Отрицательный герой

17 глава «Шаг или прыжок»

Ты светишься ночью так ярко, к чему все эти звезды с луной? Твои губы в ожиданье подарка. Нас вместе с пирсом сносит волной. Ты смотришь в меня, я верю - мы здесь навсегда, за дверью.

В пятницу вечером Ниженко отвез Мирославу к бабушке, и с каким-то абсолютно идиотским ощущением неправильности происходящего, поехал домой, собирать вещи. Он много думал над словами Жени, но пока ни одна мысль не помогала ему разобраться в происходящем. Все, с чем ему удалось разобраться – это успеть заказать подарок Мильковскому, вовремя вспомнив, что день рождения самого Жени всего через два дня после его собственного. Было стыдно за то, что, Женя с его др уже все продумал, а сам он позаботился о подарке так поздно. Подарок был банальным до жути, но Тошик, полтора часа объясняющий мастеру как он должен выглядеть, вложил в него душу. Он надеялся, что Женя это поймет, почувствует, потому что иначе быть не должно. Тошик тоже хотел сделать все правильно, и, как заметил сам Мильковский, хоть раз в жизни не поступить как мудак. Конечно Женя выбрал для этого более мягкие слова, но смысл Тошик уловил. Он хотел доказать ему, что способен на хорошие поступки, способен быть хорошим человеком для того, кого он любит, а в последнем Антон никогда не сомневался. На самом деле он до сих пор не очень-то верил, что у них все-таки получилось. Через столько лет забить на все, что между ними произошло и начать выстраивать что-то лучшее заново, работать над ошибками, которые они совершили. Тошику было сложно, ахуеть как сложно на самом деле. Даже с тем же засосом на шее Мильковского, который Женя в итоге прятал за воротом водолазки. Он ведь обещал себе, что не будет его «клеймить», не будет снова так по-идиотски доказывать всем вокруг, что Женя его. Это ведь и так должно быть понятно? Понятно ему самому, раз за шесть лет Мильковский так и не смог оборвать этот сраный поводок, который Тошик все еще сжимал в своей руке. Женя не собирался уходить, но Ниженко должен был доказать ему, что Жене есть ради чего оставаться. Бессмысленное «будь со мной вопреки всему» больше не работало, как бы он не убеждал себя в обратном. Ночью он спал плохо, хоть и убеждал себя, что бояться ему нечего, поэтому с утра чувствовал себя хуже не было. Его разбудил звонок в дверь, за час до заведенного с вечера будильника, а телефон уже с семи утра разрывался от поздравлений. Это был его день, но он так привык его не отмечать, что сейчас, глядя на огромную коробку с тюльпанами, чувствовал себя обманщиком. Будто бы кто-то что-то напутал. - Антон Ниженко? – доставщик протянул Тошику букет. Он кивнул, расписался на бумажке, протянутой парнем, и с опаской забрал коробку. – С днем рождения, - улыбнулся парнишка. - Спасибо, хорошего дня, - Тошик закрыл за ним дверь и застыл на месте. Среди розовых цветочков торчала маленькая открытка. «Я заеду за тобой в десть. Будь готов:) С днем рождения, котик» Тошик почти выронил коробку с цветами из рук. Это было слишком. Слишком для него, привыкшего к поздравлениям в соцсетях и каким-нибудь «братским» подгонам от Влада. Это было слишком для него, не привыкшего к нежности, и уж тем более к цветам в подарок. А дарили ли их вообще парням? Он тут же набрал Женю, но Мильковский не брал трубку. Сученок явно хотел довести его до нервного срыва. Тошик отнес цветы в гостиную и еще пару минут залипал, не представляя, что с ними делать. Это…было приятно? - Приехали, блять, - тюльпаны, почему тюльпаны? Тошик никогда не думал о цветах, но если все-таки прикинуть, если даже просто представить, какие бы он хотел, то именно они приходили на ум. Как Мильковский вообще мог об этом догадаться, если он ни разу не сказал об этом вслух? Все это казалось какой-то шуткой, да и Тошик чувствовал себя неуютно. Он надеялся, что это будет последний подобный сюрприз от Мильковского на сегодня, но впереди у них был самолет до Питера, и целые сутки с ним наедине. Тошик хотел и боялся до усрачки. Вещи были собраны, рубашка отглажена зачем-то, и дома был порядок. Ночь без Миры прошла странно, он давно не оставался в полном одиночестве, и успел уже позабыть какого это, поэтому «развлекал» себя как мог. Да и вспоминать, если честно, не хотелось. Мильковский написал ему без пятнадцати десять, сказал выходить. Тошик вообще-то собирался навешать Жене люлей за цветы, но, выйдя из подъезда, так и остался стоять на ступеньке с открытым от удивления ртом. Женя выглядел…необычно? Необычно, блять, для Жени или все-таки для обычного весеннего дня? - Ты жениться собрался? – рот получилось открыть только для очередной язвительности. Мильковский только усмехнулся на его реплику, показательно поправляя черный пиджак поверх белой футболки. Тошик в своей рубашке в клетку поверх футболки с принтом какой-то металл-группы выглядел рядом с ним полнейшим идиотом. Или все-таки идиотом был Мильковский? - И тебе доброе утро, Тошик, - он открыл перед ним переднюю дверь автомобиля, и с грацией кошки протянул ему руку. – Вперед к приключениям? – он выглядел непомерно собой довольным, а Ниженко чувствовал, как с каждой секундой все больше краснеют его щеки, но свою ладонь в его все-таки положил. - Жень, я не девчонка, - вопреки всему, Тошик в машину сел все с той же поддержкой Мильковского, который тут же схватил его сумку и убрал на заднее сиденье. – Спасибо тебе, конечно, но все это немного…лишнее? – Женя только глаза закатил, возвращаясь на водительское сиденье. - Давай с тобой договоримся – ты не будешь критиковать, а просто позволишь мне сделать этот день чуточку праздничнее? – Тошик боялся, что у него не получится сдержать обещание. - Цветы, Мильковский! Кто дарит парням цветы? – Женя пожал плечами. - Я, - Тошик и не сомневался. Он хотел было сказать что-то еще, но отвлекся, потому что пришлось успокаивать мерзкого ревностного червяка, который тут же подкинул ему картинки, как Женя дарит цветы кому-то другому. Как Женя дарит цветы Бочкареву. - И что, всем тюльпаны? – ладно, он не сдержался. - Это твои цветы, - Женя либо подвоха не заметил, либо проигнорировал. – С ними ты у меня ассоциируешься, - ладно, видимо Тошику мышление Мильковского никогда не понять. В машине они едут молча. Тошик пялится на Женю, но старается не палиться. Мильковский сегодня особенно красивый, и это бросается в глаза. Это бросается лучше, чем тогда, на премии. У него даже взгляд какой-то…счастливый что ли? Тошику хочется думать, что это из-за него, но он все еще боится позволять себе подобные мысли, привыкший только что-то рушить. Он понимает, что они не поцеловались до сих пор, и это хочется почему-то исправить, прямо сейчас, пока они стоят на светофоре. Тошик дергает Мильковского на себя, зарываясь пальцами в идеально причесанные волосы, и так же неожиданно втягивает его в поцелуй. Женя дергается, но не отталкивает, отвечает через мгновение, кода Тошик уже почти решает прекратить. - Зеленый, - Женя выворачивается в самый последний момент, стартуя после громкого сигнала задних машин. Тошик про себя посылает торопящихся водителей нахуй, но Мильковскому ничего не говорить, не хочется портить настроение своим ворчанием. - Вот теперь утро действительно доброе, - усмехается он. Они доезжают до аэропорта быстро. Женя оставляет машину на платной стоянке, и Тошику представить страшно, сколько он вывалит за это, да и про билеты он задумывается только сейчас. Хочется предложить разделить все напополам, но он уже заранее знает, что Мильковский не согласится. Тошик покупает ему кофе, пока они ждут посадки, и это тоже небольшой, но вклад в их поездку. На самом деле с каждой минутой она начинает нравится Ниженко все больше. Только сидя в самолете он понимает, что они действительно сбежали с Женей вдвоем в Питер, оставив в Москве все дела, и это кажется почти кинематографично. Он сжимает пальцы Мильковского на соседнем сиденье и заставляет себя не корчиться внутри от осознания, как банально и слащаво-романтично они выглядят со стороны. Тошик вообще надеется, что на них никто не смотрит, и уж точно не замечает, как идеально ладонь Мильковского помещается в его собственной. Так, будто для того и была создана. Перелет проходит быстро. Они выходят к седьмой колонне, и Женя вызывает такси. Тошик пытается заглянуть в телефон, чтобы понять, куда Мильковский его тащит, но тот отворачивает экран. Тошик, вообще-то, надеялся, что у него получиться закинуть куда-то портфель с теплой кофтой, но в целом сумка ему не мешает, поэтому он не сопротивляется. Машина подъезжает быстро. - Ты ел с утра? – хочется соврать, но язык не поворачивается. Они сидят на заднем сиденье, их колени соприкасаются друг с другом, и Женя смотрит на него так доверчиво, что вся «козлинность» Антона отправляется в Москву с обратным рейсом. Женя хотел сделать все правильно, хотел сделать как надо, и вряд ли мудатское поведение Ниженко будет входить в его планы. - Неа, с утра кусок в горло не лез, - и шутка про то, что вполне бы могло поместиться в его горле тоже отправляется в Москву. - Тогда позавтракобедаем, - усмехается Мильковский, и его в этот момент дико хочется обнять. Тошик ловит себя на еще одном дебильном замечании, которое и без того было яснее некуда: никто и никогда не делал для Антона сюрпризов. Может поэтому Тошик их не любил? Может теперь получится привыкнуть, когда в его жизни снова был Женя? Женя, который умудряется придумывать странные слова на пустом месте и делать идиотские поступки, от которых сам же порой страдает, но все это делает Ниженко счастливее. Такси довозит их до центра, оставляет возле знакомого с давних времен Толстой-сквера. Женя тащит его за собой по лестнице, и Тошик примерно понимает, куда Мильковский его ведет. «Паруса на крыше». Как-то Тошику попадалась их реклама в инсте. Возмущаться тем, что Ниженко терпеть не может рестораны, не хочется. Он все-таки пообещал Жене не выебываться. - Давай представим, что это – наше первое свидание, - просит он, открывая перед Ниженко дверь, и Антону ничего не остается, кроме как кивнуть. Он думает о том, что и представлять нечего. Кажется, именно им оно и было. Свидание, самое, блять, настоящее. - Здравствуйте, вы бронировали столик? – официантка на входе о чем-то болтает с Женей, а после их ведут на крышу. У Антона немного кружится голова. Их подводят к столику на самом краю, и ноги предательски подкашиваются за секунду до того, как Женя выдвигает перед ним стул. Тошик хватается за его руку, и Мильковскому приходится усаживать его, как ребенка. Он бы, может быть, и застыдился, но все внимание к себе уже притянул солнечный в кой-то веке Питер. Это было невероятно красиво, Ниженко впервые был в таком месте и поверить не мог, что когда-то окажется здесь вместе с Мильковским. Тоже красивым до ужаса. Женя на его резкую смену состояния все еще не реагировал. Понимал, наверное. - Там купол Исаакиевского собора, видишь? Мы были там вместе с вами, - Тошик кивает несмело, будто бы от любого движения они вместе со столиком могут свалиться вниз. – А вон шпиль Петропавловской крепости, - он явно пытался Ниженко заболтать. - Здесь очень красиво, Жень, спасибо, - Тошик наконец-то переводит на него взгляд. Его обесцвеченные волос на солнце отливают золотом, колышутся на ветру, и снова хочется зарыться в них пальцами, хочется притянуть его к себе, разделить те чувства, что накрывают его с головой на двоих, но он знает, что это взаимно. Женя смотрит на него с улыбкой, доверчиво, расслабленно и, кажется, все-таки счастливо. И Тошик поверить не может, что является причиной всему. Он – сплошная беда, человек, сломавший столько, сколько и не сосчитать. Но Мильковский, дурья башка, светится с ним, как монетка начищенная. Радуется, блять, что пошел на свидание с главной ошибкой своей жизни. И Ниженко понятия не имеет радоваться этом или плакать. – Я люблю тебя, - и лучшего момента, чтобы сказать ему об этом, наблюдая, как в то же мгновение краснеют его щеки, просто не найдется. Тошик жалеет за все разы, что не говорил, за все те мгновения, что отмалчивался, потому что эти слова делают Женю совершенно другим. И как он раньше этого не замечал? Официантка приносит им меню и винную карту. Тошик смотрит на них с сомнением, но Женя предлагает выбрать за него, и Тошик соглашается. Он в этих ресторанных блюдах совсем не разбирается, а Женя еще ни разу не прогадал с его вкусами. Девушка принимает заказ, кивает, а через мгновение приносит вино. - Решил напиться? – шутит Ниженко, все так же время от времени оборачиваясь по сторонам. Насмотреться на Питер с высоты птичьего полета почти невозможно. - Решил тебя споить, - он отвечает в той же шутливой манере, и оба они немного расслабляются, протягивая бокалы вперед. – За начало? – Тошику нравится этот тост. - За то, чтобы все правильно, - поддерживает он, и Женя ударяет свой бокал об его. Хочется верить, что это и правда начало чего-то большего, чего-то значимого. Тошик знает, что так оно и есть. У него теперь просто нет возможности «обосраться». После завтракобеда Женя тащит его гулять. Он так и заявляет, мол придется потопать ножками, но Тошик не сопротивляется. Весенний Питер радует погодой, а Женя радует его улыбкой, в кой-то веке ни на мгновение не покидающей лицо музыканта. Лицо человека, которого Тошик любит. Женя ведет его странными закоулками, петляет между домов, пока в какой-то момент они не останавливаются на Пушкинской, под вывеской «улица Джона Леннона», и Тошик понимает, какая их следующая «остановка». - Это самое романтичное, что ты мог придумать, Мильковский, - Тошик дергает его на себя, несмотря на шныряющий мимо народ, и дарит совсем невесомый поцелуй в щеку. Тошику хочется его целовать, но они останавливаются на пешеходном переходе, ведущим по мнению ярых фанатов то ли в самое небо, то ли в сердце Антона Ниженко. – А разве он работает? - Я договорился, нам проведут маленькую экскурсию, - Тошик почему-то не удивлен. Это же Мильковский, он всегда умел договориться. Даже с ним. У входа в комнату-офис их встречает невысокая девушка с разноцветными прядями в каштановых волосах. Она по-дружески здоровается с Женей, и Тошик понимает, что они знакомы. Девушка называет себя Ангел, но не трудно догадаться, что зовут ее скорее всего Ангелина. Почему-то Тошику это кажется закономерным. Ангел рассказывает им небольшую предысторию музея. О Николае Васине, о его безмерной преданности группе Битлз, и не забывает упомянуть о «храме любви». Тошику кажется, что свой «храм» любви он давно воздвиг в Мильковском, сам того не понимая даже. Рассказывает девушка интересно и с душой, вставляет шутки, где это необходимо, и совсем не кажется, что она повторяет заученный ни единожды текст. Эта «экскурсия» уникальна, это чувствует во всем. Их ведут в офис, который Ангел называет «первым залом». Тошик теряется в вакханалии цветастых предметов, но его взгляд все цепляется и цепляется за новые детали. Ангел продолжает говорить, а Женя, заслушавшийся в это время, сам того не понимая, видимо, хватает Ниженко за руку. Тошик руку не выдергивает, ему так хорошо, да и Ангел не кажется удивленной. Женя засматривается на гитары, а после они вместе рассматривают пластинку с автографом Джона Леннона. Тошик не чувствует трепыхания в груди, он не ярый фанат этой группы, да и Женя им никогда не являлся, но сам факт, что эта группа смогла образовать вокруг себя культ, заставляет что-то внутри замирать от восхищения. Тошик думает, что у него свой культ. Культ Жени Мильковского, и когда-нибудь он тоже откроет музей. Они проводят в этом месте около двух часов. Сначала дослушивают рассказ, а после Ангел тянет их за собой, попить чай, и Тошик, под вопросительный взгляд Мильковского, соглашается. Пить все равно хочется, да и ноги немного болят после долгой прогулки с непривычки. Женя садится рядом, его ладонь все еще сжимает его пальцы, и от осознания, что они так много времени проводят наедине, почти срывает крышу. За ту неделю, что они провели в статусе «встречаемся» Женя старался приезжать каждый вечер, но все это не могло сравниться с сегодняшним днем. Кажется, Ниженко и правда начал ощущать себя «именинником», иначе с чего такой подарок судьбы он понятия не имел. А потом Женя повел его на набережную. Темнело в Питере долго, и Тошик был уверен, что на этом их прогулка и подойдет к концу, но Мильковский все еще умел удивлять. Тошик даже не понял, как тот привел его на пирс, и до последнего отказывался верить, что белый катер с небольшим столик на «борту» приехал за ними. Такое ведь только в романтических сказках бывает, нет? Но чего еще было ожидать от безнадежного романтика? - Прошу на борт? – Тошик, кажется, тоже заразился этим романтическим вирусом, потому что в ту же секунду, как Женя это сказал, он без раздумий поцеловал его под взглядом десятков глаз случайных прохожих. И Мильковский его не оттолкнул. От переполняющих чувств внутри Ниженко был готов его сожрать, и он уже не был уверен, что это метафора. - Ты безумец, Мильковский! Ты самый настоящий безумец! – они уселись за столик, и катер медленно отошел от берега. - Это не последний сюрприз на сегодня, Тош, - Женя почему-то снова покраснел, Тошик видел это даже сейчас в сумерках и слабом свете предзакатного солнца, которое то и дело скрывалось за домами. Катер «вез» их в неизвестном Ниженко направлении, но он понимал, что конечная точка – Нева. Женя вытащил из-под мягкого сиденья бутылку вина и два бокала, и поставил их на стол. - Ты все-таки решил меня споить? – он наблюдал за тем, как Мильковский ловко вскрывает пробку, и не мог оторвать глаз от его тонких пальцев. Все еще гребаное совершенство. - Скорее напиться для храбрости, - отшутился Женя, но Тошик понял, о чем он. - Ты все еще мне ничего не должен, Жень, - Мильковский его прервал. - Я хочу, - маленький столик, казалось, был ничтожный преградой для них, обезумевших то ли от слабого алкоголя, то ли от насыщенного дня, но кто кого поцеловал первым Ниженко не понял. - Я не сделаю тебе больно, - Тошик обещал это себе, обещал это Жене. - Я знаю, но перед этим у нас с тобой целая бутылка вина и закат на Неве, - Тошику хотелось скулить, но сейчас это было почти от щенячьего счастья. - Я не смогу переплюнуть твой подарок, - Женя пожал плечами. - И не нужно, Ниженко, просто будь, пожалуйста, рядом, - это было взаимно. Это желание было одно на двоих. Быть рядом, быть вместе, быть одним ебучим целым, еще с его семнадцати лет, его когда он совершенно не понимал, что за чувства к солисту его группы заставляют Ниженко делать странные вещи. Тошик был влюблен в него до чертиков, и, казалось, с каждым годом это чувство только прогрессировало. И как люди так просто могли разлюбить, если он, дурной и не верующий ни во что романтичное и светлое, так по-глупому был привязан к одному странному музыканту с дурацкими песнями о любви? С песнями о нем самом. Вечер близился к концу. Бутылка вина заканчивалась медленно, но Тошик уже видел ее дно. На Неве к вечеру собралось полно народу. Кто-то гулял, в ожидании темноты и развода мостов, а кто-то, как они, проводили время наедине, посреди огромной реки, радуясь, как дети, проплывающим мимо пароходам. Все это было как в кино, все это было почти невозможным сюжетом в его черно-белой картине мира, но Женя, так внезапно ворвавшийся в его жизнь, перевернул все вверх дном, и снова напомнил Ниженко, что на «другой» стороне всегда было красочно. Радужно, какой бы смысл вы в это не вкладывали. Катер медленно возвращался к Пирсу. Кофта Ниженко пригодилась, ею он отогревал продрогшего до чертиков Женю. Все было так идеально, что не хотелось ничего портить, и он уже было даже решил снова Мильковского «продинамить», так сказать во благо, но Женя был настроен серьезно.