Отрицательный герой

14 глава «Этой ночью»

Два разбитых сердца в клочья склеим вместе этой ночью. Похоже мы с тобой зажгли. Напишем бывшим, что все нормально. Пусть дальше ищут идеальных, а мы с тобой уже нашли все то, что они не смогли

Антон первым прошел в квартиру с Мирой на руках, а Мильковский еще пол минуты стоял в коридоре, оглядываясь по сторонам. Ему на мгновение даже стало страшно, страшно от того, как его собственная квартира была похожа на эту, явно обустроенную и спланированную руками Антона, потому что это чувствовалось, потому что Женя слишком хорошо его знал, и в то же время все еще не знал совсем. Жене было страшно, потому что осознание, внезапно обрушавшееся на него после того, как Леша ушел, снова обретало пугающие подтверждения собственной теории. Он всю свою жизнь прожил так, как жил бы с Ниженко, он даже собственный дом выкроил, подстроил под Антона, сам того не представляя, даже не задумываясь об этом. Он прошел немного вперед, туда, где была предполагаемая кухня, но случайно забрел в гостиную. Ничего необычно, ничего, потому что у Жени было точно так же. Огромное окно во всю стену, светлый диван, белая стенка под телевизор, полки со всякой мишурой над ним. Женя не хотел подходить, но ноги сами вели его. Пушистый ковер под носками мягко пружинил, в воздухе витал едва уловимый запах цитруса и еще чего-то до боли знакомого, запах Тошиных духов. Женя вдохнул его глубже, казалось, что у него вот-вот закружится голова. На полке стояли фигурки из киндера, множество маленьких пластиковых принцесс, а чуть дальше пара рамок с фотками, почти все они были с недавнего времени. Уже подросшая Мира на руках у Влада, Антон и Зайченко вместе, Мира на самокате, Мира в бассейне из пластиковых шаров. Но одна фотография в знакомой рамке почти ударила Мильковского по рукам. Он к ней потянулся даже, но пальцы остановились всего в сантиметре. Это были они с Ниженко, они десятилетней давности, счастливые, как дети. Женя плохо помнил, что происходило в день, когда они сделали это фото, когда Тошик залез к нему на спину, размахивая руками, когда он сам, еле держащийся на ногах под чужим весом, чувствовал себя самым счастливом в этом гребаном мире. Чувствовал эту самую безусловную, блять, любовь. Рамка внезапно сдвинулась, а после кто-то снял ее с полки. Женя даже не заметил, как Антон подошел, и теперь они стояли на расстоянии этой рамки между ними, и не знали как начать разговор. Антон крутил ее в руках, водил пальцами по протертой временем краске, по выцветшему давно фото. Женя видел, что он хочет хоть что-то сказать, но им обоим было не сдвинуться с места, даже просто вздохнуть было страшно, будто бы все, что угодно, могло разрушить это мгновение общего отчаяния, которое накрыло Мильковского с головой. Которое накрыло их обоих, судя по выражению лица Ниженко. - Я все прохерил, Женя, даже это, - он медленно поставил фотку на место, а Мильковскому почему-то очень хотелось ее схватить. Ему хотелось хоть еще чуть-чуть посмотреть на нее, будто бы убедиться, что это правда когда-то с ними происходило, что они БЫЛИ счастливы, что между ними было что-то, кроме разрывающей боли внутри. Что-то, кроме вечных недоговоренностей, страхов и обид. Женя почти забыл какого это, любить Ниженко без давящего груза прошлого, без страха, что все повторится вновь. - Все можно исправить, Тош, а если не получится, то начать заново, - он не понимал какую чушь несет, но в то же время в его словах сейчас было намного больше смысла, чем во всех до этого. - Что я могу исправить? Я хуевый человек, хуевый любовник, хуевый парень, и, как выяснилось, хуевый отец. Я только рушу, и, боюсь, ты поступил правильно, когда свалил, что в первый раз, что во второй. Тебе бежать от меня надо, не хочу повторяться, но как есть, - Тошик отошел от него и сел на диван. Женя смотрел на него, повзрослевшего, ставшего шире в плечах, обросшего, как заметила женщина из полиции, немыслимым количеством татух, но видел все такого же ребенка, того же едва ли совершеннолетнего пацана, в которого умудрился влюбиться еще при первой встречи, после первой улыбки. Маленького «британского» мальчика в клетчатых штанах. Женя не выдержал. Он повторил в точности за Антоном в его кабинете, тоже рухнул на колени перед ним и тоже вцепился в чужие ладони. Тогда он умолял про себя Антона прекратить, потому что разрывать с ним только-только наладившуюся связь было тяжело, но сейчас Женя об этом не жалел, потому что этот тур стал для него необходимым глотком воздуха, потому что Женя наконец-то понял главное. - Тош, перестань пожалуйста, - он уткнулся лбом в его колени. Говорить не хотелось, объяснять Ниженко банальные вещи, которые они оба и так должны понимать, все это можно было отложить на потом. Сейчас Мильковскому просто хотелось, чтобы Тошик перестал себя ненавидеть, потому что Женя ненавидеть его больше не мог, у него на это больше не было сил. - Ты не хотел приезжать, да? Я так и не понял, почему они позвонили тебе, - Женя сглотнул. Наверное, это будет не самая приятная информация для Ниженко. - Мира назвала мое имя. Чудо, что они вообще меня нашли, - Женя попытался как-то это сгладить, но вышло, честно говоря, не очень. - Я не справился с ней, я ее потерял, - Женя поднял на него взгляд, и стало еще хуже. Тошика ломало, он чувствовал это, но понятия не имел, как прекратить этот разрушительный процесс. Он приподнялся и резко прижал Ниженко к себе, обнимая, почти удушающе. Ему хотелось его успокоить, ему хотелось его спасти. Женя чувствовал, что Антон в этом нуждается, и в этот раз не собирался стоять в стороне. Он сам не понял, как оказался на его коленях, но в моменте, когда их губы столкнулись вновь, внутри что-то замерло, а после затряслось с удвоенной силой. Это было даже не сердце, это душа рвалась наружу, рвалась к Ниженко, и Женя не мог ей отказать. Его самого притягивало к нему силой похлеще земного притяжения. Они словно магнитом крепились, самым сильным из тех, что существуют в земном пространстве, и до Мильковского дошло, что вес шесть лет до этого он находился словно в подвешенном состоянии, в состоянии невесомости. - Жень, что ты делаешь? – руки Тошика плавно проскользнули под Женину футболку, но сам он почему-то решил их остановить. Они сидели так, уткнувшись лбами, с губами, саднящими от короткого, но такого же бешенного, как и во вторую их встречу, поцелуя. Женя понятия не имел, когда они научатся целоваться спокойнее, без дикого желания друг друга сожрать. Присвоить. - Я тебя простил, Ниженко, и ты себя прости. За меня, за Миру, ты, блять, не один эту ответственность несешь! От вины никому не становилось лучше, - ладони Мильковского легли на щеки Антона, и это казалось правильным. Все происходящее сейчас не отдавалось внутри ни каплей ебучего сомнения. Женя понимал, что по-другому и быть не должно. - Ты не понимаешь, - Женя закрыл ему рот единственным действенным способом. Он его снова поцеловал, и это был третий их поцелуй за шесть лет, но бесчисленный за всю их жизнь. Женя тонул в нем, но на этот раз он готов был отказаться от всех спасательных кругов, от всех ебучих соломинок. Ему хотелось упасть на дно, провалиться как можно глубже, чтобы вынырнуть оттуда совсем другим человеком, вынырнуть с Ниженко или не всплывать уже никогда. Потому что жизни без него Мильковский больше не представлял. Ее у него никогда не было. - Я все понимаю, - он шептал это Тошику в губы, пока собственные руки с абсолютным безрассудством исследовали такое знакомое тело. Женя плавился, Женя уже не соображал, хотя понимал головой к чему происходящее может в итоге привести, к чему уже ведет, но останавливать не собирался. – Я в трезвом уме и здравой памяти, Ниженко, заявляю тебе с полной уверенностью, что контролирую происходящее и делаю это по собственному желанию, поэтому, либо ты меня сейчас оттолкнешь, либо трахнешь наконец-то, - он с большим трудом заставил себя отлипнуть от его губ. Возможно он все-таки соврал про трезвый ум, но во всем остальном был уверен. - А как же разговор? Ты собирался поговорить со мной после приезда, - Тошик под ним толкнулся вперед, проезжаясь давно вставшим членом по Жениной заднице. Этого хватило, чтобы окончательно убедиться – Мильковский ебнется, если Ниженко его сейчас оттолкнет. - Обязательно поговорим, - Женя снова сполз на пол. – Но у меня в ближайшие минут пятнадцать будет занят рот, - что он творил? Полнейшее безрассудство, но сейчас это совершенно не казалось ему неправильным. Он понятия не имел, как Ниженко отвлечь, поэтому воспользовался единственным действенным способом на его взгляд. Он хотел сделать это день хоть чуточку приятнее, приятнее для них обоих. Пальцы почему-то тряслись, и он чувствовал себя гребным девственником, все сейчас было, словно в первый раз, словно он никогда до этого, и от осознания, что он действительно не видел Ниженко обнаженным больше шести лет, почти становилось плохо. Ему хотелось до одури, до поджимающихся пальцев на ногах, и Тошик пока не спешил его останавливать. Женя глянул на него снизу-вверх, и снова провалился. Таким он Антона не видел еще дольше, кажется, что почти никогда. Размазанным по дивану, разбитым, сломанным, уставшим до одури, с чернеющими впадинами под глазами, но до безумия возбужденным. Женя делала все правильно, он чувствовал, что все идет так, как им обоим было необходимо. - Привстань, - Женя говорил шепотом. Во-первых, Мирослава, как он понял, была от них за три стены, во-вторых разрушать момент громким голосом не хотелось. Тошик привстал, позволяя стянуть с себя штаны, а Женя не успел подготовиться, поэтому замер, как придурошный, разглядывая едва ли разборчивую татуировку над пахом. С его блядским именем. - Блять, - Тошик попытался прикрыться рукой, но Женя отвел ее в сторону, и, чтобы самому не грохнуться, схватился за его бедра. Витиеватое «Евгений» на лобке когда-то было дебильной шуткой, ошибкой, набитой на спор, но сейчас Женя ощущал всю ее значимость вперемешку с каким-то очередным осознанием собственной тупости. Можно было выкидывать вещи, можно было проебать эту фенечку на запястье Ниженко, можно было прятать их общие фотографии. Но Тошик за шесть гребаных лет так и не перебил ничем это тату, которое сейчас казалось куда большим доказательством того, что они друг другу всегда принадлежали, что так друг от друга отказаться и не смогли. Женя медленно провел по ней пальцем. Это было такой безрассудной глупостью, таким нелепым стечением обстоятельств, что не верилось. Тошик краснел с каждой секундой все больше, а Женя, которому казалось, что влюбиться в этого придурка заново не получится, совершенно по-идиотски плавился, растворялся. Его било таким спектром чувств, что описать одним предложением вряд ли бы получилось. Женя бы написал об этом песню, он обязательно напишет, потому что с Ниженко это почему-то всегда давалось легко. - Я люблю тебя, - в голове снова крутились те собранные по крупицам «синонимы», странное татарское «мин сине яратам», удмуртское «мон тоне яратисько», и прочее-прочее-прочее, но ни в одну из этих фраз, даже в ту, что он уже успел произнести, не получалось вложить всего, что Женя чувствовал. Он Антона не то, чтобы любил. Он без него просто жизни не видел, и даже когда попытался найти эту ебучую жизнь, оказалось, что без Ниженко нихуя не выходит. Без Ниженко даже самое большое счастье казалось ему неполным. - Если это так, то ты идиот, - Тошик попытался Женю поднять, он хотел прервать момент, но Мильковский ему не дал. Он не ждал от Антона ответа, не ждал признания, потому что уже его получило. В фотографии на полке, в этом нелепом тату. Он все отлично понимал, жаль толь, что для этого пришлось потратить так много времени. Женя снова его толкнул, а потом, не думая ни секунду, провел языком чуть ниже тату. Эти ощущения были странными, почти незнакомыми, и в то же время привычными до жути. Тяжесть на конце языка, сжимающееся от рефлекса горло, и солоноватый привкус на языке. Он боялся открыть глаза, боялся, что как только ресницы дернутся, все тут же исчезнет, рассыплется в его пальцах, останется горьковатым привкусом во рту. Жене не хватало ощущения реальности происходящего, но Тошик добавил его вместе со своими пальцами в его волосах. Мильковский уже и забыл насколько это приятно. Эта легкая грубость вперемешку с болезненным возбуждением, слишком резкие толчки, и с силой сжимающиеся на собственной коже чужие пальцы. Леша всегда был с ним нежным и осторожным, и, наверное, именно этого не хватало в их с Бочкаревым отношениях. Даже когда Леша пытался быть грубым, этого было недостаточно. В нем не было того, что Женя когда-то нашел в Ниженко. Этого ебучего стержня, этой непоколебимой уверенности в себе, даже тогда, когда Ниженко был полностью разбит. Мильковский от этого сам рассыпался на миллиарды атомов. Он снова понял что-то важное, что и без того всегда лежало на поверхности. Ему нравилось не только быть зависимым от Ниженко, ему нравилось Антону подчиняться. Пары движений Тошика всегда хватало для того, чтобы все сомнений улетучились. Женя ему принадлежал, всегда блять, даже тогда, когда безуспешно убеждал себя в обратном. - Твою мать, - Женя понятия не имел, сколько прошло времени. Он растворился в Ниженко настолько, насколько это вообще было возможно, но ноющая челюсть намекала на то, что стоило бы сделать перерыв, однако через еще пару толчков в горле стало теплее. – Блять! Прости, прости, я не предупредил! – Женя сглотнул. Это было и правда неожиданно, но злиться на Антона не получалось. Внутри от произошедшего вопреки всему зарождался щенячий восторг. Это было первое подобие секса между ними, это было первой их близостью через столько лет. - Все в порядке, - Женя попытался подняться, но ноги его не слушались. Тошик успел схватить его за руку до того, как спина столкнулась с полом, и уже через мгновение он снова сидела на его коленях, расплывшись по чужому телу так правильно и так приятно. Как во сне, как в тысяче воспоминаний «до». Он снова лежал на Тошике, и теперь страшнее всего было от того, что его все еще могут столкнуть. - Что ты, блять, натворил, - Тошик пытался отдышаться, хотя, конечно, с шестидесятикилограммовым телом на груди это было сделать сложновато, но Женя не хотел облегчать ему процесс. Горло немного драло, но ощущения эти были сродни с приятными. Женя глянул на часы. - Семнадцать, - зачем-то сказал он. Тошик тоже ни хрена не понял. – Семнадцать минут, не пятнадцать, я наврал, - усмехнулся он, а про себя подумал, что нихуево так продержался, правда рот теперь хотелось держать в слегка приоткрытом состоянии, а еще он бы не отказался от зубной щетки. - Ты, блять, еще и рекорды ставишь, Мильковский? – Женю это рассмешило. Мокрая кожа под собственной задницей ощущалась даже так, через плотную джинсовую ткань, а собственный член уже болезненно тянуло в штанах. - Может поставим еще один? – он чувствовал себя как минимум самоубийцей, потому что сил ни хрена не было, хотелось просто кончить, и для этого не обязательно было даже штаны снимать. Почему с Ниженко он превращался в спермотоксикозника одному Богу известно, но сопротивляться Тошику было выше его сил. - Пойдем ко мне в комнату? – Тошик его почти приподнял, но Женя успел опустить ноги на пол. Он был согласен продолжить где угодно, если рядом будет Ниженко. Он окончательно проебал в собственной войне, но в итоге получил даже больше. Женя себя наконец-то нашел. Вот здесь, прямо в эту секунду, подвластный чужим рукам, плавящийся и поцелуев в шею, растворившийся в Ниженко окончательно - он был собой. Его мир, как бы это глупо не звучало, всегда крутился вокруг Антона, но бежать от этого было бессмысленно. Только с ним он мог творить, только о нем писать, только им дышать, блять, и только им же не мог надышаться.