Infinitum

Дождь бьет по навесу над крыльцом ратуши с особым звуком. Здесь это единственное здание с металлической крышей или алюминиевой — Юнги не совсем уверен. Знает лишь, что именно такая, и только такая, издает подобный звук при ударе. У них же в домах, особенно новых, дождь отбивает совсем иную мелодию — более глухую, еле слышную в комнатах. Мин наблюдает за резво скатывающимися каплями, сливающимися в достаточно толстую струю. Она с силой льется в давно образовавшуюся грязную лужу на земле, брызги из которой почти долетают до миновских ботинок. Сзади, кажется, открылась дверь, и до его ушей долетают знакомые, быстро въевшиеся в память, за пару дней, голоса. Непроизвольно он вспоминает утро.

***

— Мам, где ты?! — спросонья Юнги трет глаза, потягивается с тяжелым выдохом и мелко подрагивает от утреннего холода. Его разбудил сквозняк и постоянный, непрекращающийся ни на минуту стук двери. Вторая сторона постели все еще сохраняла тепло, но матери рядом не было. Парень обошел весь дом: ни в ванной, ни внизу на кухне, ни в гостиной, нигде. Часы у плиты показывали пять утра. — Мам? — Мин зовет женщину вновь, но уже куда более тягуче и взволнованно. Куда она могла дется в такую рань? Босыми ногами парень ступает на сырое, с грязными следами крыльцо. — Мама! — Юнги тут же просыпается, замечая, носящуюся от бельевых веревок к крыльцу и обратно, женщину. — Что ты делаешь?! Ты время видела?! — ветер ударяет с такой силой, что дверь сзади глухо хлопает, а женщину во дворе чуть не сносит с ног. Когда последний раз погода была такой? Помнится, после сразу провели похороны, кого-то прибило собственной крышей. И сейчас Мину, как никогда раньше, страшно. Он спускается на пару ступенек, в попытках услышать голос матери. Из-за дождя и ветра Юнги не может рассмотреть ни ее лицо, ни разобрать слова. — Мама! — Домой! Домой! — женщина поскальзывается на размякшей прямо перед крыльцом земле, Юнги чудом успевает поймать ее. — Открой мне дверь, пойдем домой. В помещении мама Мина скидывает мокрые вещи в таз, который парень сначала и не заметил, и устало скатывается по стене. Юнги запирает дверь и вновь оглядывается на нее: голые ноги по колено в грязи, местами содрана кожа то ли о камни, то ли о кору ближайших деревьев, под ногти забилась земля. Женщина тяжело дышит, а на ее бледной и, скорее всего, холодной коже, будто оттаивая, появляются горячие красные пятна: выбежала она в одном сарафане, который надевала в особо жаркие летние дни, промокла и промерзла до нитки, однако, ради чего? Рядом таз с промокшим бельем, с другой стороны еще куча белья на стуле. — Мам, что ты делала? — Как что? — удивленно похлопывает ресницами старшая Мин. — Белье собирала, ты же сам видел… — Мокрое? — чувствуя какую-то странную, тянущую печаль, парень присаживается ровно напротив нее. Разве она не понимает? — Зачем нам мокрое белье, мам? Все ее усилия, попытки спасти сухие вещи были зря. Сколько бы она не старалась, сколько бы не билась — не вышло бы ничего. И не пессимизм Мина говорит за него, а самые простые, житейские мысли. Почему она не понимает? Почему все равно побежала во двор вопреки разуму? С каждым годом Юнги начинало казаться, что у женщины есть какая-то своя правда, недоступная другим. — Оно ведь все равно промокло, а ты можешь простынуть… — Ох, котенок… — женщина склоняется к своим ногам. — Дождь пройдет, а сохнуть оно будет долго. Я ведь могла снять его утром полностью сухим, не сними сейчас — его поливало бы еще дня три. А после, вымоченное до нитки, белье провисело бы еще денек, а то и два. Не многовато ли? — она улыбается чему-то своему и поднимается, подтягивая с собой сына. — А так, я хотя бы попыталась. Мы развесим его досушиться в доме, и все будут счастливы, разве нет? Как ни в чем не бывало, она ведет его на кухню, завтракать, но в доме будто что-то переменилось, вместе с погодой. Нет, что-то с его матерью. Весь дом будто отражает ее, перенимает меланхоличные нотки, но оставляет за собой ту светлую юность в сарафане, которая когда-то была у нее. Но если так, что же тогда значит остальное? Стойкость стен, как сила духа? Красота и внутренний уют спален и этой кухни, как ее душа? А пробитая, разрушенная детская? Что значит эта рана? Из мыслей парня вырывает выстукивание больно знакомой мелодии ложкой о кастрюлю, щелчки ножа о доску и удар донышка тарелки с завтраком о стол. — Если есть взможность сделать свою жизнь чуточку лучше, за эту возможность нужно хвататься, вот я и… — пожимает плечами женщина, чтобы хоть как-то объясниться. — Мне так один друг говорил. Я не знаю, где он сейчас, но он точно счастлив. — Какая связь у белья, твоего друга и «лучшим»? Женщина хмыкает и ничего больше не говорит на эту тему. Юнги становится даже немного жаль, что она замолчала. Но голос будит его вновь: — Надо будет ведра достать и в твоей старой комнате поставить, мы пусть и заделали крышу, но по углам все равно протекает, а кому хочется спать на мокрых матрасах? — женщина собирает грязную посуду и складывает ее в мойку. — Нас же зальет в такой праздник! Она убегает с кухни, как ни в чем не бывало, оставляя Юнги совсем одного. Одного со своими мыслями и тяжелыми переживаниями. У ребят на окраине ведь тоже есть дыры в крыше. А остались ли в доме ведра? По комнатам наверняка будет гулять такой же сквозняк, ранее разбудивший Юнги, а у Хосока, к примеру, разодранная майка. А не мерзнут ли ноги у Чимина? Он всегда казался таким хрупким, почти прозрачным, что холод мог его просто убить. А не упал ли во сне Чонгук с кровати на пол? Его ведь и стая медведей не разбудит, он так и будет всю ночь лежать на холодном полу, замерзнет и заболеет. И неплохо их вывести оттуда, главное, в теплое здание с целой крышей и плотными окнами. Однако, к их домику и дорогу сейчас размоет, да и кто позволит им остаться в теплом здании надолго? С каждой минутой беспокойство Мина все растет и растет, как на дрожжах, а мозг начинает подкидывать не столь реалистичные варианты решения проблемы. Что, если увести их к центральному сараю? Там относительно тепло и сено всегда сухое и мягкое… Вилка ударяется о дно пустой тарелки, и Юнги решает, что пора с этим заканчивать. Он оставляет все в мойке и идет на помощь матери, только бы отвлечься от ненужных мыслей. Тем более, ребята не дети, они и без него пока справятся. И что делать, они придумают вместе, на общем ужине. Мин только забежит к ним на часик раньше, потому что не сможет сидеть дома, не вытерпит.

***

— Ой, холодно же здесь, — кажется, будто Чонгук намеренно громко щелкает зубами. Юнги не оборачивается на него, только медленно выкарабкивается из своих мыслей. Слышит лишь, как за парнем хлопает входная дверь и Чон шуршит одеждой, наверное, это он руками плечи растирает: на нем всего лишь рубашка и ничего более, ко всему прочему, она успела промокнуть за время их пути, а сегодня и правда холодно. — Захаживай внутрь, замерзнешь же, — Мин поворачивает голову чуть в бок, чтобы дождь не перебивал его голос. — Да нет, я тут… Мне не холодно, это с непривычки, — мальчишка садится рядом на ступеньки крыльца, и теперь Юнги может видеть его подрагивающие колени. «Конечно, не холодно ему», — возможно, он слишком беспокоится. Хотя, казалось бы, какие должны были остаться у него силы с утра? Мин никогда не отличался излишней заботливостью, а вот с парнями как-то по-другому. Странно только, что никогда ранее он не был готов пренебречь своим комфортом ради чужого, а тут сам же способствует тому, чтобы любимая куртка скатилась с плеч сначала на пол, а потом уже и укрыла чужую спину. Хотя, насколько корректно говорить «чужой» по отношению к Чонгуку? Разве чужой? — Да мне правда не холодно. — Внутрь зайдем, тогда и поговорим о твоем «не холодно», — Юнги ежится от отсутствия такой привычной вещи, он, будто… не защищен? Каждый шрамик, каждая ранка и синяк были спрятаны под плотным слоем ткани, а теперь, будто Мин весь такой открытый, сидит перед глазами этого мира. Но Чонгук рядом кутается в нагретую Юнги куртку сильнее. Это значит, что Мин сделал все правильно. — Знаешь, выйти мог и… ну, например, — парень перебирает в голове варианты: Хосок — нет, у него, как обычно выражается Мин, «пузо голое»; Тэхен просто «ссыкло», не пошел бы; Джин ненавидит Юнги (и это взаимно, парень будет ненавидеть его «в ответ», ведь так… правильно); Намджун, он, наверное, занят, он всегда занят, а Чимин… — Могли бы Пака отправить, он одет теплее. — Все заняты, — пожимает плечами Чон. — Ты мог бы на время подменить Чимина. — Нет, не мог, — Чонгук будто грустнеет. — Почему? — Как только мы пришли сюда, он носится из угла в угол и!.. не слышит меня. Меня сегодня все словно игнорируют! Тэ ведет себя странно, Пак только и делает, что помогает другим и отмахивается от меня, Кимов я выловить не могу, а с Хосоком мне… мне не нравится. — Правда? Я думал, что Хосок нравится всем? Да и… — Ты только это услышал? — Что? Нет, просто ясное дело, что с Кимами говорить бесполезно, и, раз Чимин тебя кинул, а Тэхен «ведет себя как-то странно», то… — Тэ не всегда ведет себя странно, — взгляд мальчишки становится обиженным, щеки надуваются, а губы сжимаются в плоску. Он и правда дуется, будто малый ребенок, узнавший правду, которая разрушила его карточный домик. Хотя, что в этом такого? Юнги на самом деле может порадоваться за Чона, ведь ему по возрасту положено вот так вот «дуться», и он может себе позволить оставаться ребенком. — Он хороший! — Чонгук., — Мин кладет свою руку младшему между лопаток. Неосознанно, возможно, Чон двигается ближе и чуть ли не падает головой на плечо парня. — Не могу понять я этого твоего Тэхена. — Ты просто его плохо знаешь. — Столько времени прошло, и все еще «плохо знаю». Не знак ли это, что нам не по пути? Я все еще считаю, что Хо — лучший вариант. Он веселый, ладит с детьми, — Мин вспоминает дворовых ребят и сам с этого усмехается. Точно ладит, да еще как. — И поболтать он не прочь, причем всегда и много. — А давай, — Чон как-то воодушевленно смотрит на Юнги. — Давай ты познакомишь меня с Хосоком, а я тебя — с Тэхеном? Давай? Взгляд мальчишки так и кричал: «Пожалуйста, скажи да!». И Мин, честно, немного растерялся. С Чонгуком было как-то иначе, нежели с детьми со двора. Он будто ближе к парню, и, на самом деле, скорее всего, они похожи, самую малость. Или просто Чонгук такой, что Юнги ощущает себя обязанным его поддержать. Сейчас, рассматривая дождливую панораму их городка, Мин списывает все на то, что Чон просто младше их всех, и такое чувство есть у всех, просто в разной степени и разных сферах. Или еще проще, Юнги ощущает это только в этот вечер, здесь и сейчас. — Давай, пошли уже во внутрь, — неожиданно поднимается на ноги старший. — Поможем другим. Юнги заходит в зал главного здания и его тут же будто обволакивает особая атмосфера, он попадает в отдельный вакуум, скрываясь от всего мира. Воздух теплый, влажный — наверное, от множества развешанных у стен мокрых вещей создавалось именно такое ощущение. Тем не менее, Мина перестает клонить в сон и волнение отходит на второй план. Только сегодня и только в такой ситуации он чувствует себя «в своей тарелке». Вокруг все бегают, спешат, двигают то, другое, накрывают на стол. Юнги не может не отметить витающий вокруг аромат, и только сейчас он понимает: он не ел весь день, совсем забыл об этом. Теперь живот предательски урчит. Оглядываясь вокруг, он замечает соседок, которые выставляют блюда в металлических чашах. Мама же тоже весь день готовила, а значит, как минимум, ее салат он не упустит. Только нужно поймать момент, чтобы перетащить его в их край стола… А где, к слову, они собрались сидеть? Хотя, зачем Юнги задумывается, у них не особо есть выбор. Несмотря на все проведенное здесь время, ребята все еще лишние, чужие, их посадят у самого конца стола. Что ж, Мин последует за ними, он уже просто не представляет себя без этих «пацанов». Тем временем за окном, кажется, совсем темнеет. То ли еще тучи налетели, то ли солнце успело сесть — кто бы знал. Нет, есть еще вариант, парень просто слишком привык к яркому свету ламп в помещении, а вся улица за окном видится теперь на несколько тонов темнее. Ах, да какая разница, что стало этому причиной. Мину не хотелось теперь ни то, что выходить за порог, ему даже смотреть в сторону улицы было грустно. И, тем не менее, теперь стоит чем-то себя занять. Кто-то вновь открывает дверь, и по рукам парня пробегают мурашки. Точно, он же отдал свою куртку Чонгуку, а он-то где-то уже успел скрыться… Юнги постукивает по локтям, стараясь смириться со странными ощущениями и проталкивается в толпу. Лучше найти остальных. Первым на глаза попался Тэхен. Он стоял в отдалении ото всех, Мин даже не может разобрать, чем именно тот занят. Стоит понимать, что в главном здании была небольшая сцена: ее редко использовали, а после окончания боев уже просто не смогли привести ее в порядок — флаг не поднимался, ради этого приходилось лезть к самому потолку; прожектора не светили, в одних выбиты лампы, в других просто стекла, но они тоже не спешат работать; еще был небольшой занавес — никто не знает, для чего его сделали, но есть так есть — но и тут всех ожидал провал, за какую веревку не потяни, ничего не работает. Вот у этого всего и находился Ким, да еще серьезный такой. Пусть Чонгук и говорил о нем много хорошего, Мин все еще этому не до конца верит, однако, выбора немного. — Ким, — тихонько говорит Юнги, а Тэхен слышит, не вздрагивает по обычаю своему даже от легкого смешка, он не спеша поворачивает к парню голову, окидывая незаинтересованным взглядом. Он ничего не отвечает, и Мин решает продолжить, — Слушай, где все? — Я откуда знаю? — Юнги хмурится. Ким ведет себя неестественно странно. Обычно он всего боится, смущен и застенчив, но тем не менее нельзя сказать, что Тэхен полностью отстранен ото всех. Юнги, наверное, признался бы, что всегда ощущал на себе его взгляд, где бы они ни были. Парень этот — молчаливый наблюдатель. Но даже для него такая холодность, задумчивость не свойственна. Да даже Намджун казался в разы человечнее, чем Тэхен сейчас. — Ты мог их видеть… — Я не обращал на них внимания, — Ким с усилием что-то толкает и раздается скрип. Быстро-быстро плотный, металлический жгут стремится вверх и замирает. Что он только что сделал? Но теперь он кажется куда спокойнее, брови его сползают на привычное место, лицо принимает знакомое выражение. Юнги, в некотором смысле, становится легче: это их Тэхен. Но с другой — а кто был до этого? — Что это было? — Я починил флагшток — Что? Я не… Ладно, забей, — Мин уже попросто отмахивается от юноши. Черт с ним, с этим Кимом. Не прав был Чонгук, они не сойдутся, нет-нет! — Чимин только что прошел у стены за твоей спиной, — пожимает плечами Тэхен, даже не оборачиваясь и вновь принимаясь что-то крутить, вертеть да рассматривать. Ладно, в механизмах он хорош, но более положительного от него можно не ждать. — Ты даже не смотрел в ту сторону, откуда тебе знать? — А ты видел, что я не смотрел? — Ким чуть поворачивает голову, лишь краем глаза поглядывая на Юнги. В его зрачках запрыгал будто прежний интерес, но тут же погас. — Сходи и сам проверь, раз не веришь. Тэхен возвращается к своей работе, ни слова больше не отвечая Юнги. Может обиделся? Хотя с чего бы, он ведь не ребенок малый. Да и Мину, вроде как, все еще напряжно его общество. Тем не менее парень задает еще пару вопросов, но Ким вовсе на него не реагирует — то ли игнорирует, то ли перестал вслушиваться в их диалог, больше смахивающий на монолог. Юнги ни его, ни себя пытать больше не собирается, а потому бросив свою заранее, как оказалось, провальную затею, все-таки уходит в обозначенном направлении. Где-то здесь должен быть Чимин. Не раз за этот короткий промежуток времени в парня успели поврезаться: то это были малые дети с самыми простенькими самолетиками из двух покрашенных палок, то еще юные, все иначе ощущающие девушки — для них такой вечер сродни волшебному балу, насколько это возможно в их реальности, — а порой с ним сталкивались уже взрослые, преклонного возраста мужчины, неожиданно пробудившие в своем образе тех же беззаботных мальчишек (как только пережив столько ужаса они могут находить в себе легкость свободы?). Старшие же, старики и старушки, все порывались помочь молодым, но те усаживали их за стол или спроваживали к другим сегодняшним развлечениям. «Чимин», — застывает у Юнги в горле: он не решается окрикнуть Пака, лучше он тихонько подойдет к нему, не отвлекая от занятия. Пак усаживает одну из старушек на стул у стены, предварительно смягченный подушечкой, а та дрожащими руками тянется к нему, не позволяя уйти. Мин становится невольным слушателем их разговора. — Спасибо тебе, внучек, — сиплым голосом шепчет она, глядя на парня, как на давно потерянного сына, и все поглаживая его мягкие руки своими морщинистыми, костлявыми. — Это вам спасибо, бабушка, — Чимин замечает Мина и откланивается старушке. Подходит он максимально расслабленным и с тихой радостью на лице, иначе Юнги это описать не может. Пак будто изнутри светится всем чистым и мягким, он, кажется, по-настоящему благодарен старушке, пусть и вовсе та ничего не сделала. Почему? Как какой-то человек может быть настолько… до замирания сердца прекрасным. Мин смотрит на него, и, если бы он верил в перерождение души, то Чимин жил бы свою первую: искреннюю, с неподдельным изумлением каким-то обычным вещам и всей этой духовной возвышенностью, о которой сейчас только в книгах и прочтешь. — За что ты поблагодарил ее? — М-м-м? — парень качает головой, все еще воодушевленный этим вечером, хотя он, толком-то, и не начался. — Да так… — А… Ты видел Тэхена? — ТэТэ? Он у небольшой сцены, вроде он уходил туда. Когда мы только пришли, народу было не много, но Тэхен так и стоял, не зная куда себя деть, мне показалось, он был задумчивым сегодня, а потом пошел, — Пак приподнимает взгляд к потолку, в памяти воссоздавая всю картину недавнего прошлого. — Я не про это, я знаю, где Ким. Я это к тому, что он сегодня сам не свой, и вдруг это просто мне и Чонгуку кажется, — Юнги сам не понимает, зачем начал оправдываться. Но перед Паком почему-то хочется смягчать все собственные углы по максимуму. — Ну ты же с ним ближе общаешься, вот я и спрашиваю — Ах, ты об этом, — потихоньку парни начинают смещаться к небольшим столикам все у той же стены и помогать с переносом блюд на основной. — Что ж, он правда странноват сегодня. Ты не подумай плохого! Это просто необычно для него, — Пак стопорится прямо по центру их пути, Юнги чуть не врезается в него от неожиданности. И что это на него нашло? Чимин оборачивается к Мину, мелкими, резвыми шажками подбегает к нему ближе и шепчет в самое ухо. — Но мало ли, что могло у него в реальности случиться, правда? Парень смотрит на собеседника с немой мольбой во взгляде, у Чимина сердце за Кима болит. А Юнги, сбитый с толку такими чувствами, лишь заторможено кивает, сам не зная чему: то ли нуждающемуся в этому парню, то ли своим мыслям. Быть честным, он напрочь забыл о том, что ребята каждую ночь возвращаются в свои мира, а там, как и у него самого, может происходить что-то особенное. Точно, особенное! — Чимин, Чимин, Чимин, — Пак не на шутку пугается. — А ты Намджуна не видел? — Видел… — Дамы и господа, пожалуйста, присаживайтесь за стол! — прерывает их громкий женский голос. Вечер официально начинается. Все тихонько расходятся по своим местам, обсуждают какие-то бытовые вопросы с соседями, пока глава не начал свою праздничную речь. Парни тоже уже подтягиваются к своему краю. Намджун с Джином будто все время тут и были, Чонгук еле находит друзей, а Хосок с какой-то странной улыбкой поглядывает на подошедших вместе Пака с Мином. Тем не менее, все достаточно быстро вокруг приобретает свои спокойные, даже можно сказать родные тона. Юнги был на таких мероприятиях уже не раз. Речь все та же по содержанию: об удачном годе и надежде на такие же щедрые, плодовитые посевы, об упорной работе всех жителей без исключения и подросших детях, вот-вот готовых вступить в ряды рабочих отрядов. Мину быстро становится не интересно, а ребята слушают внимательно. Кроме Намджуна. Ким каждые минуты три отводит взгляд на рядом сидящего Джина. Сгорбившегося, бледного, «упавшего» на спинку стула и с трудом удерживающего внимание на говорящем. Неужели ему настолько скучно? Хотя, Мин может его понять, все это по-настоящему утомительно, но заговорить с ребятами он не может: не отвлекать же их. Ну ничего, Юнги подождет их. А вместе с тем и Намджуна. «Интересно, он расскажет о «сне»?» — проскальзывает мысль в голове Юнги. Трапеза начинается в молчании. Чуть позже только смелеют остальные жители, начинают переговариваться, делиться блюдами, а они все сидят в тишине. Будто ожидают подвоха. Подставы. Напряжение никого не отпускает. Звон металла заставляет вздрогнуть уже самого Мина, вошедшего в этот транс. Это Намджун опустил свою вилку, наклоняясь ближе к центру. Он начинает вкрадчиво, как будто нервничая. — У меня есть одно глупое увлечение… — Глупое? — ближе к нему наклоняется Хосок. — Что может быть такого глупого? — Мне писать нравится, но я, вообще-то, не к этому начал. Есть одна рукопись, я над ней много работал. Год, может два. Все переписывал заново, не получалось никак, а идеей горел. Я как дописал, то в издательства подался, но все отказывали, — хмыкнул Ким, а все уже слушали только его, позабыв о еде и окружающих. — Я как бы знал, что так и будет, но на что-то, видимо, надеялся, — Сокджин рядом заходится в легком приступе кашля, на него будто только Намджун внимание и обращает. — Но недавно ко мне друг подошел и сказал, что ее приняли — Но ты же ее выкинул — Выкинул, а он, — Ким голову к плечу клонит, намекая на того самого «друга», — Вытащил и еще месяц, наверное, разносил по разным местам — Да он, судя по всему, переживал за тебя больше, чем ты сам, — закатил глаза Джин, поморщившись и вцепившись в стол. За парня говорит все его смущенная улыбка, которую Намджун силился спрятать от чужих глаз. — Я тогда уже потерял веру… — Но это все? — с каждым новым взглядом Кима уголки губ Джуна медленно ползут вниз, а во взгляде находится только растерянность. — О таком можно и не шептаться. На самом деле, Юнги чутка, вот совсем капельку разочарован и, в какой-то мере, согласен с Джином. Разочарован лишь потому, что ждал явно большего, а так он вовсе не понимает этой «прелести». И прав (Юнги, сдерживай себя и не плюйся) Джин от того, что и в этом мире есть книги вообще-то, тут скрывать нечего. Люди пишут годами, а после уезжают в столицу к самым крупным печатным станциям (Мин не особо знает об этих самых «издательствах», но предполагает, представляют они из себя то же самое, что и станции). — А нам дашь почитать, Джун-хен? — А кто-то уже читал? Что сказали? — У тебя прекрасный друг, Намджун, — Чимин хлопает тихонько в ладоши, одновременно с этим поздравляя Кима с таким достижением в его жизни. И все это возвращает парню былой настрой и столь редкую улыбку. — Разве это так трудно? — Намджун негодующе поворачивается на Джина. Впрочем, как и все остальные. — Если произведение написано хорошо, то были бы такие трудности? — Джин-хен, не говори так! — восклицает неугомонный Хосок, обращая парочку взглядов на них. Это может быть проблемой. — Именно, мы только вчера эти огурцы собрали, они еще свежие, — благо ребята быстро понимают че к чему и не сидят с немым вопросом во взгляде: «а все ли у Юнги в порядке с головой?» — У нас есть некоторые проблемы с этим, — продолжает Джун только тогда, когда полностью удостоверяется, что их персоны утратили всякий интерес у посторонних. — Правда? Расскажешь? — Не при всех же… — Я отойду… Подышать, — Мин выскакивает из-за стола больше необдуманно и уходит в сторону тихого коридора. Честно, ему просто необходимо уйти, а куда именно — не так важно. Ноги сами ведут его. Но там, помнится, в конце коридора была лестница. Старая, с крутыми ступеньками, с коих соскальзывал каждый, кто здесь шел впервые. Бывало даже Юнги оступался, но успевал ухватиться за следующую перекладину, а разок свалился примерно на три вниз — о том дне все еще напоминает оставшийся шрамик под коленкой. Как только Мин руками обхватывает уже знакомое дерево, шрам вновь начинает ныть тупой болью, заставляя остановиться. Из груди вырывается какой-то обреченный вздох. Зачем только он подговорил Намджуна все рассказать, если сам же свалил, как крыса с тонущего корабля, когда дело запахло жаренным? — Там же холодно, — на плечи падает тяжелая забытая куртка. Кажется, она еще теплая из-за Чонгука. — Не хочешь со мной? — Юнги сам не знает, с чего вдруг предлагает это Паку. Они не особо много общались, в основном в общей компании, ведь так надо. Но Чимин соглашается, и они вместе поднимаются. Точнее, Мин отправил парня первым, дабы поймать его в случае чего, а уже после заполз сам. На чердаке нет ничего притягательного, здесь хранится парочка давно забытых и ненужных вещей, поломанные стулья и декорации к праздникам. За доски, под самой крышей, цепляются лампочки (Юнги еле нащупывает выключатель) и, кажется, мужские куртки, да связанные веревкой сапоги. Чего только нет, одним словом. И от этого «всего» Мину немного горько. Скольким это все принадлежало и скольких уже нет. Прежнее подвешенное состояние сходит на нет, как и дождь снаружи. Юнги уже не слышит стуков капель о крышу, в окошко видны расползающиеся ненадолго тучи, скрывающие звезды. Может поэтому парня так и тянет на воздух? — Я думал, — Чимин вылезает наверх к Юнги и садится рядом, вслушиваясь в его речь, — что там будет что-то такое «Вау!», а по итогу… — Мин тяжело вздыхает, но понимает: в нем осталось только принятие сего факта и безразличие. — Ты с ним чаще болтаешь, может ты ответишь мне, чего же это было? Пак молчал недолго: — Ты когда-нибудь задумывался: «Намджун ведет себя как-то не так, узнаю-ка я, что стряслось»? Или «кажется, ему нужна помощь»? — собеседник парню не отвечает, но тот и так все прекрасно знает, уже заранее. — А как часто: «я прокололся, но Намджун это решит»? А ты когда-нибудь говорил с ним о нем? — Говорил. Когда про «сон» этот… — А еще? — честно, Мин вспомнить не может. — Для него не результат важен, а… — …Действия… Черт, а ведь… Блять, Джин только все испортил… — И тут ты ошибаешься. Намджун точно простит ему эту грубость, он уже привык к способам Кима его разговорить… Хотя, обычно он милее, но сегодня ему плохо, так что… — Милее? Плохо? Пф-ф-ф, кто такую чушь вообще сказал?! — Намджун. Юнги поджимает губы и отворачивается от парня. В голове все еще не укладываются парочка моментов, но обсуждать их не хочется. Однако это что получается, обожаемый Мином Намджун и ненавистный парню Джин… друзья? Как это вообще возможно? Юнги уверен, что Джуну от этой «дружбы» будет только хуже. От Джина им всем только хуже. — Слушай, Юн-… — Ой! — парни оборачиваются на удивленную половину Хосока, вылезшую в окошко. — Помешал, да? Я сейчас уйду, вы только не сидите долго… — Стой, Хо! — Пак тихонько встает и, не торопясь, садится на оконную раму. Он не исчезает за ней полностью, значит Хосок еще тут, просто скрылся немного в помещение. — Мы уже закончили, и ты наконец можешь поговорить с Юнги. — Ну я уже… — Давай-давай, — грохот. И Пак пропадает из поля зрения. Мин все еще слышит его отдаляющиеся напутствия. Чон высовывается наружу, все-таки Юнги приходится пододвинуться к нему и помочь. Парень так сильно цепляется за Мина, даже неожиданно как-то. Когда они садятся, Хоби все также не отпускает его руку, но и молчит, словно партизан. Оба чувствуют легкую неловкость. — О чем? Ну Чимин говорил? — Чимин? А! Да так… ни о чем, — жмет плечами Хосок, пряча взгляд от собеседника. Все это так странно. И он ведет себя странно. Хотя Юнги точно ничем не лучше. Правда, абсолютно ничем, он столько сделал за последнее время, что, кажется, собственная мама решит, что кукуха у него полетела. — Ну расскажи, мы ведь… друзья, — долго парня уламывать не пришлось. — У тебя было когда-нибудь так, что вы вот почти не знакомы с человеком, а ты о нем думаешь, думаешь… И перестать не можешь? — Ну а… эм… ты влюбился, что ли? А почему именно ко мне с этим пошел? — Ты же сам сказал, что мы друзья! — Хосок дуется, обидчиво поглядывая на Мина, и, так по-детски, отодвигается подальше. — И к кому же еще мне идти, м? И ведь правда, больше не к кому. Чон пусть и говорливый, вертится вокруг всех, но вряд ли кто-то стал ему так близок. И Юнги это, честно, льстит. Однако, что делать сейчас, он не знает. — И как это вообще… Влюбиться? Разве оно так бывает? — шепчет себе под нос парень. — С такой штукой, как чувства, бывает все. — И у тебя было? — Хосок смотрит с такой искренней надеждой, что и про свою обиду забывает. Мин теряется. Этот взгляд не сравнится с теми редкими звездами на небе, он все и ничего одновременно, Вселенная и затягивающая Черная дыра. Юнги готов тонуть в нем, утопать с головой в своих неподдельных чувствах. И лишь чудом парень отрывается от Хо и отрицательно машет головой. — А откуда же ты тогда знаешь? — Мне рассказывали много, а любить мне здесь некого. — А если это не оно? — Хосок приближается еще ближе. Так, что Мин ощущает его тепло. — А если я чем-то болен и того…ну этого… Ой, Юнги-хен, а если я тебе все рассказывать буду, ты мне поможешь? — Конечно На лице парня расцветает широкая благодарная улыбка. Точно не бойся он соскользнуть с мокрой крыши, то бросился бы Юнги на шею. И от этой мысли о его маленьком счастье в груди Мина появляется что-то теплое. — Ну, — Хосок давится переполняющими его эмоциями, — Тебя мама искала, я за этим шел же! *** Ботинки вязнут в грязи, с каждым новым шагом Юнги стряхивает прошлый, слушая такие же шаги парней за своей спиной. Как же все так вышло? Дождь утих на мгновение, и они тут же собрались в обратный путь. Намджун отдал миску из-под салата матери Мина, все его нахваливали — Юнги не знает, из чистого уважения или правда ничего вкуснее не пробовали. За то проведенное время с Хосоком, женщина успела расспросить ребят о том да сем, а теперь вовсе их не отпускала в тот ветхий домик. На все довольно логичные упреки сына о нехватке места она отвечает одним и тем же «найдем». — А ты и не изменилась ни капли, — сдается наконец Юнги. — А ты стал черствее, — женщина поправляет рукава куртки парня и кажется такой спокойно-снисходительной. Будто не они живут в тесноте и спят вот сколько лет на одной кровати. — Котенок, в самом деле, разве можем оставить мы их на улице? — У них есть дом, там сухо, тепло и просторно. Они не пропадут там — Ты сам себе хоть веришь? И повела они их всех к ним, а Мин остался в своих все еще смешанных мыслях. С одной стороны, он несказанно рад, что она сама же изъявила желание их приютить, но с другой — как они правда все поместятся? У них есть лишь кухня, которая раньше была одной гостиной (остаток комнаты отошел под ту самую гостиную), ванная комната, их с мамой комната и бывшая детская. Хотя последнюю и не считать можно. Когда-то давно там пробило крышу из-за обстрела — по крайней мере так сказали парню — и, не уйди в ту ночь мальчишка в комнату к маме, Юнги бы здесь и не стоял. У него каждый раз мурашки по спине пробегает, когда он задумывается об этом. Его бы просто могло не стать в одну ночь в собственной постели. Невинного ребенка, толком не видевшего мир, лишило бы жизни, а его мама бы задыхалась в своих слезах с игрушкой в руках от боли и несправедливости: она помогла стольким людям (не задумываясь о том, враг ли это), но не смогла защитить собственного сына. Он не хочет больше об этом думать. Ни о крыше, ни о дурацкой комнате, ни о… Сзади слышится глухой удар тела и сдавленное шипение. — Боже мой правый, ты сильно ушибся? — к Джину подбегают сразу двое: мисс Мин и Намджун. Он не устоял на ногах, поскользнулся на грязи и, по всей видимости, приземлился локтем на камень. — Сильно ударился? Дай посмотрю, вдруг что — Не трогайте! Я в порядке, — опираясь на Джуна, Ким тихонько поднимается. — Капать начинает. Честно, Юнги и камней там не видит. Грязь грязью, она даже мягче обычной земли. А мама… Так беспокоится об этом симулянте? Мин продолжает идти, но шагов сзади почти не слышит. Его попросту начинает выводить все из себя, а гнев сваливается с тем же грохотом и треском, с которым ударяет неподалеку молния. — Ну что встала? Слышала? Бьет уже, домой пора, — Юнги не нравится этот ее взгляд на него и парень спешит отвернуться. — Сказал же, в порядке все. Там даже камней не было, он просто притворяется, намеренно корчится, чтоб его пожалели. — Ты сначала хоть думай, прежде чем рот раскрывать, — буркает в ответ, а может вовсе в защиту, и не столько себя, сколько женщины, Джин. — Мальчики! — пылкий голос матери тут же заставляет Юнги пожалеть о своих словах. И ей нагрубил, себя подставил, а, спрашивается, из-за чего? Кажется, даже Хосок смотрит на него разочарованно, и собственные уши краснеют со стыда. Парень больше не вслушивается в голоса за спиной, раскаты грома неподалеку. Он все идет в своих мыслях и, надо же, даже вновь с Сокджином соглашается. На макушку одна за другой падают капли дождя, стекающие по волосам к щекам и касающиеся опущенных уголков губ.