Отрицательный герой

9 глава «Мыслями до темна»

Экзамен пройдён. Я учусь терпеть. Мне очень нравится смеяться после диких слез.

Женя так и засыпает на диване в ту ночь, а просыпается ближе к трем утра, замерзший под тонким пледом, и, кажется, абсолютно опустошенным. В нем нет ничего, ни злости, ни ненависти, даже капельки разочарования. Женя пуст, покалечен, и абсолютно не настроен думать над этим. Вообще над чем бы то ни было. Ему хочется пить, а еще смыть со своей кожи засохшую липкость. Он чувствует себя грязным, но даже на это глубоко плевать. Плед падает на пол возле дивана. Женя идет в коридор, чтобы закрыть, оставленную захлопнутой Лешей дверь, и тихо матерится себе под нос. Все это должно его хотя бы расстраивать, но хватает только на очередную сигарету возле распахнутого настежь кухонного окна. Голое тело тут же покрывается мурашками, пальцы слегка подрагивают, а губы болезненно щиплет, стоит ему их разомкнуть, чтобы зажать сигарету. Женя курит, глядя с пятнадцатого этажа на ночную Москву, и понимает, что ее он тоже никогда не любил. Даже вечно дождливый серый Питер казался ему куда роднее, куда приятнее. Он снов заматывается в полотенце, так и оставленное с вечера на стуле, и допивает остывший чай из Лешиной кружки. Там, внизу, по бесчисленным маршрутам движутся автомобили. Тысячи людей прямо сейчас проживают свою – особенную – жизнь. И Мильковскому отчего-то хочется верить, что нет в этом городе большего неудачника, чем он. Он ищет свой телефон, но тот оказывается закинут в стиралку вместе с вещами, и чудом только выживает под слоем мокрой одежды. На экране три пропущенных, и около десятка смс. Почти все они от Булахова, но одно смс с неизвестного номера заставляет сердце пропустить пару ударов, болезненно сжаться где-то в груди. На фоне общей бесчувственности это ощущается особенно ярко. +7 495 ***-**-** «Спасибо за подарок, Мира счастлива. Жень, если ты не захочешь прийти в пятницу – я пойму. Я уже сказал Мирославе, что подарок на день рождения» Женя не знает почему это режет по живому. Вроде бы он уже думал об это, но не копал так глубоко. Сейчас же, уткнувшись взглядом в смс от Ниженко, он понимал, что дело совсем не в ребенке. Точнее не в том, что Мирослава оказалась какой-то особенной в принципе, она была особенно для него, потому что она была Ниженко. Потому она была его ребенком, и все, что хоть как-то касалось Антона, все это было для Мильковского чем-то особенным. Даже пачка сигарет, которые он сейчас держал в руках. Женя не любил Честер, он вообще старался не курить, но как-то так вышло, что со временем он стал покупать именно эту марку, хотя отлично помнил, что когда-то с удовольствием выкурил сижку из пачки Мауса, с ментоловой кнопкой. Помнил, как сам покупал себе синий винстон. Оглянувшись вокруг, Мильковский понял, что все зашло слишком далеко. В его доме вообще не было ничего, что хоть как-то не отражало бы в себе Ниженко или Бочкарева, и это было пугающим открытием. В то утро, когда яичница с овощами оказалась невкусной, Женя вообще впервые задумался об этом, но в упор не видел причины. Дело не только в том, что он всегда старался быть правильным. Дело было в том, что Мильковский всегда хотел быть «подходящим», особенным, выкраивал себя так, чтобы его пазл обязательно подходил под детальку Антона или Леши, любого человека, к которому Мильковский хотел быть ближе. И как-то так получилось, что от него самого остался только маленький кругляшек, который, конечно же, идеально подойдет к любой детали, но уже давно ничего не представляет из себя. Жалкая тень. И даже в его «идеальной» квартире все оказалось не так уж и идеально. Однотонные стены снова давили, а от черно-белой в большинстве своем мебели рябило в глазах. Женя любил минимализм, но не настолько. Он любил яркие детали, как минимум помнил, что любил. В его комнате в Киеве, еще до встречи с ребятами, было много всякой цветной мишуры, даже банальная шторка, сплетенная из деревянных бусин, на двери. Когда они переезжали в общую квартиру, Женя забрал ее с собой, как и кучу цветных подушек, которые потом растерялись при переездах. Женя любил солнце, он сотню раз говорил об этом, но жалюзи, на которых они с Лешей сошлись, чаще всего были задернуты, а темные шторы закрывались с вечера, чтобы утром не разбудить Бочкарева светом. Об этих компромиссах он говорил? Стало почему-то так жалко себя, будто бы его везде и во всем обделили. Даже россыпь татуировок на собственной коже теперь пугала. Хотел ли он хоть одну из них? Ту, которую в итоге забил черным цветом, хотел? Нет, Женя всегда был против, и это, блять, было его позицией, на которую все в конечном итоге забили болт. Они думали, что делают лучше, или ищут компромисс, но на деле ломали в Мильковском последние остатки «оригинальности». Не петь слезливые треки, лабать что-то мощнее, все романтичное оставить для личных проектов, не затрагивать общий «концепт». Не мешаться со своими мыслями там, где для них нет места. Для Мильковского теперь нигде места не было. Женя понял, что устал. Не физически даже, а морально. Он больше не мог подстраиваться под кого-то, рушить себя, кромсать то, чего и так не осталось. Он сам уже не знал, чего хочет, и собирался разобраться хотя бы в этом. Не оглядываясь ни на кого, не выслушивая слова о том, что его желания – бред собачий. И, как же было гадко от того, что из последнего, сделанного по своей воле, он поцеловал Ниженко. И еще хуже, что сейчас, глядя на смс в их диалоге, Женя понимал, что не может отделить свои желания от привычки во всем следовать за Антоном. Даже не может сказать честно, хочет ли он идти завтра на день рождения, потому что пока это желание ничем, кроме нелепого стремления поступить так, как от него не ожидают, не подкреплялось. Он потушил бычок в остатках чая и кинул кружку в раковину, оставляя проблему с тем, как отмыть сахар вперемешку с пеплом, на потом. Он уже не думал о Леше, сказать честно, он не думал о нем с момента, как за Бочкаревым закрылась дверь. На самом деле это даже пугало, факт того, с каким спокойствием после он принял происходящее. Будто бы так и должно быть, будто бы без этой неосознанной мести Бочкарева Женя не смог бы его так просто отпустить, простить себя не смог бы. К слову, сейчас он даже не злился. Наверное, так было правильно. Женя убеждал себя, что все происходящее сейчас было правильнее, чем все, что успело произойти с ними за шесть лет, чем все, что успело с ним самим случиться за всю его жизнь. Он наконец-то понял куда ему двигать, чем ему в этой жизни руководствоваться. Женя понял, что Антон Ниженко превратился в его вредную привычку, а он где-то вычитал, что для того, чтобы что-то бросить, или привить на ее место новую – необходим двадцать один день. Двадцать один день, чтобы Женя мог осмыслить происходящее, чтобы он смог найти то, что любит по-настоящему. Узнать наконец-то о себе что-то большее, чем нелюбовь к закрытым окнам и любимую марку сигарет. Попробовать вкус еды, которую он не мог себе позволить, посмотреть на мир под другим углом. И для этого должно будет хватить тура, в который они едут на следующей неделе. Женя решил, что наконец-то займется самим собой.

***

Следующий день Мильковский проводит за поиском подарка. Это второй раз, когда он что-то выбирает ребенку, но на этот раз не решается тащится в детский магазин, а ограничивается доставкой. В какой-то момент его даже тянет написать Ниженко, спросить, чего бы малышка сама хотела, но общаться с ним напрямую пока не хочется. Он вообще старается ни с кем не общаться, поэтому, когда ему раз в пятнадцатый звонит Булахов, он отключает телефон. Женя понимает, что боится говорить с ним. Боится, что до Ромы уже все донесли. Либо все те же случайные свидетели их с Ниженко поцелуя, либо сам Леша, ищущий поддержку в Булахове. Но ни один из этих вариантов не грозит ему дружеским разговором ни о чем. Не то, чтобы Рома так любит совать свой нос в чужие дела, скорее сам страдает от синдрома спасателя. И Женя не хочет вешать на него еще больше проблем. Он хочет побыть в тишине хотя бы этот злополучный день, без лишних драм, наедине с самим собой. И это кажется ему лучшим выходом, самым адекватным решением из тех, что он когда-то принимал. В какой-то момент Мильковский ловит себя на том, что гуглит, какой подарок можно подарить пятилетке, и в списке лучших случайной натыкается на магнитофон. Розовый такой, девчачий, с дисководом и гнездом для флешки. Это кажется ему хорошим подарком, и он оформляет доставку на вечер, чтобы успеть подготовиться. Он рыщет по полкам с оставшимся мерчем в поисках завалявшихся дисков, помнит, как они с Лешей закинули туда парочку не продавшихся, и среди них случайно натыкается на меленькую коричневую шкатулку, даже сам не сразу вспоминает откуда она у него. Хлипкий замочек поддается сразу, а все содержимое рассыпается на пол кучей разноцветных фенечек. Он приседает, и долго собирается, прежде чем решиться поднять хоть одну. И как-то так получается, что он помнит каждую. Память сука подкидывает ему сотни воспоминаний, и это всего на мгновение снова выбивает его из колеи. Как он мог забыть об этой шкатулке? Почему не выкинул ее еще тогда, когда с таким упорством избавлялся от вещей Ниженко в первой Московской квартире? Как так вышло, что он нашел ее только сейчас, будто в подтверждение тому, что судьба хорошенько так над ним стебется. Вопросы роем бьются в голове, но Женя даже не пытается найти ответы. Он поднимает с пола тоненькую кожаную ленточку, игнорируя трясущиеся пальцы, и переворачивает ее внутренней стороной. Он не помнит дословно, но смысл фразы, протертой местами, все еще несложно уловить, Женя столько раз кричал ее со сцены. «Я теряю свободу, когда теряю тебя». Ниженко снял ее со своей руки через месяц, после того, как они приехали в Москву, и больше не надевал. Сложил вместе со всеми остальным, плетеными, подаренными фанатками, в эту шкатулку, а после Мильковский, видимо, случайно утащил ее с собой. Женя поднимает оставшееся «богатство» и прячет обратно в ящик, а эту, особенную, откалывает вместе с дисками, старясь не задумываться зачем и для чего. Оправдывает себя тем, что вещь Ниженко должна принадлежать Ниженко, и никак иначе. И совсем не потому, что для него она тоже значила многое, совсем не потому, что после ее пропажи с его руки, он перестал чувствовать себя полноценным. Будто бы потерял визуальное подтверждение тому, что Тошик Ниженко все еще принадлежит ему. Все еще является частью его жизни, а он, соответственно, его. Женя снова вспоминает про чертово правило двадцати одного дня, но понимает, что в этой квартире слишком многое будет мешать его осуществлению. Чтобы оформить заказ, приходится включить телефон, и первым звонком снова Булахов. Женя хочет сбросить, но решает, что долго так не продлится, да и Рома может решить, что с ним что-то случилось, и, чего хуже, припрется сюда. Женя нехотя нажимает «ответить», абсолютно не подозревая, как строить с ним диалог, да и нужно ли вообще. - Мильковский! Сука ты, блять! Чего трубку не берешь?! – Рома орет, но пока, скорее, от раздражения Жениным поведением. - Я спал до обеда, вы никогда не даете мне выспаться, - бурчит он. Конечно же Женя врет. Он так и не лег с трех часов, шатался по дому, пока ноги не начали подкашиваться, а после бездумно валялся в кровати, пялясь на так и не отвеченное смс Ниженко. - Я думал, что ты..- Рома осекся. Женя выдохнул, стоило этого ожидать. - Бочкарев рассказал? – он лег на диван, откладывая диски с фенечкой на столик, и пнул от нечего делать завалявшуюся под ним кружку. Ему было даже интересно послушать, интересно рассказал ли Леша вообще обо всем, или на этот раз сделал исключение. - Сказал, что вы расстались, - Женя согласно промычал. Неужели ни слова про Ниженко? - Хотел выяснить причину? – Рома молчал, и так понятно было, что хотел, иначе не звонил бы ему так настойчиво. – Слушай, все в порядке, мы просто поняли… - Что устали друг от друга? – наверное, он цитировал Бочкарева. Значит Леша все-таки не из болтливых. - Ага, - он поставил кружку рядом с дисками и закрыл глаза. Наверное, лучше было, если бы Леша эту кружку все-таки разбил об его голову. - Я не поверю в это, Мильковский. Сначала появляется Ниженко, а через две недели вы с Бочкаревым разбегаетесь после трех лет отношений, - выглядело, наверное, и правда не очень. Женя даже думал об этом. С его стороны все казалось вполне логичным, он то хоть как-то это все по полкам раскидал, осталось только уложить. Но, с другой стороны, он понимал возмущение Булахова. Если бы Ниженко не было, расстались бы они вообще когда-нибудь? Понял бы Женя, что несчастлив? Понял бы, чего хочет на самом деле? Он и сейчас не знал, но теперь у него на это был хотя бы призрачный шанс. Рома прав, три года немаленький срок, есть чему удивляться, но почему-то сам Мильковский перестал удивляться вообще чему-либо. Вчерашний день окончательно выпил из него все соки. Ему нужно было отдохнуть. От Леши, от Ниженко, от всего, что его окружает. Он хотел вдохнуть полной грудью, он хотел поехать в тур, впервые за много лет действительно был этому рад. - Я хочу немного свободы, Роха, не в чем тут разбираться, - Рома мычит что-то, а потом выдыхает как-то растеряно. Женя уверен, что он нервничает, чувствует. Значит все-таки знает чуточку больше, зараза, но не говорит. – Ну что он тебе сказал? - Не он, - Рома снова вздыхает, и это уже начинает надоедать. Женя не понимает, из головы благополучно вылетает их с Ниженко поцелуй, да и реакцию Булахова он ожидал бы другую, точно уж не беспокойство. – Я видел вас с Ниженко, - сердце снова предательски дергается в груди. - Ты был вчера на студии? – страха нет, скорее какое-то пугающее спокойствие. Все равно он ничего изменить не может, так смысл сейчас пытаться что-то объяснить? - Да, приезжал сводить свой трек. Ты же в курсе, что это совсем хуйня? Даже не про Антона, с ним и так все ясно, но бросать Бочкарева на ровно месте…- Жене хочется засмеяться. Место-то оказалось не такое уж и ровное, но говорить об этом совсем не хочется. Женя просто знает, что Рома не поймет, а просто поливать Бочкарева помоями за то, чему Мильковский сам позволил случиться, совсем не в его стиле. Он и Ниженко так ни разу открыто не оскорбил, даже когда совсем хуево было, когда загибался без него в однушке на Варшавской. - Рох, давай не будем? Мы уже все решили, нет никакой драмы, - Булахова это явно не успокаивает. - А с Ниженко? Тоже все решил? – хочется просто положить трубку. - А это уже никого не касается, - Жене правда не хочется звучать так грубо, он бы не стал Булахову грубить, тот в свое время для него очень много сделал, да и сейчас оставался, наверное, единственным близким другом. Но Женя внезапно понял, что действительно не хочет делиться с кем-то о Ниженко, он хочет спрятать это снова, глубоко внутри, чтобы никто и никогда не смог протянуть к нему руки. К его воспоминаниям, к его травмам, к нему самому. - Если он…- Женя его прервал. - Не будет никаких «если», Ром, я не собираюсь…блять, ничего нет. Между мной и Ниженко ничего нет, это было нелепой случайностью, и ты можешь успокоиться. Я не собираюсь прыгать на старые грабли с разбега, - Женя сам себе не верит. Честно говоря, он уже одной ногой на острие, только здравый смысл держит его все еще в шаге. - Я могу только удачи с этим пожелать, - фыркает он. – Ладно, Мильковский, это твоя жизнь, твой вонючий синдром спасателя, и тебе решать, но я бы не хотел снова вытаскивать тебя из дерьма, а оно обязательно свалится на всех нас вместе с Ниженко, - наверное, Рома прав. Сам он ощущает себя в этой вонючей луже еще с премии, с банкета, когда впервые за шесть лет снова увидел его. Но парней он в это втягивать больше не собирался, да и самому хотелось как можно меньше извозиться. Нужно было что-то решать. С ним, с самим собой. И у него был план. Надежный, блять, как швейцарские часы.