Отрицательный герой

8 глава «Добей меня»

Я пропитался его запахом насквозь, до ниточки. Я зажгу все палочки, открою все форточки. Имитация радости провалилась, совесть все видела, Молча закурила и присела в углу на корточки. Я дошел до точки, до предела противоречий.

Женя сам не понимает, как добирается до дома. Из ощущений - только губы, саднящие от случайного укуса. От холода до сих пор трясет, и все, на что его хватает, это скатиться на пол в коридоре, даже не добираясь до гостиной. Он не понимает, как они дошли до такого. Бестолковый разговор вообще не должен был приводить хоть к чему-то, Женя был готов, что они так и останутся каждый при своем мнение, так и останутся каждый при своей боли. Но Ниженко умел удивлять. О чем он думал, когда поцеловал его? Женя не думал вообще. Сказать честно, в тот момент в нем остались только чувства. Вся боль, что копилась в нем столько лет, далеко не шест, семь, восемь, с момента их переезда в Москву, все она вылилась наружу, обрушилась на них самым неподходящим для этого способом. Женя понимал, что даже не целовать его хотел, он хотел укусить, надавить на больное, дать ему почувствовать, чего он их обоих лишил своей глупостью, своим молчанием. Женя хотел сделать больно, потому что самого его разрывало, потому что он не хотел верить Ниженко, не хотел верить в то, что Тошик так расчетливо и цинично растоптал его чувства, искренне не понимая, что не спасает их, не спасает самого себя. Женя не хотел верить, что Ниженко понял это только сейчас, или признал сейчас, когда он сам почти уверовал, что все это не имеет никакого значения. Когда его почти убедили в этом. Слишком много времени прошло! Слишком много воды утекло сквозь пальцы, и почему только после этой дурацкой встречи Мильковский понял, что умирает от жажды? Почему три года до этого он был уверен, что счастлив? Женя не знает ответа на этот гребаный вопрос, и еще на тысячу подобных не найдет ответа. И даже сейчас, если спросить его честно, стало ли ему легче? Он ответит, что легче не стало. Все теперь казалось только сложнее. - Жень? Ты чего? Что случилось? – Женя даже не замечает, как кто-то появляется в коридоре. Бочкарев сказал, что уедет на пару дней, так какого хрена судьба над ним снова так жестоко шутит? А может быть это намек? Напоминание о том, к чему вообще был этот ебаный разговор. Разве не ради их с Бочкаревым отношений Мильковский все это затеял? Было сложно, но Женя понимал. Совсем нет, с самого начала это не было ради Бочкарева. И от этого Женю почти выворачивало изнутри. Он снова чувствовал эту тошноту, она была неконтролируема. - Да, все нормально, - Женя отмахивается, пытаясь встать, но ноги почему-то отказываются его слушать. Он делает вид, что развязывает шнурки на ботинках, но, если честно, он с покупки не делал этого. - Ты не сказал, что вернешься, - Леша хмурится, но как будто боится подойти. Однако стоит Мильковскому зайтись в кашле, как он подбегает к нему, помогая Жене подняться на ноги. Мильковского не отталкивает, скорее просто выбивает из его рук, и он с силой впечатывается в стену, чем до одури пугает Бочкарева. - Жень, с тобой точно все нормально? – он кивает, как болванчик, но сердце уже заходится в груди, а комок в горле становится все больше. - Отравился видимо, - врет он, и по стеночке ползет к ванной. – Ты насовсем? – вопрос должен был звучать с надеждой, но пока получается просто констатация факта. Женя знает, что не должен вести себя так, он должен быть рад, должен, блять, но не может. Не сейчас, когда его вот-вот вывернет наружу, когда самый главный кошмар и самая большая надежда обрушились на него в один чертов день. Когда вкус чужих губ еще не успел сойти с собственных, а одежда, казалось, до сих пор пахла Антоном Ниженко. - Может пиццей? Что тут вообще произошло? Я думал, что нас обокрали, - это чертово «нас» режет по ушам больнее, чем Мильковский мог представить. Женя с трудом успевает добежать до унитаза. Его выворачивает утренним кофе, а после, желудочной кислотой. Он не может остановиться. Ему давно не было так хуево, так тошно от самого себя. Что он, блять, наделал? Зачем он поцеловал его? Как он мог так поступить с Бочкаревым? Чем он теперь лучше Антона Ниженко, которого так долго винил в измене? - Прости, я психанул, - голос звучит жалко. Женя валится на пол возле унитаза и тихо воет про себя, так, чтобы Бочкарев не услышал, чтобы не напугался еще больше. А еще, чтобы не касался, не жалел. Чтобы не дай бог не почувствовал этот чертов едва сладковатый запах духов Антона, который какого-то черта не смылся дожем, или Женя окончательно сошел с ума, раз он до сих пор чувствует его так ярко, будто Ниженко все еще в жалких сантиметрах от него. С этим нужно было заканчивать, это вообще не стоило начинать. - Я подумал, что погорячился. Не то, чтобы я сейчас отказываюсь от своих слов, но не хочу, чтобы ты оставался с этим один, - Жене хочется рассмеяться. Поздно, ты слишком поздно спохватился, Бочкарев. И от этого так больно, больно осознавать, что Женя даже не может его в этом винить. Да, если бы Леша не ушел в то утро, то он, возможно, так бы к Ниженко и не пошел. Но, если быть честным с самим собой, насколько бы он еще смог отложить этот «взрыв»? Да и хотел ли вообще, раз так просто сорвался? Да, возможно вина Бочкарева в этом была, но Женя хотел признаться хоть раз: никто не был виноват в том, что Мильковский снова, как верный пес, помчался к Ниженко, стоило ему вдохнуть хоть капельку свободы. И, что хуже всего, Женя понимал - эта «свобода» была дарована ему внезапным уходом Леши. Он полный еблан. Он хуже, чем мог о себе думать. - Все в порядке, я в порядке. А ты? – блевать уже становится нечем, и Женя тащится к ванной, стаскивая с себя промокшие насквозь шмотки. Леша так и стоит за дверью, не решаясь войти, и их диалог кажется таким нелепым, таким неправильным. Потому что Жене было совсем неинтересно как себя чувствует Бочкарев, потому что он понимал, что если бы Леша уже знал о том, что Мильковский сегодня натворил, то это разъебало бы его в моменте. Так был ли смысл ли смысл в этом гадком вопросе? Был ли смысл в том, что Леша вообще решился к нему вернуться? Женя понятия не имел через сколько «новости» об их с Ниженко поцелуе доберутся до Бочкарева, но слабо верил в то, что удача окажется на их стороне, и никто в чертовой студии не успел их спалить. Он, конечно же, мог лелеять мечту, что никому в голову не придет обсуждать это на работе, но, черт возьми, этого стоит ожидать. - Я тоже. Был у мамы, она передавала тебе привет, - Женя кивает, абсолютно не задумываясь о том, что Леша его не видит. Горячая вода из душа немного отрезвляет, и в то же время расслабляет, дает ему наконец-то необходимое тепло. То, которое исчезло сразу после того, как Тошик его отпустил. Это было мерзко, это было неправильно, но Женя даже не мог сказать, не кривя душой, что жалеет от сделанном, потому в тот момент он безумно нуждался в этом сраном поцелуе, потому что он уже успел забыть, какие они на вкус. Без примеси горечи от сигарет, без ментоловой жвачки. Просто губы Антона Ниженко, которые он так любил целовать. - Жень, ты обижаешься на меня? – Мильковский тихо проскулил в колени. - Нет, я просто правда чувствую себя не очень, - хотелось орать. Он и сам не заметил, как предательски затряслись его губы, как комок, образовавшийся в горле еще там, на стоянке, когда он сел в машину, вот-вот грозил вырваться наружу рыданием. Женя не хотел реветь, он, блять, не имел на это право. Но какого хрена было так больно? Было невыносимо. - Хорошо, я пойду поставлю чайник, - Леша уходит. Женя слышит, как удаляются его шаги даже через шум воды. Ему хочется, чтобы Леша совсем ушел, и в то же время, он этого боится. Это было неправильно. Леша был с ним три года, три счастливых года, как он считал. У них все было идеально, вылизано до миллиметра. Они, блять, даже не ругались, и ссора вчерашним утром, наверное, была самой громкой из тех, что вообще случались между ними. И Леша впервые так много говорил, обычно это было прерогативой Жени, обычно Бочкарев быстро остывал. Между ними всегда было понимание – всегда! И Женя даже сейчас не смог бы представить, чтобы Леша скрывал от него что-то. Что-то такое же мерзкое, такое нечестное. Так имел ли на это право Мильковский? Не имел. Но говорить не собирался. Может быть когда он только увидел его, стоящего посреди коридора в полной растерянности, еще и проскальзывала такая мысль, но сейчас Женя отчетливо понимал: он не скажет. Просто сил не хватит на еще одну честность, наговорился уже за сегодня, уже дел натворил. Он даже был согласен на то, чтобы кто-то другой все Бочкареву рассказал. Какой-нибудь случайный свидетель их с Ниженко преступления. Это было бы мерзко, Леша наверняка бы винил его в этом, наверняка бы винил его в том, что узнал все не от самого Мильковского, но, если честно, даже при таком раскладе Женя вряд ли бы захотел все обсуждать. Он хотел, чтобы все было быстро и безболезненно, но уже достаточно прожил, достаточно пережил, чтобы объективно понимать – так не будет. Его все равно втащит в очередной скандал, как бы он не отмалчивался. И ему оставалось только ждать. Когда он вышел из ванной, замотанный в одно полотенце, Леша уже сидел за столом с разлитым по кружкам чаем. Женя натянул улыбку на лицо, молясь, чтобы опухшие от слез глаза Бочкарев списал на последствия Жениной тошноты. Им, наверное, стоило поговорит, нет, очевидно стоило, но Женя на сегодня уже наговорился. Он боялся, что не выдержит еще одной такой встряски, он хотел снова почувствовать себя «дома», поэтому решил трусливо нырнуть в их с Бочкаревым мирок, который пока никто не спешил разрушать. Если бы только Леша знал, что Женя его уже разрушил. Но Мильковскому пока везло. - Может посмотрим что-нибудь, - предлагает Леша после долгого молчания за столом. Женя успевает только трусы натянуть, прежде, чем вернуться на кухню. Он чувствует приятно тепло под голыми ступнями, и понимает, что это Леша позаботился о нем включил теплый пол. От этой мелочи что-то скребется в душе. - Леш, ты правда этого хочешь? Или ты приехал, потому что за меня испугался? – Бочкарев молча смотрит в кружку. Женю это бесит, бесит, что до сих пор они считают, что Мильковскому нужна забота, что сам он не справится с этим. Он понимает их опасения, помнит, как был тяжело тогда всем вокруг него, как сам он с трудом мог себя контролировать, но, черт возьми, сейчас он не собирался творить никакой херни. - Я не думаю, что ты будешь пытаться навредить себе, если ты об этом, - Женя хмыкает. Леша старается быть осторожным, это чувствуется, однако все это совсем не радует. Женю только глубже втягивает в самобичевание. - Если тебе не хочется находиться здесь, то ты не обязан. Я все понял из того, что ты мне сказал вчера, я не пытаюсь себя оправдать, и жалость вызывать не хочу, - Леша отодвигает от себя кружку и складывает руки на столе. В их квартире впервые за три года нет ни одной дебильной овсяной печеньки, а Жене как назло впервые за целый день захотелось есть. Желудок ужасно крутило, и это казалось жестокой насмешкой, но все же меньшей их его бед. - Жень, ты правда считаешь, что я пришел сюда только из-за этого? Неужели в твоей голове совсем не возникло мысли, что мне без тебя тоже может быть плохо? – нет, Женя не хотел этого слышать. Черт! Леша мог сказать что угодно, что угодно из этого было бы лучше, чем это гребаное признание. Мильковский и без того об этом знал, но почему именно сегодня? Почему именно сейчас? - Леш, ты был прав, когда решил не учувствовать в этой борьбе за мою адекватность, поэтому, я советую, как человек, который тебя любит, не пытайся меня спасать, - Женя сделал паузу. Эти слова не отдались внутри него никакими противоречиями. Женя его и правда любил. Любил, как человека, любил как личность, как парня, с которым провел три года. Но все-таки эта любовь отличалась от той, о которой Женя знал, которой умел любить только с Ниженко. От безумного, ослепляющего, лишающего гордости чувства. И это, наверное, было хорошо? Это было отлично, адекватный человек давно бы понял, что от этой безусловной любви никто еще не был счастлив. Если только исключения. - Я не пытаюсь тебя спасать, Мильковский, но почему ты не задумался ни на секунду, что это и моя борьба? Я не хочу так просто лишаться всего, что у нас было! Я люблю тебя, блять! – Женя встал. Это было слишком, слишком для одного человека. Он не мог вынести все это дерьмо в себе, но понимал, что никто не был виноват в том, куда он себя загнал. И Леша уж точно не был. Бочкарев был жертвой его безумия, даже Ниженко был. Они оба страдали из-за него, и Женя знал, что пора бы прекратить эти страдания. Он встал, чтобы уйти. Он хотел собрать шмотки и свалить, это было бы правильно. Это было даже в его стиле. Точно так же он тогда сбежал от Ниженко, точно так же не стал разбираться. Только в случае с Бочкаревым ему нечем было себя оправдать. - Стой, - Леша схватил его за руку. Жене не хотелось смотреть ему в глаза, он вообще сомневался в том, что это получится в ближайшее время. Леша был с ним слишком честен, чем не мог похвастаться он сам. - Леш, прекрати, - но Мильковскому не дали вырваться. Бочкарев притянул его к себе, и это объятие было больнее, чем сотни ножей в спину, которые Мильковский сам втыкал себе день за днем. - Жень, неужели я уже проиграл? Скажи мне, пожалуйста, просто скажи мне чем он лучше меня? Неужели я настолько хуевый, что не смог за столько лет заслужить тебя? Что не так? Давай поговорим, как всегда это делали, а? Прости меня, что ушел вчера, я правда был напуган! Но я уже десять раз пожалел, Жень! – Мильковский чувствовал, как с каждым новым словом Леши, все глубже тонет. Как с каждым надрывом его голоса доламывается что-то в душе. Женя понимал, что рушит его, человека, который этого не заслужил. - Да ничем ты не хуже! Дело вообще не в этом! – он снова попытался вырваться, но Бочкарев его не отпускал, а у Мильковского кончался воздух. Казалось, что еще немного, и он задохнется, просто сдохнет в его руках, потому что то, что он чувствовал в этот момент, просто ломало ребра. - Тогда в чем? – Женя заскулил, зарычал даже, как-то абсолютно по-звериному вцепился в Лешину кофту. Как ему было объяснить? Как донести до человека то, что он и сам не мог осознать? В чем до сих пор уверен не был, а все попытки разобраться делали только хуже. Он думал, что сегодня хоть что-то станет ясным, но в итоге запутался еще больше. - Леш, пожалуйста, - Бочкарев его будто не слышал. Он не собирался его отпускать, даже на шаг отойти не давал, а потом сделал то, чего Женя боялся больше всего. Он поцеловал его, и это было, блять, совсем жестоко. Но мог ли Мильковский злиться на это, если сам был по уши в дерьме? - Нет, прошу тебя, Жень, прошу тебя, - он схватился за его щеки, оставляя мелкие поцелуи по лицу. Каждый из них расходился колющей болью по коже, и Женя не мог этого остановить. Леша толкал его к дивану. Женя понимал к чему все идет, но сил на то, чтобы оттолкнуть от себя Бочкарева уже не было. В момент он смирился с тем, что сейчас происходило. Принял как данность, как собственное наказание. И это было ненормально. Он не должен был воспринимать любовь Леши в таком ключе, не должен был жмурить глаза, чтобы не дать предательским соленым каплям скатиться по его щекам. Леша действовал осторожно, он боялся, что Женя выскользнет из его рук, но Мильковский окончательно оставил попытки. В голове четко звучали слова Бочкарева о том, что секс у них был две недели назад, и это, почему-то, заставляло его думать, что происходящее вполне себе закономерно. Женя думал, что должен, он уже не пытался ни в чем разбираться. Леша целовал его в шею, кусался, но тут же зализывал места укусов, а руки плясали на его коже свой какой-то особенный танец. Раньше Мильковскому это нравилось, раньше он чувствовал себя особенным рядом с ним, а теперь не чувствовал ничего, кроме холода. На кухне было открыто окно, и сквозь шуршащее дыхание Леши над ухом, он отчетливо слышал, как дождевые капли снова барабанят по карнизу. Он пытался заставить себя чувствовать, но не мог. Он выдохся, в нем больше не было сил ни на что. Мильковский хотел, чтобы это побыстрее закончилось, поэтому первым подался вперед. Бочкарев, видимо, посчитал это хорошим знаком. Он снова поцеловал его в губы, а Женя ответил. Он жмурился, и старался отвлечься, но сердце уже абсолютно никак не реагировало на происходящее. Ему было все равно, как безвольная кукла с отлаженным механизмом он отвечал на поцелуи, стонал там, где от него этого требовалось, и шире разводил ноги в стороны, чтобы Леше было удобнее. Только пальцами сильнее впивался в обивку дивана, надеясь не свалиться на пол прямо так. Он боялся, что как только все это закончится, его разорвет. Он боялся, что это затишье перед бурей. Их обоих хватило ненадолго, Женя и сам не понял, как выгнулся на диване, хватаясь руками за Лешины плечи, а перед сжатыми до боли глазами, сквозь россыпь радужных звезд, всего на мгновение промелькнула чужая синева. Леша вышел из него и завалился сверху, как делал это постоянно, как они делали это тысячу раз, чтобы подольше быть рядом, чтобы слышать, как стучит чужое сердце, как успокаивается со временем, и как выравнивается дыхание. Но Женя этого не хотел. Он уже держался из последних сил, чтобы не разреветься прямо под ним. - Слезь, пожалуйста, мне нужно…- голос выдал его с потрохами. Леша, конечно, тут же подскочил, но было уже поздно. Мильковский уже не мог остановиться. - Жень? Ты чего? – он не мог ему ответить. Все, на что Жени хватало, это беззвучно скулить про себя и всхлипывать. Даже разораться не получалось по-человечески, а хотелось, хотелось безумно. Леша был напуган до чертиков. Он побежал на кухню и вернулся с водой, но Мильковский так и не принял стакан из его рук. Бочкарев понятия не имел, что делать с ним, поэтому, вылив немного воды в ладонь, он прыснул Мильковскому в лицо. Это немного отрезвило, но ровно на секунду, перед тем, как окончательно свалиться в истерику. Ему хотелось, чтобы Леша ушел, но на этот раз он злился. Эта злость пробиралась откуда-то изнутри, и лишь в последний момент Мильковский понял откуда она взялась. Эта злость была отнюдь не на Лешу, она была обращена совсем к другому человек, но Женя успел о ней забыть. Он помнил все, казалось, что он помнил каждый удар от Ниженко, но сумел каким-то образом забыть самое главное. Забыть, как в тот день, когда Женя пришел к нему, чтобы поставить точку, Тошик взял его силой. Наверное, мозг заблокировал травмирующее воспоминание, наверное, у психологов нашелся бы для этого какой-нибудь диагноз, но Женя понятия не имел. Он только хотел, чтобы все это закончилось, и сам не понимал, о чем он. Его уже никто не трогал. Леша сидел в метре от него и трясся от страха, но Мильковскому все еще казалось, что он в ловушке. Его затягивало в воспоминания, как в воронку, и в какой-то момент, ему даже показалось, что стены вокруг начали сдвигаться. Он снова чувствовал запах Ниженко, он был везде, в каждом вздохе, в каждом шорохе был Антон, и Мильковский не мог от него убежать. В тот день Тошик связал ему руки, каким-то ебучим платком, случайно найденным под кроватью. Синяки сходили долго, Женя помнил, как часами смотрел на них, убеждая себя, что произошедшее не было кошмарным сном, что все это было с ним на самом деле. Тогда это отрезвляло, сейчас же вводило в ужас. - Жень, пожалуйста, скажи что мне сделать? – Мильковский не мог. Он сам не понимал, как остановить все это. Как остановиться. Он заставил себя сесть, и Леша тут же дал ему плед, чтобы скрыть голое тело. Жене должно было стать теплее, но холод бил его изнутри. Он подтащил к себе стакан с остатками воды и выпил парой глотков. Это не помогало. Ничего, блять, не помогало, потому что Женя не знал от чего спасался в этот раз. Слишком много всего, слишком много для одного человека. Он не понимал за что хвататься, что в себе утешать первым, но ясно было одно – со всем этим пора было заканчивать. - Я поцеловал его, - Леша замер, натягивая на себя штаны. Так и остался стоять с пальцами на ширинке, будто бы его тоже выбило из колеи. Женя знал, что ударил его больнее, чем хотелось бы, чем он заслуживал на самом деле, но так хотелось отомстить хоть кому-то. Чтобы хоть кто-то в этом мире почувствовал то, что ему самому пришлось пережить, хоть какую-то долю его боли. И в то же время он хотел облегчить Бочкареву вину. Он знал, что Леша уже понял. - Когда? – лицо Леши вновь стало непробиваемым. Женя видел, как ходят его скулы, как брови медленно стягиваются к переносице. - Сегодня, - ему больше не было страшно. Он понял, что молчать об этом было бы страшнее, знал не понаслышке, кого это жить с виной. Только в этот раз он не мог оправдаться тем, что не знает причины. – Я пошел поговорить с ним, как ты и сказал. - Поговорили? – Леша усмехнулся, но выглядело это жалко. Жене же вновь было жалко себя. - Сейчас это имеет значение? – эта фраза начинала въедаться в подкорку. Все вокруг задавались этим ебучем вопросом, и Женя уже сомневался, что хоть что-то в этом мире это значение имеет. - Хочу знать, какую лапшу он навешал тебе в этот раз, - теперь была очередь Жени усмехаться, нет, смеяться. И он себе это позволил, чем снова вывел Бочкарева из «строя». Тот сел на край журнального столика и подтянул к себе пустую кружку. Женя надеялся, что у него хватит смелости разбить ее об его голову. - Он сказал, - Женя задыхался от смеха. – Он сказал, чтобы я жил своей жизнью! Чтобы я забыл о нем, потому что, - легкие снова начинало драть. Женя сделал глубокий вздох, прежде, чем продолжить. – Потому что он - ебаный психопат, который издевался надо мной, чтобы держать меня ближе, чтобы я не сбежал! И знаешь, что самое смешное? - Женя остановился, ожидая от Бочкарева хотя бы кивка. - Что? – Леша, кажется, окончательно потерялся в происходящем. - То, что я реально повелся! То, что я до сих пор не могу от него сбежать, - Женя снова заревел, только на этот раз в голос, и сам не сразу понял, потому что его истерический смех отлично накладывался на крик, который рвался изнутри. - Хватит! – кружка выпала из Лешиных рук и закатилась под столик. Женя дернулся, ожидая удара, но его не последовало. – Хватит, Мильковский! Это уже слишком! Сколько можно?! Сколько ты еще будешь убеждать себя в этом?! – Женя не понимал. Леша встал со стола и двинулся к нему, отчего Женя машинально вжался в спинку дивана. Бочкарев нависал над ним. - Ударишь? – он этого хотел. Но кулак Леши опустился на подушку, в паре сантиметров от его головы. Он не ударил, просто оперся на руку, чтобы держаться на весу. - Я ни разу тебя не бил, так с чего бы сейчас? - Я изменил тебе, - Леша снова хмыкнул. - Ты неисправим, Женя. Ты так любишь все драматизировать, что иногда и я ведусь у тебя на поводу, - в словах Леши Мильковский не мог уловить никакого смысла. Его не было. - Ты реально не понимаешь? – Леша покачал головой. - Понимаю. Понимаю, что у меня никогда не было шансов, но дело не в волшебном свойстве Ниженко, и даже не в твоем воображаемом поводке. Дело в твоей башке, дело в том, что ты безумно любишь быть жертвой. А я больше не хочу быть твоим надзирателем. Хочешь – трать свою жизнь на то, чтобы удержать рядом с собой человека, который снова вытрет об тебя ноги. Но я сваливаю, - Леша отошел. Женя наблюдал за тем, как он собирается. Снова. Еще неразобранная спортивная сумка смешно покачивалась у Бочкарева на плече, и он складывал в нее остатки каких-то вещей. Не все, но что могло уместиться за один раз. Женя отлично понимал, что ему еще придется вернуться, но это точно не случиться в ближайшее время. Женя понимал, что окончательно все разрушил, что потерял его навсегда. Женя понимал в этот момент, что неосознанно отзеркалил Ниженко. Теперь они оба могли похвастаться тем, что испортили кому-то жизнь. - Ты уходишь из группы? – его голос наконец-то звучал ровно, почти спокойно. - Выгоняешь? – Леша выложил на столик ключи от квартиры. - Хотел попросить тебя остаться. В группе, - Леша кивнул. - Я буду играть, но мне нужно время. Сейчас я не хочу тебя видеть, - Жене пришлось очень постараться, чтобы не сказать, что это взаимно. Он тоже его видеть не хотел, не сейчас. Вообще никого не хотел видеть. Я падаю, даже когда ты держишь, ведь я погас раньше, чем твои надежды. Нам с тобой нечего скрывать под одеждой. Мы такие родные, но не будем прежними! Целую тебя с горьким комом в горле. Руки сжимают утраченные мечты. Я больше никогда не буду таким гордым за то, что у меня есть только ты.