Отрицательный герой

4 глава «Не смотри назад»

Больно будет вспоминать на этом все закончится. И я пройду мимо тебя, никто не остановит взгляд.

Леша от него ушел. В ту же секунду развернулся и пошел к парням, а Женя к бару. Ему не хотелось что-то кому-то объяснять, он был уверен, что все уже в курсе, да и, скорее всего, видели все собственными глазами. Зал был не такой уж и огромный, чтобы не заметить куда свалил Мильковский с чужим ребенком на руках, и кому в последствие его отдал. Женя пил, стараясь не думать об этом, пил, стараясь забыть последние пятнадцать минут, это все, чего ему сейчас хотелось. А еще, все-таки, курить. Надо было стрельнуть хотя бы сижку у Ниженко, достойная плата за возвращение ребенка, ага. - Ну и чего ты добился? – голос Ромы над ухом сквозил обвиняющими нотами, и это заставило бы его вспылить в ту же секунду, но после стакана виски стало уже как-то похер. Ему хотелось свалить из этого места в какой-нибудь бар и нажраться по-человечески. Такой себе откат на шесть лет назад, прям точка отсчета: он, бар и бухло. - Чего? – он лениво развернулся на стуле к Булахову и отпил из стакана, не прерывая зрительный контакт. Было нечестно винить во всем Рому, но реагировал бы он сейчас так, если бы знал обо всем раньше? Вряд ли. - Зачем ты пошел к Ниженко? – Женя вздохнул. - Реально? Ты думаешь я его искал ходил? Леша не рассказал тебе, что я отводил к нему его дочку? Прикинь, оказывается у него есть дочь! – он вложил весь свой остаток сил, чтобы выглядеть театрально удивленным прямо сейчас. Он хотел, чтобы Рома слышал в его голосе те же отголоски обвинения, и в то же время хотел себя за это уебать. Роме есть за что его винить, а ему? - Хочешь сказать она сама тебя нашла? – Рома с сомнением глянул на его стакан и отодвинул его в сторону, как бы намекая на то, что Мильковскому хватит. - Хочешь сказать, что я выкрал ее как предлог? – Булахов нахмурился. Конечно даже для Мильковского это было бы слишком, он, конечно же, понимал. Может быть Женя и был не в себе какое-то время, но сумасшедшим не был. - Хорошо, допустим, но почему именно ты? Из всех она выбрала тебя? Это смешно! – Жене тоже было смешно. - Сам бы хотел это знать! Слушай, Ром, а ты че такой разговорчивый то? Как-то пяти лет тебе не хватило, чтобы о ней рассказать, а ты знал ведь. Знал! Ты даже не удивился, когда я заговорил о ней, так что не смей врать мне, что не знал! – в бар уже тоже не хотелось, хотелось домой и спать. Хотелось…все еще хотелось к Леше. Хотелось вернуться в сегодняшнее утро, в ту почти счастливую жизнь, и убедить Бочкарева никуда не ехать. Зачем им вообще эта стекляшка сдалась? - Допустим знал, и что с того? Что бы тебе эта информация дала? Добила бы тебя тогда? Я не хотел, чтобы ты натворил глупостей, Мильковский! Прекрати меня во всем винить, - Рома был прав, и в то же время Женю это совсем не успокаивало. Это разжигало в нем огонь, злость на самого себя, слабохарактерного идиота. Он тогда не справился, так с чего он взял, что справится сейчас? И на это он злился еще больше. - Ты конечно же не виноват! Ты конечно же делал все это для меня! Но блять! Ты мог рассказать мне об этом позже, не пять лет назад, не шесть! Хотя бы год назад, да блять, полгода, хотя бы до этого сраного дня! Ей пять, Рома! Пять! – Булахов кивнул, подтащил к себе его стакан и отдал проходившему мимо бармену. Он и в этом был прав, Жене не стоило пить. Но так хотелось. - Мог, но это не было важно. Для тебя это не должно быть важно, Женя. Иди, извинись перед Лешей, и поехали домой. Тебе нужно проспаться, поговорим об этом завтра, - он хотел было встать, но Женя его остановил. Он не был пьян настолько, чтобы ехать отсыпаться. Он вообще не был пьян, а мутило его совсем не из-за алкоголя. - Что с ее матерью? – это было важно, он должен был знать. - Что? – Рома почти закатил глаза, Женя видел это. - Что с ее матерью? Она сказала, что мать ее только на фотке, я обидел ребенка, спросив про нее, и я хочу знать где ее ебаная мамаша, - Рома снова сел рядом, и теперь Женя не ждал ничего хорошего. – Умерла? – он не хотел себе в этом признаваться, но этот вариант был бы для него самым «подходящим», и он ненавидел себя за это еще больше. - Лишена родительских прав. Ты знаешь ее, это Лика, та, с которой Ниженко должен был пойти на Камеди клаб, - что-то щелкнуло внутри. Жене пришлось сильно постараться, чтобы вспомнить эту девушку. Он видел ее пару раз, мельком, когда забирал Ниженко с очередной «пати», а после откачивал, молясь, чтобы он не сдох на его руках от очередного передоза. Прекрасно, просто прекрасно. - Скажи пожалуйста, ты с ним общался, да? С Ниженко? – Рома мотнул головой. Женя не знал, чего вообще хотел добиться этим вопросом. Хотел знать, что Рома и Ниженко общаются? Хотел знать сколько еще гребаных тайн хранил Булахов? - Я общаюсь с Владом, но это мне Серега со студии рассказал, - теперь казалось, что об этом знали вообще все, кроме него. Об этом знали даже в студии звукозаписи, а он ни хрена не знал. Как такое вообще могло произойти? Как он мог пропустит все это? Каким слепым идиотом нужно было быть, чтобы за пять лет не узнать, что происходит в жизни когда-то самого дорогого человека. - Спасибо, - Женя встал. – Я пойду и правда извинюсь перед Лешей. И ты прости, - извиняться перед парнями вообще не хотелось, сейчас больше всего на свете ему хотелось извиниться перед Мирой, которая совсем не была виновата, в том, что он – бестактный еблан. Это было нечестно, нечестно, что он не думал о чувствах Ромы, который и правда тогда сделал для него многое, нечестно по отношению к Леше, который так же, как и Мира, не заслуживал всего этого дерьма. Леша был теплым лучиком света, именно так Женя описывал его в своей жизни, и было безумно тошно от того, что он так легко задернул шторку, стоило Ниженко показаться в поле его зрения. Да, он оттолкнул его не со зла, но он сделал это, сделал, не подумав и секунды, будто бы всегда знал, что это будет просто. Леша с Мариной и Димой сидели за столиком на диванчиках, когда они с Ромой вернулись к ним с бутылкой минералки в руках. Женя не знал как начать разговор, да и что он мог сказать? Прости, что вспылил? Это и так было ясно, Леша не идиот, понимал, что Женя сделал это не со зла, он сделал это по инерции. И это, блять, никак не улучшало его положение. Он оставил бутылку с водой на столе и кивком позвал Бочкарева к себе. Тот согласился на удивление быстро, и они молча отошли к окну, туда, где было меньше всего народа. - Прости меня, я не должен был срываться на тебе, - как Мильковский и предполагал, звучало это жалко. - Не должен был, - Леша кивнул. – Но сорвался, - теперь уже кивнул Женя. Ну вот что он еще должен был сказать ему сейчас? Как вообще он должен был оправдаться? - Я не ожидал просто, для меня это было…- Леша его прервал. Женю уже слегка потряхивало, и Леша это видел, видимо поэтому он все-таки решил взять Мильковского за руку. - Я понимаю, - он подтянул Мильковского к себе и этого хватило, чтобы Женя вцепился в него, в очередной раз, как в гребаный спасательный круг. Ему было так хреново, он просто хотел покоя, он просто хотел той сраной стабильности, хотел, чтобы земля не уходила из-под ног, а сердце не билось, как сумасшедшее. Он хотел, чтобы рядом с Лешей все снова стало «в порядке», он хотел быть уверенным в собственном рассудке, он хотел, чтобы было тепло, как утром, но рядом с Лешей больше не было спокойно. Они вернулись в тот день ближе к десяти, выпив еще по стакану с компанией, немного пьяненькие и даже веселые, завалились спать. Леша целовал его перед сном, а Женя позволял, но так и не смог заставить себя сделать хоть что-то, взять ситуацию в свои руки, показать Бочкареву, что он готов. Женя был не готов, он вообще ни о чем в тот вечер больше думать не мог, тем более о сексе. И это было первым звоночком, предвещающим жирную трещину в их выстроенной кирпичик за кирпичиком толстой стене отношений. Женя чувствовал, что она начинает рушится. В ту ночь ему приснился дебильный сон, даже не сон, нет, скорее воспоминание, дополненное мелкими деталями, которые, может быть, и были тогда, но Женя не обращал на них внимание. Ему приснился Антон, тот Антон, которого он знал лет десять назад. Жене снилась их квартира в Киеве, снятая им Кружевами, уютные улочки, петляющие между домов. Ему снилась их с Антоном комната, заставленная барахлом и маленькая скрипучая кровать, на которой они с Ниженко едва ли умещались вдвоем. Приходилось выкручиваться, чтобы не свалиться на пол. Женя помнит это, он помнит, как среди ночи находил себя, лежащим поверх Антона, с мокрыми прядями волос, так и норовившими залезть Ниженко в рот. Позже он, конечно, постригся, но это посредственно помогло избавиться от акробатических номеров, которые им приходилось вытворять, чтобы поспать спокойно. Женя помнит, как им приходилось стаскивать матрац на пол, чтобы не перебудить весть дом скрипом советской койки. Помнит, как они не спали до утра, целуясь в захлеб, сидя на облезлом деревянном подоконнике, и курили одну сигаретку Честера на двоих. Все это было так давно, что сейчас и правда кажется сном, где-то кошмарным, а где-то не очень. Но все это было, было когда-то! И Женя это не сберег. Он тысячу раз проклял ту идею перебраться в Москву, тысячу раз пожалел, что не остался в Киеве. Но сейчас, глядя в собственные глаза в отражении распахнутой настежь оконной рамы, не смог бы с уверенностью сказать, что это могло бы их спасти. Слишком много «но», слишком многое от них не зависело, и в то же время от него зависело слишком многое. Он был бы страшным лжецом, если бы сейчас сказал, что жалеет обо всем, обо всех своих решениях, потому что каждое из них – было шагом к тому, что он сейчас имел. Пусть за это и пришлось заплатить непосильную цену. Всего на мгновение кажется, что из стекла на него смотрит Антон, всего на секунду мелькают его глаза. Женя не сходит с ума, но воображение разыгрывается не на шутку. Он снова в пять утра на подоконнике с сигаретой, но на этот раз совершенно один. Ниженко нет рядом с ним уже шесть лет, а Леша, которым он прикрывался все последние три года, как щитом, спит на огромной кровати, которая не скрипит, но Женя от этого больше не счастлив. И был ли он счастлив когда-то на самом деле? Вчера утром или десять лет назад, на подоконнике в Киевской квартире? Женя не знает, но точно может назвать даты, когда он был несчастнее всего. Он возвращается в кровать, но так и не решается пододвинуться ближе к Леше, ютится на краю огромного матраса, совсем не боясь свалиться на пол, не боясь, что очередной переворот разбудит все вокруг диким скрипом. Не боится, что в матрасе, купленном не на барахолке, а из специализированного магазина, окажутся клопы, и совсем не боится, что через пару часов он снова проснется с затекшими конечностями. Не боится, потому что самое страшное с ним уже произошло. В таком дебильном состоянии проходит две недели. Честно, Женя даже не замечает, как сменяются дни. Все они сливаются в одно сплошное месиво из пиздостраданий, репетиций, и попыток объяснить Леше, почему он сегодня «не хочет». Не то, чтобы Бочкарев настаивает, нет, он умный человек, и оставляет свои попытки на третий раз, когда Женя срывается на него, сам того не понимая, соскакивая с кровати от простого поцелуя в шею. В психологии это называют «откатом», когда все, над чем вы работали много лет, снова приходит к точке отсчета. К моменту, когда Женя Мильковский вздрагивал от любого неожиданного касания, когда боялся чужих рук на собственном теле. Леша хмурится, но ничего не говорит. Все его попытки вывести Женю «на чистую воду» сводятся к банальным вопросам о его самочувствии. Жене тошно от себя, ему тошно от всего, что его окружает. Сны Мильковского к концу второй недели сливаются в череду кошмаров, где Женя – бессильный зритель, который никак не может повлиять на хуевый сюжет, и, что хуже всего, все эти сюжеты взяты из его прошлого, все, что он успел пережить в их последний год. Жене снятся потрепанные временем коммуналки, обжитые толпами наркоманов, грязные свалки из полумертвых тел. Ему снится, как он идет по длинному коридору, перешагивая чьи-то ноги, зажимает нос, чтобы спастись от затхлого запаха мочи и чьих-то экскрементов. В таких местах почему-то всегда воняло канализацией. Ему снится, как в куче грязных тел он снова находит Антона, полуживого, с размазанной помадой на щеках и с покрытыми синяками венами. Ему снится, как он тащит его домой, откачивает, насколько это возможно, как целует мертвенно бледную кожу на щеках, как рыдает, сидя возле обшарканной ванны, поливая Антона ледяной водой, и как молится всем чертовым богам, чтобы этот придурок открыл глаза. Снится, как Антон, в который раз, поднимает на него руку. Это все было с ним, были драки, скандалы, слезы и мольбы. Женя прощал ему все, прощал синяки на собственном теле, болезненные укусы и секс без капли любви, без нежности и тепла, которыми он так дорожил. Антон не скрывал от него своей злости, он его в ней топил, все это было с Жениного разрешения. Бей, убивай, хоть на распятье вешай, но пожалуйста, не уходи! Женя помнит, как валялся у него в ногах, умоляя в очередной раз остаться дома, но Тошик всегда уходил, бросив на прощание ворох оскорбительных фраз. Женя чувствовал себя виноватым, всегда, блять, чувствовал эту вину, потому что Ниженко отлично давал понять, что это все происходит из-за него, но никогда не называл причины. Женя ее так и не узнал, но каждую ночь просыпался с его именем на губах, вздрагивая, подскакивая чуть ли не на подушку. Леша чаще всего не просыпался, но в это ночь Женя разбудил даже его. Это было невыносимо. Весь сюжет повторялся в точности, как и тысячу раз до, но Антон не открывал глаза. Он сидел у ванной, сжимая в руках его истончившееся запястье, и не чувствовал пульс. Страх одолел такой, что он заорал, заорал, просыпаясь от собственного крика во сне. - Антон! – Леша тоже подскочил. Он не мог понять что происходит, почему Женя снова мечется по постели, почему кричит. У Мильковского же просто не оставалось сил, чтобы что-то объяснить, он просто глотал слезы и пытался не выть, проматывая в голове одну лишь ебаную мысль: это сон. Это просто сон, чертов сон. Но это совершенно не помогало, он попросту не мог взять себя в руки. - Я сейчас, - Леша ничего больше не спрашивал, только убежал на кухню за водой и таблетками, которые, наверное, должны были как-то помочь, должны были его успокоить, но Женя отчетливо понимал, что это не поможет. Он устал бороться с самим собой, устал бороться с происходящим, и устал бороться с прошлым, которое уже не мог изменить. Все это накладывалось друг на друга, и единственное, что оставалось принципиально важным – найти ответ на ебучий вопрос. Почему Ниженко поступил с ним так? Почему чуть не позволил самому страшному кошмару Жени стать явью, которую он точно бы не пережил. Леша тоже не смог уснуть, Женя слышал, как он ворочится за спиной, но так ничего ему не сказал. Было бы правильным, наверное, повернуться и обнять, было бы правильным пережить этот кошмар вдвоем, может быть ему даже стало бы легче, но он не хотел никакой поддержки в этот момент, и не имел сил поддерживать Лешу. Он хотел просто пережить это, но так и не смог закрыть глаза, боясь, что кошмар повториться.

***

Утро наступало долго. Женя все-таки провалился пару раз в дрему, не сон, и каждый раз выныривал оттуда с новой порцией дерьма, с новыми деталями того кошмара. Но в последний раз он проснулся от того, как застегивается молния в паре метров от него. Первым, что он увидел, была дорожная сумка. Леша стоял возле кровати, почти полностью одетый, и с усердием складывал в суму свои вещи. - Ты куда? – испуг пришел не сразу, сначала, наверное, шок. Он подскочил и сел, подтягивая сумку к себе, будто бы это могло оттянуть неизбежное. Уставший мозг отказывался соображать, но он понимал. Леша уходит из-за него, из-за сраного сна с Ниженко, из-за громкого имени, разбудившего его среди ночи. – Леш, ты это из-за сна? - Доброе утро, - Бочкарев проигнорировал его вопрос, только сумку отнял, чтобы вложить в нее пачку чистых футболок. - Леш, пожалуйста, перестань! Это же просто сон, я не могу его контролировать! – Женя слез с кровати и подбежал к нему, но понятия не имел, как остановить все, что происходит сейчас, как остановить Лешу. - Я знаю, - Леша повернулся к нему лицом. Он тоже выглядел уставшим, и было понятно, что в отличии от Мильковского он даже не смог задремать. Было так погано, Женя снова чувствовал свою вину, но на этот раз он отлично знал в чем причина, и жалеть себя не мог. – Жень, я права все понимаю, но дело не в этом, - Леша положил свою ладонь ему на плечо и как-то слишком уж осторожно провел вниз, почти поглаживая, но все-таки почти. - Тогда в чем? – Женя правда не понимал. Да, хорошо, он был виноват, виноват в том, что ему снятся ебучие кошмары с бывшим, которые он, блять, не способен контролировать, виноват в том, что похолодел, но это все – такая херня, это все ведь можно обсудить? Их отношения всегда держались на холодном разуме Бочкарева, который умел вовремя притормозить, так что же случилось сейчас? - Во мне, - Леша сел на кровать, снова увеличивая расстояние между ними, а Женя остался стоять возле шкафа. Они поменялись местами, и, если честно, теперь Женя чувствовал себя школьником, отвечающем у доски, и отлично понимающим, что ни-ху-я-шень-ки не знает. Леша вдохнул, было понятно, что он не скажет ничего хорошего. – Я понимаю, что ты не виноват, Жень, отлично это понимаю. Но и ты меня пойми. Просто…мы ведь три года вместе? Я думал, что за это время должно было поменяться хоть что-то. Ты должен был поменяться, и мне казалось, что так оно и есть, что мы с тобой смогли построить крепкие отношения, но они рушатся, Жень, и я понятия не имею как спасать, как склеивать их на этот раз, - он поставил локти на колени, и выглядел при этом всем так, будто тоже вот-вот разревется. Жене уж точно хотелось. - Это неправда, - все, на что его хватило. Выглядело жалко, даже звучало противно до тошноты. Все в этой комнате понимали, что Леша прав, только Мильковский все еще пытался убедить себя в обратном, но раз за разом сам же приходил одному и тому же выводу. - Когда у нас в последний раз был секс? – Женя честно пытается вспомнить. - Неделю назад..две? Блять, да какая разница? Разве это…- его прервали. - Ты прав, будешь прав, если скажешь, что для длительных отношений все это не играет никакой роли, но в той же степени будешь врать самому себе. Я тоже пытался, правда, всю ту неделю оправдывал происходящее, но больше так не могу. Ты можешь назвать меня трусом, но, Жень, я не уверен, что справлюсь в этот раз. Тогда мне казалось, что в этом есть хоть какой-то смысл, что если долго мучиться, то что-нибудь получится, но сейчас я понимаю, что все это было зря. Ты не забыл его, не выкинул его из своей головы, и одной чертовой встречи хватило, чтобы нас откинуло на три года назад, понимаешь? – Женя это отлично понимал, он и сам думал об этом ни раз. - И что ты предлагаешь? Хочешь уйти? – Леша кивнул. - Хотя бы на пару дней, мне нужно все обдумать, - Женя сел. Скатился по двери шкафа, наверняка ободрав ручкой себе спину, но все это было совершенно не важно. - Куда ты пойдешь? – Леша заглушил его вопрос последним открытым карманом на проклятой сумке. - У меня есть квартиры, и я давно не был у мамы. Сгоняю к родителям, все будет в порядке. У нас все равно на этой неделе больше нет репетиций, так что ничего страшного. И...Жень, я не говорю, что это конец, но все идет к этому. Правда, я не хочу больше проходить через все это, тебе нужно определиться, и лучше, если ты…если ты поговоришь с ним, окей? – это было совсем уж неожиданностью. Мильковский даже смог поднять на него взгляд, хоть минутой ранее он думал, что уже не сможет этого сделать. - О чем нам говорить? – Леша пожал плечами. Самый дебильный вопрос, который Мильковский мог ему задать. - Не знаю, правда. Но раз тебя это не отпускает, то встреться с ним и реши есть ли хоть что-то, за что там тебе можно бороться. Я правда не вникал в вашу историю, но до сих пор от нее несет дерьмом, и я устал. Определись с кем ты: со мной или с Ниженко. Жене нечего ответить, он только прокручивает эти слова в голове, не замечая, как Леша собирает последние вещи, оставляя только то, что не так важно и вряд ли пригодится ему там, куда он едет. Леша сваливает, сбегает от него, от дурдома, который несет с собой Мильковский, и Женя, блять, не может его в этом винить. Леша чертовски прав, и в то же время Жене хочется орать от несправедливости, орать от того, что он снова остался один на один с тем говном, которое в очередной раз вернулось в его жизнь вместе с Антоном Ниженко. Женя снова винит Антона, но та собственная вина, причину которой он так и не понял до сих пор, болезненно клокочет где-то внутри, будто напоминает, что и Антон не был виноват в том, куда Женя себя загнал.