FFEZ

      — Я никуда не пойду! — Медведева достаточно громко выразила свою позицию. И уж после такой громкости, как ей казалось, её никто не выгонит. — Я виновата, я и буду отвечать.       — Значит так... — начала Тутберидзе, с трудом глядя в сторону теперь уже плачущей фигуристки и хореографа, — Вы оба со вчерашнего вечера как-то решили изменить вектор нашего общения и, как следствие, наши взаимоотношения. Правда, в одностороннем порядке, что мне кажется не очень дипломатичным.       — Этери, давай я скажу, всё-таки...       — Даниил Маркович, я дам тебе сказать. Обязательно. Но, если ты начнёшь говорить сейчас, перебивая меня, — Этери потянулась за листком бумаги, — я попрошу тебя параллельно написать заявление по собственному.       Неприязнь тренеров друг к другу сейчас держалась только на маленькой Жене, которая продолжала находиться в кабинете. Именно благодаря ей оба тренера выражали свои эмоции только взглядом. И то, когда Женя отворачивалась, опускала голову вниз или моргала.       За всё время совместной работы у Этери и Дани было довольно много споров, но никогда не было ничего подобного. Оба очень любили доказывать друг-другу свою позицию по новым программам или чужим прокатам, но рамки и субординацию — соблюдали. Что-то явно сломалось, буквально недавно. Ситуация, к сожалению, вполне обычная. Такое частенько случается. Вот только не в “Хрустальном”, где главным звеном была дисциплина, как у спортсменов, так и у тренеров. И сейчас происходило что-то непонятное, как для взрослых, так и для Жени. Одна упрямо пыталась доказать свою правду, а другой имел абсолютно противоположное мнение.       — Не надо, Этери Георгиевна! Даниил Маркович ни в чём не виноват! Это я вчера разозлилась, решила пойти тренироваться сама... — Женя игнорировала слёзы и тот факт, что теперь уж точно их видят все. Она не понимала, когда всё успело зайти так далеко, но ощущала свою вину, поэтому и решила заступиться, — Пошла, когда мне казалось, что все уже ушли, а тут Даниил Маркович пришёл и остался... То есть, я попросила его остаться. А потом я упала, соврала, что не больно, но было больно и...       — Жень, остановись или сделай себя потише, пожалуйста… — взмолилась главный тренер, поглаживая виски ладонями. Рассказ был настолько сбивчивым и сумбурным, что Этери Георгиевне, несмотря на долгие годы совместной работы с Женей, требовался какой-то сурдопереводчик или что-то вроде того, — Хотя, лучше было бы покинуть кабинет и дать нам поговорить с Даниилом Марковичем без тебя.       Женя собралась с мыслями, выдохнула... И разревелась. Глейхенгауз находился в шоке, увидев подобные рыдания Жени впервые. Конечно, она могла заплакать, например, когда сложный прыжок долго не получался. Или победа на каких-то соревнованиях. В общем-то, даже при наличии радостных поводов, Медведева редко поддавалась подобным эмоциям. И случившаяся истерика повергла Даниила Марковича в шок.       Опомниться пришлось, когда хореограф осознал, что главный тренер продолжает стоять на том же месте. На лице Этери Георгиевны не дрогнул ни один нерв, взгляд оставался таким же отстранённым, но вот рука лежащая на спинке кресла, незаметно от присутствующих сжала эту спинку. Глейхенгауз ждал какого-то шага в их сторону, да что там в их… В сторону Жени. Её Жени! Через пару секунд он хмыкнул, взял Медведеву за руку и поднялся, надеясь, что она встанет вместе с ним. Но, вставать фигуристка не планировала. Голос в голове говорил о том, что если уж она поддалась эмоциям, хотелось бы, чтобы это было не зря.       — Жень, вставай и иди в раздевалку, — вновь попытался Глейхенгауз.       Попытка снова была напрасной. Медведева никак не хотела вставать и уж тем более, уходить. Хореограф выдохнул и потянул её за руку прямо к выходу, не бросив даже короткий взгляд в сторону Тутберидзе. Медведева в силу продолжающейся истерики не поняла, что происходит и от резкого движения, которым мужчина поднял её на ноги, всё-таки поднялась и поддалась дальнейшим движениям. Выйдя из кабинета главного тренера, Даниил Маркович решительно отправился в свой кабинет, держа за руку Женю, которая продолжала плакать. Слушать это было довольно тяжело, а разговаривать, когда этот плач на фоне и его источник сидит сбоку от тебя и страдает, вообще невыносимо. Её нужно было увести.       Он понимал, что до того, как Этери опомнится, психанёт и уедет, пройдёт минут 10, а значит, что он успевает перехватить её. Быстро продвигаясь к своему кабинету, Глейхенгауз, буквально, запихнул туда Женю, заходя за ней и закрывая дверь.       — Даниил Маркович... — начала Женя, оглядываясь вокруг и понимая, что она даже не помнит, как покинула кабинет главного тренера, — Она вас убьёт...       — Не убьёт, если ты сейчас просто останешься здесь, а я пойду и всё улажу.       — Нет!       — Жень, я тебя прошу! — взмолился Глейхенгауз, — Я прекрасно знаю, что ты у нас упёртый барашек... Точнее, медвежонок. — поправил он, улыбаясь, в надежде разрядить обстановку хотя бы тут, — Но, давай ты будешь демонстрировать это на соревнованиях, а не сейчас.       — Даниил Маркович!       — Медведева! Я сказал — сидеть тут! — Глейхенгауз впервые из забавного хореографа, вечно разбавляющего тренировки своими шутками, превратился в отстранённого молодого человека, сильно уставшего с момента вчерашнего вечера.       Женя нахмурила брови, изумлённо посмотрев на него, вмиг переставая плакать. Нахмурившись ещё сильнее, она отрицательно помотала головой, давая понять, что планирует вернуться вместе с ним к главному тренеру.Конечно же, заставить её что-то делать против воли получалось у очень маленького круга людей. И Глейхенгауз пока не входил в этот круг.       — Так, я попытался и у меня нет на это времени... — проговорил Даниил Маркович, глядя на часы, понимая, что из предположительных десяти минут на осознание и сборы Этери домой, у него осталось минуты три, — Запомни, я хотел по-хорошему.       И как только Медведева вообще задумалась о том, что может означать эта фраза, Глейхенгауз выскочил из собственного кабинета, прижимаясь к двери и закрывая её на ключ с другой стороны. Женя успела только шагнуть в сторону двери и столкнуться с ней уже в закрытом состоянии. Пару раз выкрикнув имя хореографа, она поняла, что он ушёл почти сразу же и смысла в криках о помощи — нет.       Медведева никогда прежде не находилась в кабинете Даниила Марковича в одиночестве и сейчас она решила, что раз уж выйти она не может, это отличная возможность посмотреть, чем живёт её спаситель.       В кабинете стоял сильный запах мужского парфюма, от которого, после мысли о том, что им здесь пахнет всё, стало даже подташнивать. Кабинет сильно отличался от того, в котором Женя была чаще всего. В кабинете Этери Георгиевны всё было более минималистичное. На столе минимум вещей, чего нельзя было сказать про Даниила Марковича. Стол был чуть меньше, чем у главного тренера и судя по размерам дивана, сделано это было намеренно, чтобы выбрать диван побольше. Шкаф был наполнен разными фотографиями, на которых красовались почти все, с кем работал Глейхенгауз за всю тренерскую карьеру. Вдобавок, были и его фото на льду, даже когда молодой человек был совсем маленьким. Мониторов, правда, было два и Женя долго всматривалась в них, не решаясь зайти с другой стороны и заглянуть. Правда, в отличие от кабинета Этери Георгиевны, у Глейхенгауза не было окна. Но, на подоконнике лежала пачка сигарет и зажигалка.       — И куда он курит? — задав вопрос, видимо, пустым стенам, Женя подошла к пачке сигарет и открыла её. — Фу! — вырвалось у фигуристки, после того, как она оценила запах. Теперь хотя бы было понятно, зачем ему такой парфюм.       Учитывая, что телефон остался в раздевалке, Женя понимала, что сейчас снова расплачется от того, что разговор двух тренеров продолжается слишком долго. Все разговоры с Этери Георгиевной обычно были короткими, если они были по работе, и сейчас что-то было не по плану.       После того, как Женя за несколько секунд выстроила в голове картинку того, как Этери Георгиевна кричит на Даниила Марковича, а после он пишет заявление об уходе, эмоции снова начали зашкаливать.       Медведева не могла сказать, что Глейхенгауз был самым любимым её звеном в тренерском штабе, но после вчерашнего вечера они явно сблизились. К тому же, она явно причастна ко всему, что сейчас происходит и будет происходить дальше с мужчиной. Решив отвлечь себя чем-нибудь, Женя достала все сигареты из пачки, подумав, что она уже их открыла, а значит, теперь можно делать с ними всё, что угодно. И нет, курить она не планировала. В планах была пирамидка из содержимого пачки, раз уж прыгать ей нельзя, да и некуда особо.       Тем временем, в кабинете Этери Георгиевны была настоящая баталия, о которой Медведевой можно было только догадываться. Глейхенгауз, действительно, успел перехватить главного тренера, когда она закрывала на ключ свой кабинет и планировала ехать домой, судя по тому, что она была в верхней одежде и с сумкой. Уговорив её продолжить разговор, Даниил Маркович вообще не осознавал, что говорить, учитывая, как быстро развиваются события, но надеялся на природную смекалку и импровизацию.       — Дань, что происходит? — спросила Этери, после того, как хореограф, буквально, затащил её в её же кабинет.       — Думаю, что мы должны поговорить, — явно решив за двоих, сказал Глейх, - в мои планы не входило писать заявление об увольнении. Я хочу с тобой работать, Этери. Да, я виноват в том, что вчера разрешил Жене кататься, после того, как она упала...       — Извини... — начала Тутберидзе, тут же останавливаясь, — Что ты разрешил?! То есть, она вчера упала дважды и сегодня ты пустил её на тренировку, без похода к врачу?!       — Этери... Я... Я планировал, что...       — Дань, скажи честно, ты вчера тоже упал и сильно ударился головой?! Потому что, если нет, то я устрою тебе падение, обещаю!       Тутберидзе и без того находившаяся не в лучшем расположении духа, мгновенно разозлилась ещё больше. Кидая сумку на свой стол, не особо замечая, что там свалилось, главный тренер сделала шаг в сторону хореографа, намереваясь перехватить лидерство.       — Этери, я идиот, согласен! — поднимая руки вверх, выплюнул Глейхенгауз, - Просто после вчерашнего разговора, мы не хотели тебе говорить...       — Мы?! - удивилась Тутберидзе, уже не скрывая свою неприязнь к образованию подобного союза, — Дань, я сейчас тебя серьёзно предупреждаю о том, что я запрещаю тебе в одиночестве проводить тренировки с Медведевой! И вообще, проводить с ней время в одиночестве! Ты как-то плохо на неё влияешь… — добавила главный тренер, чтобы неприязнь была не слишком уж явной.       — Не понял...       — Вам так сложно было вчера обоим ответить?! Я всю голову себе сломала, как вы там, всё ли в порядке... Я прекрасно знаю, что злая Медведева может уработать себя донельзя. Через боль, через слёзы! И я этого не хотела, но вы оба перестали мне отвечать и я даже не знала, что мне делать...       — Почему не позвонила? — Глейх задал вполне логичный вопрос.       — Это не имеет значения.       Признавать, что в их с Женей отношениях разлад, Тутберидзе всё ещё не планировала. Эта девочка была, буквально, частью Этери Георгиевны и все прекрасно об этом знали. Порой она даже была её копией. Согласиться и сказать вслух, что у неё не получается договориться с Женей, которая была так похожа на неё, была воспитана ею, была ей как дочь… Невозможно! Признаться в этом было трудно даже себе. Что уж говорить про хореографа. Тем более, в момент соперничества. Для Этери Георгиевны, никогда не теряющей лицо, не поддающейся эмоциям, искренне рассказать что-то личное было за гранью.       — Имеет, Этери. Я прекрасно понимаю, что ты делаешь из неё олимпийскую чемпионку, но забывать о том, что она ещё ребёнок, не стоит. — Глейхенгауз продолжал, не совсем понимая, на какую острую грань он ступает, — Она имеет право на глупые поступки, эмоции и прочее. Я сегодня впервые увидел её истерику здесь! У тебя в кабинете, а не в кабинете врача, когда ей было больно. И не вчера вечером, когда ей тоже было больно, но не физически, до падения...       Тутберидзе лишь прожигала его взглядом, понимая, что отчасти он прав, но не желая с этим соглашаться. Скрестив руки на груди, главный тренер металась от желания самостоятельно написать заявление об уходе и протянуть хореографу только для подписи, до желания не просто убить Глейхенгауза, а уволить, надеясь, что он возродиться из пепла и вернётся к ней просто хореографом. Без попыток лезть, куда ему не следует.       — Сделал ли я ошибку?! Да, безусловно. — продолжал он, — И я прошу у тебя прощения и попрошу его у Жени после того, как мы договорим. Но, я считаю, что мы не должны закрываться от наших детей...       — Так, всё!       — Да, тебе даже я не могу ничего не донести, что там дети...       — Глейхенгауз! — вдруг повысила голос Этери, обращаясь к нему уже по фамилии, что она делала исключительно редко, — Я понимаю, что твою речь не прервать, накопил за вчерашний вечер, но ты ничего не знаешь, ясно?! По твоему, я такая холодная?! - в кабинете стало максимально громко, — Да, я с Медведевой на связи день и ночь! Знаешь, какая у неё любимая песня? Может быть, знаешь, какой любимый фильм? Или знаешь, что она получила по физике за последнюю домашнюю работу, которую мы делали вместе?! Я с ней времени провожу больше, чем с собственной дочерью!       Говорить это глядя на него было довольно тяжело и женщина пыталась держаться ещё со вчерашнего вечера. Накапливая не меньше Даниила Марковича. Слова до последнего держались где-то глубоко, но с каждой претензией Глейхенгауза передвигались внутри, теперь уже вылетая из главного тренера.       — Этери, я...       — Ты! Ты ничего не знаешь, понятно?! — выпалила Тутберидзе, в очередной раз хватая собственную сумку и явно намереваясь уйти, - Я счастлива помогать ей, слушать дурацкие истории и ругать её за то, что она дерзит маме, но в спорте я — её тренер! И я не позволю ей пользоваться моим хорошим отношением и думать, что за её вольности ей ничего не будет. И если я буду позволять ей заниматься в одиночестве, молчать в ответ на мои сообщения о тренировках, она так и будет скрывать от меня травмы, а потом сломается! Я пытаюсь вбить ей в голову, что у неё всегда будет две меня… - призналась Этери, сжимая ручку сумки, кажется до того, что кожа на ней должна была уже треснуть от напряжённого разговора, — Одна — в жизни, всегда готовая помочь, выслушать, позаботиться и так далее. Вторая — на льду, чётко следующая правилам и требующая дисциплины.       Глейхенгауз сидел с открытым ртом, даже не осознавая, что ледяная королева, которой полчаса назад казалась ему Этери, на самом деле отдаёт Медведевой всю себя. До последней капли.       — Женя пришла ко мне, когда была ещё совсем маленькой... Хотя, она и сейчас… — задумалась Тутберидзе, улыбнувшись воспоминаниям о семилетней Жене, — Иногда мне кажется, что это я её мама, а не Жанна. Порой я даже ловлю себя на мысли, что ревную её, когда Жанна приезжает забрать её с тренировки. Я пытаюсь ухватить каждое событие в её жизни и признаю, что я переборщила с этим, сама не понимая, как загнала себя в тот угол, в котором я переживаю за неё больше, чем за кого-либо на этом катке. За исключением Дианы, слава Богу.       — Этери, я не знал… — всё, что смог сказать Даня в ответ.       — И я готова доверить тебе любого. Хотя, нет... После вчера — не готова. Дудаков — да, но ты, Даниил Маркович...       — Этери, извини ещё раз, правда. Ты же слышала врача, с Женей всё в порядке, она...       — Где? — вдруг опомнилась Тутберидзе.       — Кто?       — Женя. Дань, где Женя? Я же знаю, что она не поехала бы домой так просто. На катке Дудаков...       — Всё в порядке. Я её закрыл, — спокойно ответил Глейх, — Стоп! — выставив руки вперёд, отбиваясь от убийственного взгляда улыбкой, выкрикнул он, — Ты прекрасно знаешь, что Медведеву, если она чего-то хочет, может сдержать только закрытая на замок дверь.       — Господи, Даня... А чего это ты таким жёстким стал? Вчера вон Женьке всё позволял...       Глейхенгауз выдохнул, понимая, что Этери Георгиевна права и предложил сходить за Женей вместе. Он не меньше Этери переживал за Женю, которую пришлось ненадолго заточить. Благо, Тутберидзе не отказалась.       Казалось, что ей очень давно надо было выговориться и вот это наконец-то произошло. На лице женщины больше не было злости, обиды и прочего. Оказывается, что Глейх не замечал и её действий, потому что, не приглядывался чуть внимательнее. Лицо главного тренера «Хрустального», конечно, выражало сильно меньше эмоций, чем лицо её главной подопечной. Здесь важны были глаза и интонации. И благо сейчас голос Этери стал более мягким и тихим, а глаза бегали по всему вокруг, а не сверлили хореографа.       Подойдя к двери своего кабинета, Глейх задумался о том, почему внутри так тихо, и поспешил открыть дверь.       — Жень, ты тут как? — спросил Даниил, заходя внутрь.       Медведева же кинула испуганно повернулась, оставляя две руки за спиной. Глейхенгауз, посмотрев на подоконник, понял, что произошло. Не заметив там пачки сигарет, но увидев зажигалку, он закатил глаза и глубоко вдохнул. Помимо его парфюма в воздухе витал запах сигаретного дыма.