «пшиком», отпивает с горла. — Доброе утро! — кричит дядя, видимо, услышав его копошения. — На плите омлет стоит — это для тебя! Покушай! — Спасибо! Шон накладывает себе омлет, заваривает кофе и продолжает неспециально подслушивать, с удовольствием уплетая за обе щеки. — Ну, посмотри, здесь уединенные бунгало и далеко от центра, а тут почти в центре, но номера. — Угу. — Так, в целом, до города можно и доехать, если надо, но и номера есть хорошие, на весь этаж, то есть там тоже никаких проблем с соседями. — Угу. — Что думаешь? — Котенок, ты же знаешь, я… меня не то чтобы это сильно интересует. — Я знаю. Но не один же я там жить буду. — Ты как будто первый раз со мной отдыхать едешь. Мне больше нравится, когда собственный пляж и собственный домик, чтобы нахрен никого не видеть. Голым купаться тоже в кайф. — Это да, — мечтательно вздыхает Дэзи, укладывая голову любовнику на плечо. Шон теснит дядь на диване и с интересом заглядывает в ноутбук. — Поедешь с нами? Парень смешно морщится, словив понимающий Кэловский взгляд. — А что мне там делать? Это ваш отдых, вот и отдыхайте, — пожимает он плечами, прекрасно зная, что будет там немного лишним. — Да ладно тебе, проветришь мозги перед учёбой, м? — Дядь… Кэл давит лёгкую улыбку. — Солнце, Шон у нас уже большой мальчик. На отдыхе ему наверняка хочется веселиться с друзьями или заниматься тем же, чем и мы, понимаешь? Он там со скуки удавится, пока мы будем заняты друг другом. — Неис, — чуть хмурится Дэзи, слегка бодая любовника головой, явно смущенный. — Quiero amarte en la playa y en el agua cuando quiera, — Кельман закидывает руку на плечо возлюбленного и целует того в макушку, — y él lo entiende. Дэзи вспыхивает, но молчит как сыч, лишь шумно сопит, прижимаясь к крепкому плечу. Шон неловко кашляет. — Ну, я пойду. — Куда? — По лесу погуляю, к речке схожу… Шон возвращается с небольшой прогулочки часа в четыре. Изможденный, потный, грязный, мокрый и жутко довольный. Шон часа полтора гонялся как придурок за уткой и, естественно, поймал. Гордится собой безумно. Зачем ему утка — это уже другой вопрос. Просто увидел её на речке и понял, что надо. Душа затребовала. Утка (вообще-то Шон подозревает, что это всё-таки селезень, ибо только у них такие красивые перламутрово-зеленые перья на шее) уже выдохлась. Лишь что-то хрипит и крякает периодически, пока он тащит её в объятиях до дома. Шон чувствует, что они станут друзьями. Ну, он, по крайней мере, сделает для этого всё возможное. Воровато так оглядывается по сторонам и, тихонько приоткрывая дверь, ставит утку на пол. Сам, к слову, хихикает и направляется к летнему душу на заднем дворе. Шон уже представляет, как охренеют оба дядюшки, когда к ним придёт утка. Из ниоткуда придёт. Летний душ у дядь — вещь крайне приятная. Небольшая относительно постройка, закругленная как улитка, чтобы ничего там лишнего снаружи не было видно, с деревянными стенами и без дверей. Шон уже ступает внутрь, когда понимает, что там занято. Сначала слышит. Слышит пошлые хлопки кожи о кожу и тихие чувственные стоны и только потом видит всю эту картину. Парень сглатывает и прирастает к полу. Картина, признаться, шикарная, то есть Шон не может не оценить по достоинству. Если б вся порнушка была такой, мир сразу стал бы раз в десять добрее. Дэзи стоит одной ногой на носке, вторую держит под коленом любовник. Его бронзовая кожа блестит, мышцы под кожей перекатываются при движениях. Он оборачивается назад, перекидывая руку через шею Кельмана и влажно целует чужие, сухие от горячего дыхания губы. Кэл прикрывает глаза, позволяя ему хозяйничать в его рте, но бёдрами, словно автомат, вколачивается непрерывно. У Дэзи шальной взгляд и шальная полуулыбка, когда он слизывает ниточку слюны со своих губ. — Dame más, mi hombre. Кельман на подобное не растрачивается. Чуть пригибается и подхватывает его и за вторую ногу, разводя их в стороны. Весь открыт, и у Шона, честно сказать, лучший вид. Трахает его, именно что трахает, мельком целуя то в макушку, то в висок, куда достанет. Дэзи огибает одной рукой широкую шею, а второй тихонечко скребет ногтями чужую ладонь. Кельман сдаётся быстро. Грубовато освобождает эту самую ладонь, обхватывая ноги любовника под коленями другой, и Медина тут же пораженно ахает сжимая его в себе до предела. Неис что-то неразборчиво шипит и крепко хватает его за горло. Дэзи стонет так сладко, что стояк намечается даже у него, у Шона. Член упруго прижимается к животу, пачкая кожу постоянно подтекающей смазкой, а кольцо мышц плотно обхватывает другой, большой, кстати, член. Дэзи всхлипывает и жмурится, а по щекам стремительно прочерчивают дорожки несколько слез. Он изгибается немыслимым образом, фантастически как-то и ярко кончает, приоткрывая рот в хрипящем крике. Дэзи действительно очень красивый. И, чего уж там греха таить, сексуальный, как может быть сексуальным мужчина, отдающий себя. Шон вообще небеспочвенно начинает подозревать, что с Кэролин у него не сложилось совсем не из-за его характера. Парни у него в этом плане не вызывали отвращения никогда и, может… Яблочко-то от яблоньки… Шон спешно отворачивается и мышкой возвращается домой. Стыдно ужасно не за то, что подсматривал в принципе, а за то, что подсматривал за дядями. Чувствует себя как бы аморально, но в голове прочно заседает мысль присмотреться к мужскому окружению. Авось и любовь найдётся.