Отрицательный герой

7 глава «Не ври»

Не ври, я знаю, что страшно, но будет хуже. Верь мне – самая грязная правда строже, но лучше.

Это было нечестно. Как только за Женей захлопнулась дверь, Антон понял, что не договорил. Он чувствовал себя полнейшим мудилой, и в то же время был благодарен Мильковскому за то, что тот не стал допытываться до истин. Антон ни разу не соврал, но так и недоговорил, а ему, блять, было что сказать, и это тоже было нечестно. Нечестно, но правильно. Кому бы стало легче, если бы он рассказал? Когда Женя заговорил, он даже испугался, потому что первой мыслью было банально раскаяться во всем и слезно умолять о прощении. Вот так вот просто, блять, выкинуть шесть лет самовнушения, попыток его возненавидеть хоть за что-нибудь, хотя бы за его трусость, за его бездейственность. Возненавидеть за то, что все это потеряло смысл, когда он начал встречаться с Лешей. Но Антон не смог, и это никак не укладывалось в голове. Он ведь почти убедил себя в этом, так старательно строил песочные замки из чужих грехов, но все они меркли в сравнении с собственными. Тошик нарочно избегал этой темы в разговоре, и как же ему повезло, что Мильковский не зацепился за нее дальше, что не продолжил свой монолог. Все аргументы Тошика рухнули бы в эту же секунду, они и рухнули, только ему все-таки хватило смелости собрать себя в кучу, снова хватило гордости. И как же он, сука, ее ненавидел. Ненавидел себя за то, что даже не извинился перед ним. Снова. Он не извинился, потому что боялся услышать ответ, который всегда лежал на поверхности. Стоило ожидать, что Женя его не простит, стоило, когда не просишь прощения, но разрыв отношений казался Ниженко предательством до сих пор. Казался самой обидной насмешкой над всем, чем он руководствовался, когда шел по кривой, когда падал вниз. Его будто ткнули мордой, как глупого щенка. Ты не сделал лучше, Тошик, ты даже самое светлое в себе опорочил, замарал. И все было бы не так хуево, если бы в глазах Жени страх не мешался с презрением. И он, блять, этого заслуживал. О чем он думал тогда? Говоря честно, сейчас он считал это полнейшей глупостью, но в тот момент эти мысли стояли во главе всего. Во главе его существования, его мировосприятия. Он никогда не врал себе в том, что был болезненно зависим от чужого мнения, но тогда, пожалуй, он был зависим от Мильковского. Он так дико боялся его потерять, что начал рушить все задолго до того, как для этого появились причины. Первым звоночком он посчитал нарастающую в какой-то геометрической прогрессии популярность. Это все свалилось на него, только окончившего среднюю школу, как снежный ком на голову, и он понятия не имел что с этой популярностью делать. Она не осчастливила его, она поселила в нем страх. Женя же купался в лучах славы, сиял, как начищенная монетка, и совершенно не замечал того, как все больше отдаляется от Антона. Были фанатки, были концерты, и все меньше совместных дней, все меньше ночей, проведенных в обнимку. Кровать в новой Московской квартире была огромная, почти не скрипела при поворотах, и, проснувшись однажды ночью, Тошик понял, что Женя лежит на другом краю. Возможно вы скажете, что это такая мелочь, на которую никто бы внимания не обратил, но для Ниженко это было чертовски важно. Женя не был от него зависим, не чувствовал той же привязанности, не был прикован к нему в той же степени, и это убивало, это рушило его изнутри. Ему всегда было мало Мильковского, но в Москве его не осталось совсем. Хватило трех месяцев этого холода, который Женя не замечал, чтобы окончательно сойти с ума. Тошик понимал, что зацепить Мильковского невозможно, что удержать его внимание на себе больше, чем на полчаса, становится нереальным. И он выбрал путь, как тогда казалось, наименее болезненный для себя. Он это внимание из Жени вытягивал клешнями собственного безрассудства, а Женя велся на это, как малолетка. Все было проще простого. У Мильковского всегда была одна и та же модель поведения: он старался быть старшим братом, он брал ответственность. И Тошик на этом сыграл. Сначала клубы, пьянки, с которых Женя с завидным упорством тащил его по утрам. А потом появилась Лика. Сказать честно, Тошику на нее всегда было глубоко плевать, но ее появление заставило Женю наконец-то остановиться. Тогда Антону показалось, что Мильковский наконец-то смог отложить в сторону все дела, тогда он был ближе к нему, чем за весь чертов год, проведенный в России, и эта близость, этот страх в глазах Жени подпитывал в Ниженко слепую уверенность в том, что он все делает правильно. Казалось, что Мильковский наконец-то боялся его потерять. После всех этих бесполезных метаний, когда пыль от первых громких скандалов улеглась, когда Ниженко смог перебороть свою зависимость, он думал, что не все потеряно. Его не выгнали из группы, Женя слезно умолял его пройти лечение, и Тошик даже пошел ему на уступки. Это был охуительно сложный год, но он смог. Не смог только извиниться. Ему казалось…сейчас уже, конечно, не важно, но тогда ему казалось, что у них как минимум жизнь на двоих, и в этих бесчисленных годах нашелся бы один день, когда он смог бы извиниться за себя, извиниться за слабость. Но все снова утыкалось в гордость, перед которой Ниженко был болезненно слаб. А еще страх. Страх быть ненужным и брошенным, который в итоге себя оправдал. Мог ли Антон винить в этом Женю? Мог, он и винил. Эта позиция была проще, с ней существовать было легче. Сложно быть уебком без причин, но причину Тошик себе обозначил четко, только все ее аргументы держались на хлипких «а если бы». Если бы Женя видел, как Тошику важно чувствовать себя особенным, чувствовать себя самым главным в его жизни. Если бы Женя понял, как Антону больно осознавать, что вокруг него теперь куча людей, которые по многим причинам его лучше и «выше». Если бы Женя хоть раз сказал, что каким бы Антон не был придурком – он будет принимать его любым, со всеми его заскоками, со всеми его заморочками. Но Женя не говорил. Наверное, он думал, что это и так всем ясно, это было ясно с первых дней, с первого поцелуя, с первого «рука в руке», но Антону нужны были доказательства. Ему были необходимы эти слова, но, хуже всего то, что ему было нужно, чтобы Женя стоял рядом, даже когда Антон рушит его чертову жизнь, должен был прощать. Сейчас, конечно, было понятно, что нихуя он не был Ниженко должен. И вся его ебучая позиция «жертвы» в итоге обернулась жопой для него самого. В современном мире таких, как он, было модно называть «абьюзерами», но Ниженко считал себя больным. Так тоже было проще. Проще, чем признаться самому себе, что он - жестокий и прогнивший наглухо человек. Проще, чем признать, что он никогда не был достоин Мильковского, и даже то внимание, та забота, которую Женя ему дарил, была совершенно не для него. В его мировосприятии Женя стоял во главе всего, и, конечно, было глупо требовать от Мильковского того же. Так что Женя был прав – Тошик непробиваемый эгоист. Единственно, в чем он ошибся – это в том, что до сих пор его не отпустил. В том, что признался ему в этом Тошик был уверен, что рядом с Мильковским до сих пор есть куча людей лучше него. Тошик был уверен, что Леша Бочкарев достойный человек, с которым Мильковскому не приходится существовать, как на пороховой бочке, с которым не приходится вести войну. И какой же Женя дурак, раз до сих пор пытался найти что-то хорошее в нем, когда сам Антон давно отчаялся. Какой же он дурак, что повелся на все его манипуляции и винил себя. Женя не был ни в чем виноват, но Антон ему в этом не признался. Снова. И только в эту проклятую секунду Антон понял, насколько проебался. С этим давно пора было покончить раз и навсегда. Ему давно пора было признаться, и дать шанс Мильковскому самому выбирать: ненавидеть его или снова простить. Хотя бы попытаться сделать что-то хорошее. Хоть раз поступить не как мудак. Он схватил со стола ключи и бросился за ним, абсолютно не зная куда бежать. Он был ахуительно не прав, не прав тогда, не прав на протяжении этих ебучих шести лет, но самое главное – он был не прав сейчас. Все это имело значение! Все это! Весь этот разговор, на который у Жени снова хватило сил, а у него нет. И смелости у него не хватило. Так может хоть раз? Хотя бы раз за всю свою жизнь он будет смелым и честным? Может он приблизиться хотя бы на шаг к тому, кого видит рядом с Мильковским, когда, в редкие моменты просветления, желает ему лучшего. Все это звучало слишком красиво в его голове, но так ли это было легко? - Ксюша, закрой кабинет, я не знаю, когда вернусь, - он бросил ключи на стойку и выбежал за дверь. Прямо так, в чистых рабочих кедах и без куртки в начале долбанного апреля, когда от погоды не знаешь, чего ожидать. А сегодня погода, как в банальном пацанском паблике, плакала, блять, непролитыми девичьими слезами, как бы намекая Антону, насколько сильно он проебался в собственной жизни, и как глубоко его прогнившая душонка ранила самую светлую из душ, которые Ниженко знал. Ноги сами вели его к студии. Где-то внутри он чувствовал, что двигается в верном направлении, но вряд ли это как-то относилось к тому, куда он бежит, скорее к причине. Дождь бил по лицу, тонкая ткань кофты быстро промокла насквозь, и к моменту, когда на стоянке он безошибочно нашел ту самую инстаграмную тачку Мильковского, тело успело окоченеть. Конечно же Ниженко знал как выглядит его машина, конечно же он, блять, следил за его жизнью. Да даже если бы Женя скрывался старательнее, чем просто блокировка его старых аккаунтов, Антон все равно бы знал о нем все. Тошик, в отличии от него, никогда не пытался от него оградиться, никогда не пытался выкинуть его из головы, только возненавидеть, возвести в абсолют свою злость. Тело било крупной дрожью. Он пытался согреть себя, обхватившись руками, но это помогало посредственно. Волосы липли, свисая мокрыми мелкими патлами по лицу, и Ниженко был уверен, что выглядит, как подбитый щенок, но все это казалось такой глупостью, таким неважным сейчас, когда буквально в этот самый момент могла разрешиться главная драма в его жизни, и он, возможно, даже смог бы себя простить. Нет, надежды на то, что Женя все поймет, не было, хотя он и оставлял выбор за ним. - Тошик? – как Женя оказался рядом, Антон и сам не понял. Вроде как всего на секунду глаза прикрыл, чтобы собраться, чтобы не трясло так от холода, но, видимо, простоял так чуть дольше. - Женя, - Тошик поднимается с капота и подходит к нему, но Мильковский тут же кидается к двери. - Подожди, сейчас, у меня куртка есть! Господи, ты же весь до ниточки, Ниженко, ну чем ты думал-то, а? – и это оказывается так ожидаемо, так привычно, что почти вызывает разрывает от такого знакомого но забытого чувства. Забота. Женя суетится, и это, блять, так неправильно по отношению к нему, к человеку, когда-то разрушившему веру Мильковского, но Женя ведь по-другому не может, так? - Стой, не нужна мне никакая куртка, - Тошик хватает его за руку и подтягивает к себе. В месте, где его кожа касается запястья Мильковского, будто током прошибает. Больше шести лет, намного дольше, чем кажется, Тошик не касался его кожи. Не касался его. – Подожди! Хотя бы раз дай мне самому себе помочь. - Ты заболеешь, - улыбка так внезапно касается губ, что Тошик пугается собственной реакции. Он уже и забыть успел, как это приятно, когда кто-то думает о тебе даже в самый хуевый момент. Было ли такое с ним после? Если только Зайченко, но можно ли было ставить его в сравнение? - И черт с ним. Жень, пожалуйста, выслушай меня, пока я готов, - Мильковский все-таки оставляет свои попытки добраться до куртки и неловко кивает. Пальцы Антона все так же обхватывают его руку, и это настолько же неправильно, насколько невозможно приятно. - Хорошо, я слушаю, - Тошик не знает с чего начать, и снова мысленно завидует Мильковскому, завидует его силе, потому что он до сих пор не готов. - В общем…ты должен знать правду. Я должен был сказать тебе еще тогда, но я посчитал, что это..блять! В общем, ты должен знать, что за эти шесть ебучих лет не было ни дня, когда я бы о тебе не вспоминал. Все это звучит сейчас красиво, но на деле я просто ебаный мудак, который посчитал когда-то, что имеет право тебя в чем-то винить! Я трус, Жень, и тогда был трусом, потому что так и не смог сказать тебе главного – я до безумия боялся тебя потерять. И все, что я делал тогда – было попытками удержать тебя. Жестокими, неоправданным, но тогда я не понимал этого, даже не пытался понять в какую жопу я загоню нас, каким мучения подвергаю тебя, хотя врал себе, что люблю тебя! Это нельзя было назвать любовью, это было зависимостью! Болезненной и ненормальной, и я должен наконец-то извиниться перед тобой, - Женя стоял перед ним абсолютно растерянный и просто качал головой. Было ясно, что он и половины из того, что наговорил Ниженко не понял, потому что все это слилось в такую адскую кашу из его мыслей, что даже с лупой не разберешь. - Антон, что ты несешь? – он вырвал руку и попытался отойти, но Тошик поймал его снова. - Стой! Это еще не все! Женя, я манипулировал тобой! Я знал, что если ты будешь бояться меня потерять, то никуда не денешься, потому что ты такой! Потому что ты всегда был таким! И я знал, что могу управлять тобой, я охренел, когда понял, что это работает, и уже не мог остановиться! Думаешь я ни разу не жалел о том, что ударил тебя? Блять, да я даже посчитать не смогу, сколько раз мне срывало крышу! Но я реально думал, господи, я реально думал, что так ты будешь бояться от меня уйти! Женя, я урод, и ты в этом никогда не был виноват, это я вселил тебе чувство вины! – руки Тошика сами по себе сжимают его предплечья. Они снова были ближе, чем казалось, и у Антона от этого крышу рвало. Он думал, что получится избавить от этого, получится избавиться от зависимости, но он слабак, всегда был слабаком, это правда. И даже сейчас, после всего дерьма, что он наговорил, все равно где-то подсознательно надеялся, что у него есть право сейчас Мильковского обнять. - Прости меня, пожалуйста, просто прости меня! Не ради моего спокойствия, а ради собственного. Забудь обо мне, перечеркни! Я худшее, что было с тобой, и ты ничего хорошего от меня никогда не видел, так живи, пожалуйста, своей жизнью.. - Антон, это бред! То, что ты сейчас наговорил – полнейший бред! Хватит нести хуйню, я, может, и доверчивый идиот, но дебилом себя никогда не считал. Когда мы начали встречаться с тобой – ты не был таким. Я знаю! Не спорь! Ты не был таким! – Антону хочется орать. Ну как он блять не понимает?! - Я всегда был уебком! - Нет! И я найду тысячу аргументов в пользу этого! Антон, ты был отличным человеком, и, несмотря ни на что, я вижу, что ты им остался. Плохие люди не могут так искренне любить! И я знал, что ты любишь. Знал, но, прости, после того, во что ты начал себя превращать, я перестал понимать, где ты есть. Где ты – настоящий. Я правда не знаю как так вышло, что ты не понял этого тогда, но твоя зависимость была взаимной. Видимо, я действительно делал что-то не так, раз не смог тебе этого показать, раз не доказал, что люблю, до безумия блять! – Женя с силой ударил его по плечу, но снова не вырвался, только приблизился еще на чуть-чуть, уткнувшись лбом Тошику в грудь. - Жень.. - Нет, Антон, дослушай. Если бы ты тогда сказал мне бросить все – я бы бросил. Поверь, скрепя сердцем, но бросил бы мечту всей своей ебаной жизни! Потому что тогда ничего важней тебя не было, и все мои блядские песни были о тебе! Ты даже понять не можешь, как разъебал меня тогда! Ты прав, в этом я с тобой согласен – ты был уебком! Но только, когда уходил. Я не могу этого простить, но за все остальное, Тош, пожалуйста, не извиняйся. Я не хочу думать, что все то светлое, что я о тебе запомнил – не имело ни гроша за собой, - Ниженко чувствовал, как его сердце, замершее, кажется, еще в начале разговора, внезапно застучало быстрее. - Жень, - он боялся пошевелиться. Слова Мильковского произвели на него такой эффект, что он даже о холоде забыл. Забыл, потому что с Мильковским снова было тепло, и его горячее дыхание в районе груди заставляло сердце клокотать, заставляло его рваться к нему, как ни разу не рвалось за шесть лет, как не рвалось тогда, в тот день, когда Мильковский поставил жирную точку в их отношениях. Оно безумно скучало, Антон скучал. И почему это стало настолько ясно только сейчас? - Антон, - Женя поднимает голову вверх. Капли дождя стекают по его лбу, катятся по подбородку. Ниженко уже даже не чувствует их, но все равно стирает пальцами пару капель с Жениного носа. Это не лучшее место, чтобы позволить себе хоть какую-то близость, да им в принципе давно запрещено, они сами так стремились друг от друга, но забыли, видимо, что между ними всегда была натянута резинка, и сейчас их болезненно схлопнуло. Ниженко боялся, что повторного удара уже не переживет. Это не было оправданием для того, что он собирался сделать. - Можно…- но Женя его опередил. Он резко подался вперед, будто бы тоже сорвался, будто бы тоже был напуган от осознания, что все это время их так безбожно тянуло друг к другу. Тошик не успел среагировать, но, если быть совсем честным, он совершенно не хотел его останавливать. Женя его поцеловал. Прямо там, на стоянке у студии, прямо под окнами, где в любой момент их мог увидеть кто-то из знакомых, где их вполне могли засечь редкие прохожие, но Тошик надеялся, что никто не заметит их за пеленой дождя. Однако само понимание, что Мильковский сделал это без оглядки на кого бы там ни было, заставляло его сходить с ума. Этот поцелуй не был нежным, скорее каким-то озверевшим, голодным. Антон схватился за его плечи, будто бы снова боялся, что он убежит, а в голове билась единственная мысль – осознание, каким неправильным выглядел этот поступок с обоих сторон. Это было нечестно по многим причинам, но одной из них являлся Леша Бочкарев, которого Ниженко, хоть и недолюбливал, но никогда не желал ему зла. Ладно, может быть в моменты, объективно давящие на его психику, но никогда нарочно. Он не хотел думать об этом, но не мог прекратить, и это бесило, это выводило его из себя. Ну же, Ниженко! Ты всю жизнь был эгоистом, так что сейчас? - Прости, - но он не смог. Антон первым разорвал поцелуй, пока еще не было поздно, пока он еще мог оправдаться тем, что не он его начал, что не он первым коснулся губ. Женя смотрел на него абсолютно отморожено, едва ли понимая, что вообще между ними сейчас произошло. Ниженко был уверен, что этот поцелуй его обязательно добьет, поэтому тут же прижал к себе. Нужно было сказать хоть что-то. – Ты не виноват в этом, - Антон уткнулся губами в его макушку. Женя все так же был ниже его почти на голову, и это всегда приводило Ниженко в восторг. – Мы просто были на эмоциях, это нормально, ладно? Ты можешь забыть об этом, я никогда тебе об этом не напомню, если ты скажешь, что хочешь забыть. - Не хочу, - Женя тоже вцепился в него, сминая дрожащими пальцами мокрую кофту на его спине. - Но у нас нет другого выхода? - Мильковский кивнул, Тошик почувствовал это, и это ударило больнее, чем он мог бы ожидать. Наверное, было глупо, нет, это точно было глупо, но Тошик все-таки позволил себе надежду на то, что Женя снова оспорит его ответ. Но Женя с ним согласился, лишая Ниженко шансов. - Снова пропадешь на шесть лет? – Женя отошел от него, выпутываясь из кольца рук, и снова стало до ужаса холодно. Он смотрел на него преданно и предано, и это сбивало с толку. Антону не хотелось обещать того, в чем он сам уверен не был, но в то же время он не мог совсем ничего не сказать. - У Мирославы день рождения в пятницу, хочешь прийти? – и это было так глупо. Антону было стыдно за это, стыдно прикрываться ребенком, но так хотя бы был шанс свести их диалог в более-менее мирное русло, где никого из них не будет штормить. Он думал, что Женя откажется, но тот снова кивнул. Это путало и пугало, но глубоко внутри, глубже, чем кажется, Ниженко снова праздновал свою победу. - Откуда она знает обо мне? – Тошик усмехнулся. Он так и не поговорил с Мирой в тот день, не стал объяснять ей, какими последствиями могло обрасти то, что она натворила. Попросил только не убегать больше, но единственным аргументом его послушать она посчитала обещание, что Мильковский обязательно к ним придет. Это был, наверное, первый раз, когда Антон ей так подло соврал. И первый раз, когда удача явно была на его стороне. - Зайченко показывал ей наши клипы, - Женя тоже натянул улыбку. Теперь, когда они стояли на расстоянии чуть больше вытянутой руки, Антон чувствовал, что в этот раз резинка между ними стала короче, но, конечно же, об этом не говорил. Он чувствовал, что даже так она держится в натянутом положении, а значит с каждым шагом боль от нового удара будет сильнее. - И я ей нравлюсь, - Мильковский усмехнулся, вздернув подбородок в напускной гордости. Тошику это нравилось, так Женя не был похож на подбитого щенка, каким он пришел к нему в школу. - Это у нас семейное, - зря он это сказал. Женя тут же стушевался, но все равно попытался сделать вид, что оценил шутку. - Так куда приходить? – пришлось сильно постараться, чтобы хоть что-то сейчас вспомнить. Он с этим днем рождения прокрутился две недели, старательно делая вид, что не отвлекается подготовкой от дурацких мыслей о Мильковском, которого он и не надеялся увидеть больше. Но судьба оказалась той еще неожиданной сукой. И Антон впервые был за это ей благодарен. - В школу, к двенадцати, - он глянул на дату, сам удивляясь тому, что до праздника осталось всего пару дней. Мире исполнится шесть, как и главной ошибке в его жизни. Тошик начинал ненавидеть эту цифру, но в то же время был благодарен, что она не росла хотя бы в их попытке друг друга отталкивать. – Можешь без подарка, я оставлю тот, подаришь на др. - Нет, подари сегодня, а ко дню рождения я что-нибудь придумаю, - он снова усмехнулся. Казалось, даже погоде стало легче после их разговора. Дождь почти закончился, с неба падали редкие капли, а где-то впереди проскальзывали первые солнечные лучи. Только Тошик боялся считать это хорошим знаком, он теперь вообще всего боялся.