Infinitum

— Да что ты говоришь! — А неужто ты не согласен? Дом встретил Юнги живым, непривычным шумом. Хосок прыгал вокруг Джина, щурясь и заговорщически улыбаясь (Мин не знает чему, но его это все-таки заставляет напрячься). Даже забравшийся в самом начале в угол, Тэхен вышел и, сидя поодаль от остальных и прямо рядом с Чонгуком, слушал рассказы Чона и Кима. Об этих двух можно говорить одновременно, они несколько похожи. Чон Чонгук самый младший в компании, одевается простенько в силу своих возможностей и ведет себя послушно. Как Юнги понял, он не хочет доставлять окружающим проблем из-за своего поведения или что-то такое, однако его глаза сияют каждый раз, когда Гук находит что-то совершенно интересное и увлекательное для себя. Ким Тэхен носит похожие вещи — простые, без обилия рюш, лишь кое где на рубашке можно заметить ручную вышивку — исключим, конечно, стразы на его лице (Юнги говорит странно, Сокджин говорит интересно, Хосок вовсе находит это замечательным. Ну, а как к ним относится сам же Тэхен, никто не понял). И ведет Ким себя также тихо, лишний раз не высовывается. «Именно, не высовывается», — дополняет свой внутренний монолог Мин, оглядываясь на парней вокруг. В их компании немногословны всего три человека, исключая Юнги: Намджун, Чонгук и Тэхен. Но только последний ведомый неизвестным, странным страхом. — Что происходит? — Мин ставит сумку рядом с Чимином и Намджуном, которые за все это время спокойно устроились на ободранном диване. Пак тут же оборачивается на голос и, тепло улыбаясь, мотает головой. Намджун же, будто и вовсе его не видит, все его внимание приковано к спорящим парням. Чимин одними губами шепчет «садись», и Мин в последний раз бросает взгляд на сумку, ставшую преградой между ним и Паком. Может, позже, он бы и отодвинул ее — Чимин мил и не представляет опасности -, но не сейчас, когда на этом же диване расположился Намджун. Все восхищение Мина им не могло перебороть чувство несовместимости. Со вздохом парень садится, улавливая кроткий взгляд Кима на себе. И как только Пак нашел с ним общий язык? — Они спорят, — пожимает плечами Джун, встряхивая головой и поправляя тем самым волосы. — О чем? — голос неожиданно хрипит. — Да черт их знает… — Они начали, когда ты ушел, — Чимина пробивает на легкий смешок. — Сначала о безвкусности дивана, — Мин неосознанно оглядывает предмет обсуждения: самый обычный диван, даже пружины еще не чувствуются. — Потом из-за нехватки света и цветов, — над приоткрытом окном тихонько покачались остатки пыльных и дырявых штор, которые Юнги вовсе не замечал до этого. — А сейчас… а сейчас мы и сами не поймем, о чем они спорят. — А они хоть понимают? — Чимин настолько увлекся своей мыслью, что совсем позабыл обо всем вокруг. И сейчас парень указывал ему пальцем на уже успокаивающихся Хосока и Джина. — Я думаю, нет. — отвечает ему Намджун, вместо Пака. Ким поднимается со своего места, поглядывая то на разделяющую их сумку, то на Юнги. — Там вещи… ну, для вас. Вы слишком выделяетесь. Джун кивает и громко прокашливается. На него тут же обращают внимание Тэхен с Чонгуком, но все еще не спорящие парни. Намджун мог бы позвать их громче, но вместо этого тихонько дожидался их успокоения. Наверное, он не видел смысла надрываться. — Ребят, — Чонгук дергает Хосока за рукав яркого свитера. На это он получает лишь благодарный кивок от Кима. Только когда все взгляды были обращены на него, Юнги почувствовал тот невыносимый груз на душе, забытый давным-давно. Никто из них не знает, что из себя представляет война. Никто не знает, что такое жизнь после нее: в нищете и одиночестве. Юнги вновь вспоминает то туманное утро, еще пахнущее свинцом — утро, в которое все закончилось. Но люди вокруг отнюдь не были радостны: весь город разрушен, добрая половина населения этого места не вернулась, а по округе еще долго будут ходит старики и матери, собирая неизвестных солдат. Насколько сильно даже час, проведенный здесь, повлияет на них? Как быстро заберет апатия и усталость? — Вы слишком выделяетесь, — Юнги подхватывает сумку. — И я нашел вам немного вещей по размеру… По крайней мере, они должны подойти. — Вещи? — Джин заглядывает внутрь, немного оттягивая край сумки. Наверное, он откажется, разозлится… Таким человеком представляет его Мин, поджимая губы. Достает черный свитер и широкие штаны примерно до середины голени. По Киму видно, как ему не терпится высказаться о поношенности, безвкусице и еще чем-нибудь, о чем Юнги и знать не знал. Но тот молча берет выданное в руки и направляется к кухне. Почему именно на кухню и отчего так поспешно, никто не знает. Конечно, Мин может предположить что что-то не позволяет Джину переодеваться при всех — может тяжелые шрамы прошлого, может какие-либо постыдные «метки», — наверное, остальные тоже, поэтому никто не идет следом за Джином. Юнги может спокойно вдохнуть: остальные оказываются более сговорчивыми, один Тэхен к нему толком не подходит и за спиной Чонгука прячется. Но даже он вполне себе спокойно принял затею Мина. — Юнги-хен… — Ммм? — парень подтягивает лямки комбинезона Хосока перед собой. К сожалению, пока Чон надевал майку — то ли от старости, то ли от еще какой мерзости — она попросту порвалась. Хосок этому, на самом деле, не расстроился, испугался немного, что чужую вещь испортил, но и тут его Юнги быстро успокоил ее бесхозностью. «Портить, так до конца!» — с такими словами Чон оторвал нижнюю часть вещи, и теперь ему хоть как-то нужно прикрыть живот. Чем, собственно, Мин и занимается, подтягивая верх комбинезона к груди. — Что, все-таки, произошло? — замечая непонимающий взгляд, Хосок поясняет. — Все дома вокруг разрушены, почти полностью! Дороги с кучей ям и просто по ним не проедешь никак, что говорить о том, чтобы ходить? — А вещи, — возвращается переодевшийся Джин. — Старые, не все по размеру, будто рядом и магазинов никаких нет… — Мы решили прогуляться, пока тебя нет… в ту сторону, — Тэхен робко подает голос, указывая в противоположном направлении тому, в котором ходил Юнги. — Там вдалеке все будто перерыто. — И на некоторых ветках деревьев повязаны ленточки или что это вообще такое, — жмет плечами Чонгук. — Но если пройти дальше… — …могилы без имен и фамилий, — заканчивает за Чимина Юнги. Паку самому по себе трудно говорить о смерти, вот, что понял сейчас Мин, глядя в его благодарные глаза. Оглядевшись вокруг, было ясно, что ходили лишь эти трое: остальные не особо понимают ужаса ребят, а теперь требуют каких-либо вменяемых объяснений от Юнги. Ну… Мину ничего не остается, кроме как их предоставить. — Я не помню, когда точно все произошло: я был слишком мелкий или вовсе еще не родился… — Почему не спросишь у мамы? — тут же задался вопросом Хосок, еще не совсем понимая все трагедии. — Мы потеряли отца! — огрызнулся Мин, сам от себя того не ожидая… — В общем… Никто просто не хочет это вспоминать, потому что… Просто потому что. Юнги не особо вдавался в подробности, однако старался рассказать все, что помнит: про вечера на крыльце, про похоронки и крики, про всех ушедших и теперь похороненных в «могилах неизвестных солдат». Те годы были ужасны, только обо всем этом он и мог говорить. У Юнги не осталось ни одного воспоминания о светлом детстве, может, потому что его и не было. Зато руки отчетливо помнят скрипучий бинт, и как нитки резали ладошки. Юнги до сих пор не может полностью спокойно смотреть на него, все вспоминает засохшие багровые пятна на белой марле, с хрустом и болезненным скрипом голоса мальчик отрывал их от кожи ни в чем невиновных жителей. Их дома полегли под бомбами, ошметки прорезали мягкие ткани, а слишком добрая сердцем мать не могла позволить им, раненным стеклами, досками и чем угодно, идти куда глаза глядят. Она всегда оставляла их в своем доме на диване и повезет, если на следующее же утро, не надо отдирать их трупы от обивки. — Война — отвратительна. Из-за нее страдают не зачинщики, а просто люди… — Юнги на мгновенье умолкает, опуская взгляд в пол. Руки немного подрагивают, он буквально чувствует, что еще немного, и его голос сорвется. А от жгучего чувства несправедливости начинает пощипывать глаза. Но Мин в силах это перебороть, тем более, и сердце уже не так болит, и люди вокруг не так громко плачут. Все потихоньку начинают отпускать случившееся и разгребать последствия. — Мы готовы были помочь всем, но все они — вслепую подняли оружия против нас… Нам некуда было бежать, не у кого просить помощи: мы были такими же людьми, и в один момент стали ничем. Возможно, Юнги высказал последнее лишь чтобы вновь вернуть себе ощущение реальности. Будучи ребенком, он ничего не понимал, будучи подростком — так и не смог поверить. Молчание слишком затягивается, становится больше неловким, чем обдумывающим и тягучим. Никто не смеет больше ничего спросить, никто не может ничего сказать в ответ.

***

Голова пуста, тело будто плывет по длинной и медленной реке. Ее воды холодят теплую кожу, рыбы покусывают кончики пальцев, солнце светит на такое одинокое тело. Юнги плывет и плывет, не желая раскрывать глаза, но как только приходится ему это сделать, сонный мираж пропадает: солнце рассеянно поглядывает сквозь облака и раскрытое настежь окно, простыни окутывают парня, где-то принимая тепло тела. Мин все еще не ощущает себя, его ведет из стороны в сторону и, покачиваясь, он приваливает к окну. Солнце еще невысоко, народ только начинает просыпаться и выходить на улицы. — Блять…! — Юнги трет глаза и промаргивается, еще раз всматривается в фигуру на горизонте. — Еп твою мать… — парень хлопает себя по щекам до красноты, случайно еще и язык прикусывает, а фигура множится на несколько, рукой машет ему, заметив. Юнги подскакивает на месте, в чем есть вываливается из комнаты и прямо на лестницу. Пальцы до побеления костяшек хватаются за перила, ноги скорее по инерции перебирают под собой. — Юнги? — из-за угла на кухню выглядывает обеспокоенная мать в фартуке, волосы ее убраны в платок, с лица еще не сошли следы вечерней усталости. — Ты куда так рано? Спешишь… — Не сейчас мам! — А завтрак? — но парень уже скрывается за входной дверью. Босые ступни тут же начинают ныть. То ли парень их успел содрать о песчаную дорогу и редкие камни, то ли под пальцы попало стекло. Что из всего этого лучше? Все по-своему плохо: в местных условиях было бы не избежать нагноения, в прошлом году один старик лишился руки из-за этого! Юнги успевает почувствовать легкую прохладу, поднимающуюся по ногам под спальную майку. Парню бы закутаться в куртку побольше, спрятать полунагое тело от озадаченных взглядов редких прохожих и холода. Но страх того, что кто-либо узнает о пришедших из других миров, двигал Мина вперед. — Какого черта вы тут?! — Юнги с криком влетает в компанию. Если бы Хосок не поймал его, наверняка, Мин разодрал бы себе и подбородок. — Господи, в чем ты? — Джин хмурится и показательно отворачивается. — Что за срам? — Ты замерзнешь, Юнги, — Чимину хотел возразить, но его прервал Намджун. — Почему ты так переживаешь? — Мин дергается от взгляда Кима. Порой Джун слишком пугающий, будто не человек. — У нас условия: узнать мир и решить: остаться ли. Так в чем проблема? Ты переодел нас, отселил дальше всех, чтобы лишний раз на глаза не попадались. Никто не узнает, кто мы и откуда. Мин хмурится — то ли от раздражения из-за того, что, вообще-то, Намджун прав, то ли от холода, который стало ощущать наконец-то разогретое тело, — Он бегло оглядывает всех присутствующих. И все же, в вопросах безопасности, Юнги особо дотошен. — Здесь каждый друг друга знает… — парень запахивает куртку, крепче хватаясь за локти и постукивая по ним пальцами, просчитывая каждый легкий удар. Таким образом Мин ощущал больший контроль над собой. — Родись в одном, самом далеком доме ребенок, — указательный палец надавливает крайне сильно, кажется, почти до синяка. — Об этом будут знать все. Вы, — Юнги указывает на все еще ничего не понимающих парней. — Чужие. И я еще не успел придумать, как вас прикрыть. — Эта твоя привычка, отвратительна, — Джин хмыкнул и отошел в сторону. Юнги не особо понимал, о чем именно мог говорить Ким, — за собой ничего странного он не замечал, даже больше, считал себя самым обычным, неувлекательным, «удобным», — однако другим, судя по их действиям, известно куда больше. Чимин выглядел виновато — наверное, сама мысль о том, что Мин узнал об их обсуждении его личности, Пака смущала. Намджун оставался все так же равнодушен ко всему, даже более того, к Юнги вовсе потерял интерес и поглядывал только в сторону ушедшего Кима. И все же, Мин готов поставить все свои копейки на то, что Джун чувствует некоторую печаль от утренней стычки. Ким оглядел всех вокруг, неопределенно покрутил рукой в воздухе и ушел вслед Джину. Тэхен точно хотел возразить — или словам Сокджина, с которыми тот всем свом видом был не согласен, или жесту Нама, его то он понял явно лучше Юнги, — но оба удалились раньше, чем Ким смог вымолвить хоть слово. Мину кажется, что «трусишка Тэ» хотел за него заступиться? Всего и вся боящийся Тэхен, прячущийся за ребенком Чонгуком, хотел встать против чуть ли не самых старших и сильных в этой компании? Чонгук, к слову, приободряюще похлопал друга по спине. Хосок тоже старался как можно скорее переключиться на более позитивный момент и подлетел к Киму, кажется, еще и украдкой поглядывая в сторону Юнги: как бы проверяя, в порядке ли тот. — Что это только что было? — Мин не стал отвлекать Хосока от общей похвалы Тэхена (парень и сам считал, что так даже правильнее: Тэхену нужно научиться отстаивать свою точку зрения и принимать одну из сторон, а поддержка на этом пути невероятно важна), поэтому обратился к свободному и поникшему в своих мыслях Чимину. — Ах, это. — Да, про что говорил Джин? — Понимаешь, — Пак заправляет выпавший локон волос за ухо, поднимая взгляд на собеседника. — Не пойми неправильно, но вчера вечером мы немного обмолвились о тебе, — Чимину явно отчего-то было тяжело. Может натура такая, может еще что, но Юнги не собирается на него сейчас давить или винить за эдакую слабость, и ему на выручку пришел Хосок, который передал Кима полностью в руки Чонгука. — Джин сказал, что собственными руками готов тебя укокошить за привычку решать все и вся в одиночку. Особенно сейчас, когда есть мы. — Конечно, он в переносном смысле, — смегчает углы Пак, пропуская смешок. — Но этого факта не отменяет, — поднимает голову Чонгук и встревает в разговор. Юнги правда удивляется его спокойствию и непринужденности. — Джин считает, что ты этим себя, а заодно и нас, угробишь, — Чон удивленно хлопая глазками наклоняется ближе к Киму у себя на груди, видимо, вслушиваясь в тихий шепот парня. — Хмф, а теперь скажи это сам, но громче — Чонгук-а… — Давай-давай, ТэТэ! — хлопает в ладоши Хосок, а вместе с ним и Чимин. Юнги чувствует легкий укол — все они провели достаточно времени вместе, чтобы понять поверхностные переживания друг друга, наладить контакт и всеми силами помогать друг другу становится лучше, а Мин остался «за бортом». Они начали доверять друг другу, угадывать какие-то скрытые мотивы друг друга, а Юнги все это время настолько уходил в свои мысли, что теперь ощущает себя лишним. Неосознанно парень ищет поддержки в чужих глазах, и находит ее в Хосоке. Может, Чон вовсе не это имел ввиду, кивая в сторону Кима и поднимая большие пальцы вверх, но Мин понял это по-своему. Парень подходит ближе и опускается на корточки, стараясь выглядеть как можно более добродушным и открытым к диалогу. Он хочет, чтобы Тэхен и с ним не боялся заговорить. И спустя некоторое мгновенье, Ким все же отрывается, пусть и не полностью, от Чонгука. — Сокджин не понимает, как это может быть трудно, — создается ощущение, что парень напрягает все фибры своей души, чтобы подобрать правильные слова. Хотя Юнги это и не требуется, он примет правду в любом формате. — В том плане, что… Трудно довериться и положиться на кого-то еще, когда ты всегда был один. И он не понимает, как сильно ты стараешься. Но отчасти Сокджин прав, — Ким двумя пальцами указывает на Юнги. — Твоя привычка до добра не доведет. — Тэ это к тому, что раз мы доверились тебе, — Чонгук вычерчивает над собой круг в воздухе, как бы объединяя и дом, и одежду. — То доверься и ты нам. — Если тебе трудно поверить в искренность наших мыслей, — Юнги, ошарашенный проницательностью парня, переводит взгляд на все так же улыбающегося Хосока. — То считай, что мы просто печемся о своей безопасности и не до конца верим тебе, идет? — Если ты так говоришь, не значит ли это обратное? — М-м-м, — Чон прикладывает палец к своим губам, постукивая по ней и глядя задумчиво в небо. И вновь на его лице расползается улыбка. — Верно. Я верю тебе, Чимину, Чонгуку и Кимам. Я верю всем вам! Мы ведь теперь как одна семья! — Слишком высоко берешь, — качает головой вернувшийся Джин. Намджун следом за ним еле отрывается от выглядывания чего-то вдали. — Ну так… надумал что-то? — Юнги виновато опускает голову под необычайно легким взглядом Джуна. Он бы мог соврать, придумать это «что-то» прямо сейчас или попросить их подождать, но честно признается, что в голову ему так ничего и не пришло. — Тогда, почему бы тебе не протолкнуть нас на работу? Сам же рассказывал когда-то, что вы давно отстраиваете город и нормализуете жизнь. Так, почему бы нам не «слиться с толпой»? — Это не безопасно, и это я тоже уже говорил — здесь все друг друга знают. — Можно подумать, рядом других деревень нет, — заключает Джин, и все умолкают. Мин оглядывает парней, переводит взгляд туда, куда все время до этого смотрел Нам. С одной стороны, они были правы; с другой, что может сделать напуганный войной народ, если узнают правду? Но ведь могут и не узнать вовсе. Юнги сдается. — Будете полезными и милыми — понравитесь им, — легкая улыбка трогает даже губы Джуна, а Мин отчего-то чувствует медленно растекающееся по груди тепло.

***

Юнги опускается покрытой лишь водолазкой спиной на остаток задней стенки остановки. Утро выдалось удивительно жарким, солнце нагревало руки под одеждой — Юнги просто не мог допустить, чтобы кто-то увидел, что скрывают под собой ткани, но и терпеть удушающую духоту становилось невыносимо — и стена была единственным прохладным объектом, который дарил хоть несколько минут блаженства парню. Все последние дни Мин жил, как на иголках. Внутри него все вздрагивало в ожидании «пиздеца». Вот, Чонин должен прийти к нему и рассказать о странных разговорах Хосока — но этого еще не произошло. Или доктор Чхве намерен пожаловаться Юнги на скверный, явно не подходящий деревенскому парню, характер Джина. Парень чувствует, что это вот-вот произойдет! Однако, доктор Чхве лишь улыбался ему каждый раз и даже мыслей, которые ему уже приписал Мин, не имел. И так было из раза в раз. Может с решения Намджуна (Юнги никак не мог назвать его своим: парень запутался, был на эмоциях, а предложение такого умного Кима казалось наилучшим) прошло дней десять, может больше. Мин потерял счет времени в своих лабиринтах раздумий, но сейчас, эта полуразрушенная остановка, казалась конечной точкой. Парень со всей надеждой заглядывает вдаль уходящих рельс. Он знает, что они разрушены, знает, что все еще залиты остатками крови и забросаны чужими конечностями — никто так и не набрался смелости убрать все прошлой весной, да и смысла не было. Сюда никогда не придет состав, никогда и никуда отсюда не выбраться — это конечная. Парень медленно поднимается со своего места, понимая необходимость вернуться к работе, но тело будто не слушается. Он не хочет возвращаться туда, и только сейчас Юнги понимает, почему именно он стал участником этой дурацкой игры. Он жутко устал, но смог ухватить золотой билет на поезд в один конец. Когда парень возвращается в центр их городка, вся та атмосфера раздумий, созданная на остановке, будто исчезает. Юнги вдыхает пахнущий летним теплом воздух: ощущает нотки цветов, сахара и древесины — той самой, с поля. Откуда-то будто веет свежей травой, так напоминающей запах того дивного лета. Война еще не пришла в их края, думал тогда мальчик, хотя сейчас Мин в полной мере осознает — это было не так. Мужчин толпами увозили на фронт, вместе с ними запрыгивали и упросившиеся мальчишки и девчонки, в путь снаряжали и женщин. Оставшиеся с горечью смотрели им вслед, но быстро откидывали все чувства: работа не ждет, им нужно спасать себя уже сейчас. Юнги тогда часто брала с собой мама — она отдавала ему то ли ведра с зерном, то ли инструменты. В один из таких дней он впервые оказался на поле без надобности работать: это был первый праздничный день с начала всего ужаса, и женщины решили дать себе передышку на часик, в обед. Мальчик тогда не мог поверить, что такое может быть. В этот же обед ему впервые поймали кузнечика, как всем счастливым детям: Юнги не помнит ни имени того мужчины, что сделал это, ни лица. На самом деле, того человека будто и вовсе не существовало, хотя парень точно помнил, как часто он сидел на их кухне и болтал с мамой о всяком… Наверное, Мину легче думать так, нежели о нем, как о похороненном без имени, лишь по номеру. Мину легче думать так, потому что тот человек подобной кончины не заслужил. — У тебя такие мягкие руки! — Юнги оборачивается на голос знакомой девочки. Она обычно довольно тихая, но, видимо, из-за своего восхищения совсем не смогла сдержать себя. — А кожа такая бледная — Волосы! Потрогайте его волосы! Дети, которых Джину удавалось все это время избегать, сейчас столпились вокруг него и дергали из одной стороны в другую. Кто-то пытался дотронуться до тех самых волос, кто-то не верил мягкости кожи. Мин смотрел на это со скрытой радостью, на самом деле. Можно сказать, что Юнги любил детей. Не всех, только этих. Ему нравилась еще живая страсть к жизни в них: в отличии от парня, они умели радоваться всему. Мин знал их поименно — Соми и близнецы Тэен и Чондэ; еще были Хэвон и целый выводок семейства О (у них было пятеро детей и ни одного родного). Насколько Мин знал, Хосоку и Чонгуку все они понравились также, как и ему. Чонгуку особенно. А Джин бегал от них, и сейчас дергался от чужих прикосновений. Видно было, как он старается прекратить это, смотря в их изумленные глаза. — А у моей сестренки была такая же кофточка. — А синяки у вас откуда? Вы поранились? — А-а-а… — Ким оглядывается по сторонам, и как только замечает знакомого, на его лице тут же появляется это странное, непривычное ему выражение облегчения. Почему же странное? Все то время, что они общались, Мин не видел его, вообще-то, ни разу. Ким всегда ходит излишне напряженный, даже можно сказать враждебно настроенный ко всем. Он будто чего-то ждет, какого-то подвоха. Но, быть честным, Юнги сам ждал этого от него. — Юнги! Вот ты где! — они никогда не были близки, но Ким бросается к нему с такой улыбкой, будто они знают друг друга вечность. — Я ждал тебя с самой зари, сколько можно? — Что за ху-… фигня, Ким? Парень напыщенно хмыкает от эдакой подставы: — О чем это ты? — Ну, дай подумать, мы с тобой даже ни о чем не договаривались. — Или ты просто забыл, — нужно отдать должное Джину, играет он отлично. — Пойдем уже, нас совсем заждались из-за твоей нерасторопности. — Как скажешь, — Мин закатывает глаза, но тем не менее подыгрывая парню. Кто знает, вдруг он сможет ему это еще припомнить и раздобыть правду от неприступного Ким Сокджина? — Хен, Юнги-хен! — окликает одна из девчушек Мина. — А ты придешь с нами поиграть вечером? — Сегодня? — в ответ ему радостно кивают, будто он уже согласился. Аж совестно отказывать становится. — Сегодня не выйдет, но может завтра? — И Хоби с собой приведи! Они с Джином наконец отходят, а детишки находят себе новую жертву. Постепенно их с Кимом отношения возвращаются на круги своя: становятся все такими же «пустыми». — Хоби? — на самом деле, Юнги даже не рассчитывает получить ответ. — Они так Хосока зовут? — Его? Почему? — Да черт их знает… Вон, смотри, — Джин кивает в сторону главного здания. — Вон твой Хоба с замглав вашей грызется. Юнги не знал, чему возмутиться первее: неожиданно клевещущему «твой Хоба» — с чего вообще Ким это взял, а может Мин не так понял? — или же самому Хосоку, так страстно спорящему с госпожой До. С этой женщиной, в принципе, никто лишний раз старался не пересекаться. Та как тяфкнет! И в ушах зазвенит, и свое ты ей хрен докажешь. «Как было до войны тут! Так и будет!» — твердила она каждый раз и имела при этом привычку схватить Юнги за ухо. Уж что-что, а болело оно еще следующие пару часов гаденько так, невыносимо. А Хосок, видимо, того же поля ягода, только приятнее. — Да какой в этом смысл?! — возмущался Чон. — Как было делать… А можно! Можно чтоб глаз радовался! — Ничего слышать больше не хочу! — женщина хлопает до того растерянного мужчину рядом тростью по коленке. — Как было крась. Че встал? Крась говорю! Мин морщится и лишь сочувственно на мужичка поглядывает, кивает утвердительно — мол, смирись и делай, пока оно само хуже не сделалось. Он то знает, что представляет из себя трость госпожи До, а рука до чего тяжелая. Юнги раньше на его месте был и чуть ли не ежедневно отхватывал за всякие мелочи — подростковый бунт не позволял ему взять себя в руки и помалчивать. А только замаячил этот на горизонте, так слинял от греха подальше. — Вот манда ушастая, — Юнги аж сам чертыхается и удивленно на Хосока пялится, совсем забыв и про замглав, и про «мученника». — Ты откуда ж таких слов?.. — Только не говори, что удивлен. — поворачивается на него возмущенный Чон. — Я ведь не ребенок! Никогда Мин не видел Хосока столь рассерженным — до красных щек и свирепого взгляда. Юнги мог допустить мысль и услышать от него детские, совсем ничего не значащие проклятья, но точно не бранную колкость. — Мне двадцать два, — цокает парень, чуть расслабляясь. — В моем ми-… у нас, — Поправляет он себя тут же, с легким интересом поглядывая на мужичка рядом: как бы он не заподозрил неладное, да, вроде, на них внимание вовсе не обращает. — В общем, у нас я уже могу работать, как взрослый, — в противоречие своим словам Хосок загибает один пальчик, будто ребенок, и поглядывает на остальные. — Пить и курить… Мин вздыхает. Ну не может он представить пьяного, красного от спиртного парня или со свернутой табачной трубочкой в руках. Себя — запросто. Его — ни за что. — И ругаться! Ты и сам ведь! — Нашел с кого пример брать. Мин знал и не раз убеждался, что он точно не лучший кандидат на роль «будьте как он». Объективно говоря, он был бы одним из последних в списке, если не первым с конца. Ему часто говорили: «Юнги то, Юнги это». Что из этого «то», а что «это» — он, правда говоря, не понимал. Хотя, даже и не стремился. Из всех этих людей ему было и есть важно лишь мнение матери, а та пока остается полностью довольной своим сыном. В нос настойчиво лезет запах свежей краски, так отравляющий любимый летний воздух. И, честно говоря, хочется стукнуть нерадивого маляра, да разве виновен этот славный мужичок? И так с ничего замглав всыпала, натерпелся уже за одно только утро. Поэтому Юнги подхватывает Хосока под руку и уводит ближе к восстановленному фонтану на площади, у которого, по обычаю своему, в это время пусто. — Ты с ней лучше не цапайся, — Мин садится на бортик и опускает руку в прохладную воду. То, что надо в жаркий день или такому разгоряченному Хосоку. Только под забавные крики «Эй, прекрати брызгаться!» и задорную попытку провернуть то же самое против него, Мин останавливается. — Тут все по заветам старого живет. — Ты говоришь «в общем» или про замглав? — хмыкает уже куда более положительно настроенный Чон, а в глазах его пробегают заговорщические искорки: то ли остаток их маленькой водной шуточки, то ли очередной его невыполнимый план. — У-ух! Я ей еще покажу. Поможешь? — С чего это я тебе помогать должен? Но Чон будто пропускает это мимо ушей: Мы ночью сами «как надо» покрасим, м-м-м? — Э не, заяц. Такое за спасибо не делается. Еще и против госпожи До! — «Не делается», говоришь? — Хосок будто взвешивает внутри все «за» и «против», задумывается о чем-то. В какой-то момент Мину кажется, что в его голове самые настоящие переговоры идут, а на лице все и отражается. Ну выглядит он так, ну поймите. Юнги вовсе не в силах даже описать это его выражение. — А если я помогу тебе, а ты — мне? Так пойдет? — Торгуешься со мной? — А что? Вполне неплохой шанс. — Ладно, только мы вдвоем за ночь не управимся. — А всемером? — Твои планы как всегда невозможны, они не пойдут на это. Хосок больше ничего не отвечает. Лишь улыбается так, будто знает что-то, и откидывается на руки позади себя, выставляя открытую, веснушчатую кожу солнцу. Наверняка и он рад теплу (может даже, как и Юнги, обожает его). Чон, в принципе, удивительным образом, подходящий для подобной погоды человек. У него волосы каждый раз золотом отливают, веснушки только виднее становятся. А образ, спонтанно подобранный Мином, только дополняет всю ту прелесть. Одна лямка комбинезона спадает с плеча, тем самым за собой тянет остальную часть ткани на груди и оголяет выглядывающий из-под ободранной майки живот. «Красивый», — Думает про себя Юнги. Хотя только утром, проснувшись, думал, что чем-то Чон ему напоминает полевое пугало: улыбкой, старым комбинезоном с заплатками. Только соломенной шляпы не хватает. Однако и сам Мин, наверное, был не лучше. — «На дворняжку может похож», — Интересно, что о нем на самом деле думает Хосок? А остальные? — Обгоришь весь, — Буркает Юнги, отгоняя ненужные мысли от себя и накидывая на плечи парня свою куртку. Комментарий о своем «слишком теплом» образе Мин успешно пропускает мимо ушей и продолжает разделять их умиротворенную тишину, бездельничать и вглядываться в лица трудящихся. — Слушай, — Юнги поворачивается не к собеседнику, а в сторону детского хохота и визга. — Когда ты успел с малыми поладить? — Да в первый же день, — Чон тянет позитивное «м-м-м», мечтательно поглядывая в пушистые облака на небе. — Джин тогда тут же слинял и все осталось мне, Чимину и Тэхену. Но ребята оказались миленькими, даже Кима разговорили. Ах, так завидно! Я столько пытался это сделать, а они! — А почему Хоби? — Ну… Детям обычно нравится мое церковное имя больше. — Церковное? Ты верующий? — Возможно? — парни переглядываются. — Наши ми-… «дома» мало чем отличаются, но, думаю, религия входит в этот короткий список. — Хосок ненадолго задумывается. — У нас так принято — Иметь два имени и, честно, лет до двенадцати я думал, что так у всех. Но, как оказалось, нет. Мое церковное имя — Чон Хоби. На лавочках для вечерних и утренних молитв в Церкви пишут просто «Джей. Хоби» из-за того, что в переводе на тот, — Парень как бы намекает на язык различных писаний. — Моя фамилия начинается с буквы «джей». — И часто ты знакомишься как Джей Хоби? — Только с прихожанами и детьми, — Хосок начинает вновь улыбаться, и Юнги понимает, что тот делает это неосознанно, а от того редкого, теплого чувства, которое рождается обычно в груди. — Мама моя тоже очень любит это имя. — Правда? Почему? — Ну… Они с папой назвали меня в честь бога Надежды, потому что, как они сказали, я их маленькая надежда. — Надежда… получается я могу звать тебя Джей Хоуп? — Мин поспешно поясняет. — Это на другом языке, моем любимом. — О нет! Зови уж лучше просто Хосок! Парней пробирает смех. Отчего-то этот момент ощущается таким простым, но таким нужным. Им обоим, да Мину в особенности. Только сейчас Юнги удается полноценно расслабиться, даже с нотками радости! — Эй, вы че там прохлаждаетесь?! — Доносится взрослый крик в их сторону. — Ничего, уже бежим! — Чон в последний раз оборачивается на Юнги. Он будто хотел еще что-то сказать, но вместо этого попросту отдает ему куртку и встает. — Ну, до вечера, Юнни-хен. — Ага-ага, Джей Хоуп. — Ну прекрати! Это совсем не мило! — Только после тебя! Юнги смеется с забавно высунувшего язык и корчащего рожицу Хосока. Ну правда, будто нелепое пугало. «До встречи, Чон Хосок», — Мин с новыми силами поднимается со своего места и отправляется на свою сегодняшнюю работу. Ему так хочется, чтобы вечер скорее наступил.

***

Настроение после встречи с Хосоком было непривычно приподнятое. Будто случилось нечто невероятное в жизни Юнги, хотя такого вовсе не было. Все обычно-будничное, и вокруг ничего не меняется. Чуть позже, среди всей этой надоевшей привычности, Мин возвращается к хладному рассудку. Встреча с Чоном помнится лишь подогревающим сердце воспоминанием. Почему «сердце» — парень еще не знает. Почему греет… ну, в принципе, тоже. Юнги не собирается размышлять об этом больше, спихивает все на то, что Хосок просто такой человек. Да и, считай, Мину только что доверили «семейную тайну». Вообще, не ее, но ощущается точно так. — Доброе утро, — Парень, мельком заприметив Намджуна у стойки с яблоками, первый к нему подходит. — А? Ага, — Ким закатывает рукава рубашки и, пыхтя, поднимает увесистый ящик с фруктами. — Как спалось? Мин хмыкает себе под нос, замечая эту легкую перемену в собеседнике. Видимо, сегодня просто какое-то летнее обострение? Вместе с теплом в эти края пришло, что даже сам Ким Намджун перестал быть ледяной глыбой и решил хоть раз обратить внимание на окружающих его людей. Сколько они уже находятся в его мире? Неделю? Две? Обычно Ким более холоден и «утро его добрым не бывает». Сегодня же все будто иначе, будто это прохладно-теплое время переменило что-то внутри него. Внешне он все также строг, только в глазах проскакивают озорные нотки вперемешку с восхищением. Юнги еще не может понять, от чувства ли это, которое разыгралось в груди Кима и было ли оно сродни его собственному. Может, они с ним похожи и смогут разобраться во всем этим вдвоем? — Джун-а, поставь этот ящик туда, пожалуйста, — Ким кивает и направляется в указанную старушкой сторону. Ох-х, Мин настолько задумался, что совсем не заметил ее и, кажется, вечером она еще выскажет все его матери. Тем временем прежняя радость быстро сходит на нет с лица Намджуна. А может, эмоции внутри еще не утихли и Юнги кажется всякое? «Намджун все так же делает все ради приличия… ему не интересны люди вокруг, он все покорно выполняет указания», — Мин бы надумал себе еще много чего, закопал бы свое настроение глубоко в яму. Он не знает почему, но так и хотелось, чтобы Ким переменился, стал… как Хосок? Но по щелчку пальцев, конечно, такого не случится. И Юнги понимает, что надеяться на лучшее в безнадежной ситуации в их компании только один человек, чье имя повторяется в его голове слишком часто. Но что-то внутри заставляло Юнги маленечко сомневаться в своих суждениях: может это даже слова того же рыжего парнишки. Однажды с Хосоком они говорили вечерком о том, что, по мнению Чона, Нам совсем не тот, за кого себя выдает: ему хочется той же радости, смеха, что и остальным; хочется делать так, как захочет он, а не прикажут. Но почему-то не может. У него, в принципе, всегда «как прикажут». Ким будто и жизни другой не видел, но… «Не хочет, ему попросту не хочется и попытаться измениться!» — и тут поток мыслей парня прерывает голос Намджуна. Он застыл всего в трех шагах от Мина в пол-оборота. — Не хочешь говорить — ладно. Мне вот, сон хороший приснился — Сон? Нам же не… — Ким нахмурился, а Юнги только-только успел закрыть рот и не проболтаться. Им не снятся сны, ребята каждую ночь возвращаются в свой дом. Да и Намджун не был глуп и опрометчив, он подобрал верные слова, чтобы заинтересовать Мина и повести его за собой, но в тоже время не раскрыть их маленькие секретики всяким суетливым старушкам. Лишь одно удивляло — Ким захотел поделиться чем-то своим, и не с кем-то еще, тем же Паком, а с Юнги. — Так что за сон? — Намджун-и, внучок, сходи еще к тем ящикам, перебери груши, — старушка машет в сторону деревянных поддонов, полных фруктов. Их было штук шесть, если не больше, все как одни из свежего дерева. И что прекрасно, стоят в отдалении и тени. — Я помогу. — Тебе разве не нужно было быть у Джонхена? — Я к нему и шел! — Мин делает невинное лицо и поднимает руки в знак поражения. — Вы только не серчайте, он пока и без меня славно справляется, я знаю. А Джун ваши груши перебирать — на дереве над ними и повесится — Юнги! Что за ужасы ты говоришь, как мать тебя воспитала?! Юнги натягивает слегка неловкую улыбку на себя и подталкивает Намджуна в спину. Что на это скажет Ким — ему пока что все равно, потом об этом подумает. И о том, что ведет себя парень странно, неестественно — тоже. Тем не менее под бухтение старухи они отходят к высокому дереву с мощным стволом под тень. — Так что за сон? — Мин достает одну грушу из лотка и оглядывает ее со всех сторон. — Что за Джонхен? — По-моему, или я спросил первый? Намджун принципиально ему ничего не отвечает. Неужели это так трудно, сказать всего пару слов? Или же Киму настолько нравится испытывать чужое терпение, что, кстати, мысль. — Джонхен — наш кузнец. Меня там ближайшую неделю видно будет — Нас тоже после перемешают… — Не увиливай! — у Юнги, честно, сердце замирает и в груди начинает трепыхаться странное волнительное чувство. То, которое испытывают рядом со старшими братьями, авторитетными старшими. Одним словом, теми, в чьем облике предстает перед ним Намджун. — Я же видел, как ты рассказать хотел. Струсил? — Скорее пожалел, — Джун пожимает плечами, на мгновенье со взглядом озорного ребенка назад оборачивается и, только убедившись в своей мнительной защищенности, откусывает здоровый бок подгнивающей груши. — Это… Не особо и важно, на самом деле — Разве? — Не бери в голову. — Уверен? Допытываться у Кима чего — заранее провальная идея, он будто тебя и не слышит. У него отменно выходит абстрагироваться от всего происходящего вокруг, Юнги даже немного завидует с его чуток вспыльчивым темпераментом. Но Мин верил, что даже у такого парня, как Намджун, есть свои «последовательности». Ким всегда расскажет все, но только если это необходимо в их ситуации. И почему тогда все камни полетели в Юнги? Ким с его избирательностью мыслей ведь тоже их «проблема». — Сегодня четверг? — Мин чувствует острую необходимость прервать затянувшуюся тишину. — Пятница — Завтра праздники, — Намджун озадачено поворачивается на парня. — Будет общий ранний ужин и вечерние работы отменят. Если надумаешь рассказать об этом… — Юнги неопределенно взмахнут рукой. — То это будет лучшее время. Губы Кима трогает легкая улыбка, жаль Юнги так и не понял ее природу: — Иди уже к Джонхену. Отсутствие четкого отрицания Мин расценил за скрытое согласие. Ну или хотя бы за обещание подумать, но хуже от этого не становится. Если бы Намджун был полностью против, то обрубил бы все на корню, а тут позволил парню даже подумать о такой возможности. — Я возьму, — довольный собой Юнги подкидывает вверх грушу и уходит под причитания наконец обратившей на них внимание старушки. «Вот паразит», — Прокручивает в своей голове ее слова парень. Он? И «паразит»? Да неужели такой уж? — «Но может для них я серьезно лишний? Где мне тогда место?»