Отрицательный герой

5 глава «Есть болезнь, от которой нет лекарства»

Не сошел с ума, и вполне осознанно я вдыхаю этот яд вместе с воздухом. Туман не уходит с возрастом, Я ищу, я кричу охрипшим голосом.

Мысли разлетаются кто куда, тянут каждая в свою сторону, и Женя за ними не поспевает. В голове такой бардак, что кажется, здесь не поможет психолог. Он правда старается держаться, когда за Лешей закрывается дверь. Ждет какое-то время и пишет ему, чтобы отписался, когда доберется, извиняется в сотый раз. Сообщение его остается прочитанным, но без ответа. И Женя бесится, хоть и права на это никакого не имеет, слишком многое он разрушил собственными руками. Он пытается отвлечься, убирается на кухне, готовит себе банальный завтрак из двух яиц, и понимает, что ему не вкусно. Да ему никогда вкусно не было, и овощей не хочется, и всего этого «здорового» дерьма. Он заказывает пиццу, и это первое, что он делает без оглядки на «правильно». А позже, сидя в идеально убранной гостиной, понимает, что и это выводит его из себя. Вся эта хуйня с идеальным миром, с тем, что «мы то, чем себя окружаем». Женя давно не вписывается в свое окружение, и насколько он должен был ослепнуть, чтобы не понять этого раньше? Все они, все они блять не вписываются. Рома, Марина, Леша, даже Дима, который вечно не при делах. Все они никогда не были частью этого ебучего мира, они всегда были «не от мира сего», и раньше Мильковский этим гордился. Всегда, блять, гордился, так что не так? Когда он стал жить невкусно, но, блять, полезно? Что-то внутри иронично щелкает, что всегда. Всю его чертову жизнь, начиная от каши в школьной столовой, которую он ел просто потому, что жрать больше было нечего, заканчивая брокколи в его тарелке, которые он накладывал себе собственными руками. Всю свою жизнь Женя пытался сделать «как лучше», лучше для мамы, лучше для тетеньки из опеки, лучше для злобной учительницы по математике, а после для группы, для продюсеров, для Антона, для Ромы, для Леши, для кучи людей, которыми он себя окружал, и ни разу, блять, в итоге вкусно не было, ни ему, ни им. Все вокруг почему-то обязательно страдали, даже когда он сделал все, чтобы страданий стало меньше. Так может дело действительно в нем? Может не надо было совать свой гребаный нос туда, куда его не просили? Может быть тогда и переломов было бы меньше? Не лезть к Антону со своей вонючей заботой, не пытаться его оберегать, не пытаться быть для него взрослым, а просто быть? Может быть тогда Ниженко не вчесал бы себе в голову, что лучшим способом от Мильковского избавиться – доказать, что он в этой заботе не нуждается вовсе? Избавить мир от себя? Все это звучало в его голове как вековая, набитая шишками мудрость, но на деле ничего из этого не имело истины. Не было, блять, правильных и неправильных поступков, просто каждый нес за собой какие-то последствия, на которые Мильковский уже никак не мог повлиять. Все, что он мог, все, что ему осталось – это пожинать плоды собственных действий или бездействия, и страдать, потому что мы все, блять, любим пострадать. Леша был прав в одном. Нет, конечно истины в его словах хватало, но только с одним Женя мог бы согласиться, не кривя душой. С тем, что так долго загонял в угол собственного разума, то, о чем все эти шесть лет стонало сердце, и о чем он сам пел в своих песнях о любви. Это разбитое, разрушенное чувство, чувство, на которое он так плотно подсел, не хуже, чем прожженный наркоман, все это заключал в себе Антон Ниженко, и без него в этом дерьме действительно было невозможно разобраться. Нельзя судить о военных действиях по написанной книжке одной из сторон, это всегда будет нечестно, каждый будет пытаться себя оправдать, каким бы непредвзятым человеком он себя не считал, но истина всегда была в ебучих мелких деталях, о которых почему-то всегда забывали упомянуть. А Женя спустя шесть с лишним лет о них просто не помнил. Он не знал, как говорится, куда обращаться. Было яснее, чем божий день, что Ниженко вряд ли сам согласится на диалог, и с таким же успехом было бесполезно с ним списываться, но Женя, с упорством барана, искал его соцсети, которые когда-то давно были кинуты им же в блок. Ограждал себя от Ниженко? Хуево же у тебя получилось, Мильковский, хуже не придумаешь. И в этот раз уже бестолку пытаться себя оградит, Леша снова прав, он должен наконец-то принять решение: жить прошлым или просто жить. Страница Ниженко оказывается удалена, но Женя лезет дальше, ищет Влада, и уже через него, по подпискам, как девчонка, ищущая новую девочку своего бывшего, находит его. Это даже немного смешит, смешит к моменту, когда Женя находит в шкафу коньяк и за раз, в прикуску с пиццей, вливает в себя пол бутылки, старательно борясь с тошнотой, но только эта сука теперь хроническая. Женю разматывает за раз, или сколько он там времени тратит, чтобы разъебать пол хаты, превращая ее в гадюшник не хуже того бомжатника, откуда он Ниженко таскал? Но этого хватает, правда хватает. Он давно не пил, и теперь делал это с особым, почти мазохистским удовольствием. Он, конечно же, знал, что ничего приятного к вечеру ожидать не стоит. Как говорится: главное начать утро правильно? Женя выбрал самый ахуительный способ. Но, в конце концов, его же сегодня бросили? Почти, но повод есть. Профиль Антона его удивляет, да и как не удивиться? Детишки, барабаны, лучшая школа драммеров для дошкольного возраста? Посты явно пишет не он, слишком уж грамотно все оформлено, а значит есть менеджеры, значит вариант написать все-таки в личку отпадает совсем. Но самое главное – есть адрес, и Женя копирует его, будто завтра его может не оказаться, будто бы есть шанс, что Ниженко уже знает о его решение к нему прийти. Только все-таки зачем? Женя бы пошел сегодня, но увы, он уже сильно пьян, и вряд ли сможет собрать мысли в кучу, вряд ли сможет вообще хоть что-то сказать. Он решает пойти завтра, правда решает, и даже на всякий случай заранее ставит будильник на завтрашнее утро. А потом натыкается на нее. Миру из толпы детишек узнать оказывается совсем несложно, эти глаза Женя узнал бы из тысячи. Раньше они принадлежали только одному человеку, но Ниженко умудрился поделиться ими с ней. Женя, если честно, совсем не помнит Лику, даже имени ее полного вспомнить бы не смог, но рад, что девочка получилось такой - полной копией Антона Ниженко. И он ищет еще фотки, пока не натыкается на нее, сидящую за барабанами совсем крохой, года три отроду, и эта почему-то цепляет сильнее, чем все предыдущие. Женя вспоминает, как малышка отшатнулась от него, стоило ему пиздануть ту хуйню про мать, вспоминает, как она хотела, чтобы он остался еще на десять минут. Для нее это было важно, почему-то важно! Мира о нем знала, и это было колоссальной ошибкой. Ниженко знатно проебался, потому что Мильковский теперь не мог вытворить ее из головы. Почему это казалось таким важным он понять не мог. Среди тысячи детей он бы вряд ли выделил для себя хоть одного малыша, который имел бы для него значение. Не потому, что он такой козел бесчувственный, просто все были чужие. Чужие, блять, а Мира какого-то хрена оказалась своей. Своей от макушки до пяток, и чтобы понять это хватило одного ее слова, хватило один раз подержать ее на руках. Это было нечестно, нечестно хотя бы потому, что из всего этого исходил только один вонючий вывод, от которого он так долго отбрыкивался, как от надоедливой мухи: Тошик Ниженко все еще ему дорог, всегда, блять, был. И всего один вопрос: а Женя был ему когда-нибудь дорог? Мильковский правда собирается закрыть его страницу, правда собирается, но зачем-то сохраняет себе еще и Миру, будто боится, что и фотки с ней исчезнут с утра. Для него это было бы большей потерей, чем все остальное, и в этом его главная беда. Все, что касалось когда-либо Тошика, всегда было важнее. И даже обида на Лешу, не ответившего на его смс, уже волновала не так. Леша взрослый мальчик, Леша разберется, он всегда был чуточку Жени выше, и дело было далеко не в его росте. С ним никогда не приходилось быть «старшим», никогда не приходилось держать его за руку, хотя он младше Жени на пять лет, и эта разница чуточку больше, чем у них с Ниженко. Леша достался ему взрослым, Женя не успел хапнуть от их отношений даже отголосков былого переходного возраста, но с Антоном он в нем тонул. Это и правда напоминало американские горки: вверх-вниз. Сначала борьба за его вечернюю школу, которую он оканчивал с горем пополам, потом борьба за институт, в который Тошик так и не поступил. Но это не было большой потерей, ведь вскоре они переехали в Москву. Женя вообще не помнит, как из желания быть старшим братом все это переросло в желание его целовать. Тошику тогда исполнилось восемнадцать, ровно через год, после того, как их группа начала свое существование, и они только-только осваивались в новой квартире. Комнат в хате на всех не хватило, и Женя с Антоном решили жить вместе в комнате побольше. Они поцеловались через неделю? Где-то так. Женя отчетливо помнил, что он не был первым, помнил, как опешил в самом начале, понятия не имея, как реагировать. Сам он поцеловал Антона через месяц, когда зареванный Ниженко грозился, что свалит нахер из группы. Было ли это манипуляцией? Было. Но злился ли Женя на него за это? Нет, потому что хотел. Может быть, если бы не узкая кровать и бушующие гормоны, они бы вообще никогда не сошлись, но все эти «но» не имели никакого значения в конечном итоге. В конечном итоге у Жени были проблемы с башкой и никакой уверенности в ебучем «завтрашнем дне». Только чувства.