FFEZ

      Выйдя из дома, не дожидаясь конечного разрешения мамы, Женя начала разбирать в голове все варианты, к кому можно напроситься в гости.       Загитова — даже не рассматривалась. Они так нормально и не поговорили с того момента, как рассорились в Челябинске. При виде друг-друга просто отводили глаза и молчали, даже когда стояли рядом и сталкивались в номере.       Туктамышева — отпадала. Ещё раз встречаться с ней и тем более напрашиваться на ночёвку Женя хоть и могла, учитывая непонятно откуда взявшуюся, но уже существующую связь между ними, но не хотела. Разговор на тему подарка стопроцентно начался бы, а увиливать от ответа далеко не во второй и даже не в третий раз, было бы совсем странно. Медведева и вправду не была глупой, именно поэтому понимала, что та, чей подарок был надёжно спрятан, должна оставаться в глазах окружающих просто тренером. А уж, что там на самом деле думает Женя — не должен знать никто.       Впрочем, она сама не знала, что думает на самом деле. С Этери Георгиевной они шли рука об руку, казалось, всю жизнь Жени и поэтому её отсутствие в этой самой жизни было бы невозможным. Медведева крайне остро понимала для себя фразу о том, что иногда находится без кого-то в своей жизни, равно — не дышать. Без дыхания свою жизнь она представить не могла, как впрочем и без главного тренера. И так было всегда, вот только сейчас отчего-то всё чуть иначе. Женя замечала, что задерживает взгляд, рассматривая каждую кудрявую прядь или ищет повод дотронуться, взять за руку или задержать Этери Георгиевну рядом с собой чуть дольше. Порой казалось, что на одной из тренировок она намеренно начнёт падать или недокручивать, только для того, чтобы индивидуальная работа продлилась чуть дольше. Вот только о том, что Женя на самом деле ловит себя на подобных мыслях — вновь не должен знать никто.       Медведева снова помялась, стоя чуть дальше от дома, чтобы мама думала о том, что она уже давно в такси и мчит к подруге. Вопреки здравому смыслу, её мозг отказывался слышать голос адекватности и был заодно с сердцем, которое упрямо твердило только один вариант из всех возможных — написать Тутберидзе.       — Что ж… Раз других вариантов нет… — пробурчала Женя, начиная бесполезный диалог с собой.       Достав телефон из кармана, она нашла нужный контакт и открыла диалог. Последние сообщения были обсуждением тех самых подарков и Женя задумалась о том, что было бы неплохо сразу захватить пакет, но кажется она обещала маме вернуться и провести вместе последний день уходящего года. Правда, Женя уж точно не хотела этого и упрямо надеялась на новогоднее чудо, которое должно же, наконец, случиться с ней. Тем более, что следующий Новый год она встретит уже совершеннолетней, а взрослые точно не верят в Деда Мороза и какие-то там новогодние чудеса…

Женька🐼 Этери Георгиевна, добрый вечер! Можно я приеду? 19:44

      Что писать в ситуации, когда хочется просто разреветься, упасть в сугроб и замёрзнуть до смерти, Женю нигде не учили. Ни на школьных занятиях, которые проводились между тренировками, ни уж тем более, на самих тренировках. Но уже через несколько секунд после того, как телефон снова оказался в кармане, звук уведомления появился аж дважды. Этери Георгиевна Что случилось? 19:45 Этери Георгиевна Где ты? 19:45       В ту самую секунду, когда Женя хотела открыть диалог и успокоить главного тренера, звонок прервал её действия. Этери Георгиевна не была бы собой, если бы мгновенно не разволновалась. Именно в такие моменты было понятно, что Снежная Королева с казалось бы, холодным и каменным сердцем, на самом деле не имеет ничего общего с этим персонажем.       Продолжая улыбаться, Женя рассматривала свой телефон, попутно соображая, что же ей сказать. Но когда палец уже нацелился на кнопку приёма вызова, звонок пропал. Как пропал и вообще любой показатель того, что телефон жив. Айфон и российские морозы — несовместимы, что уже не раз наблюдала Медведева, но каждый раз забывала обо всём этом и внезапно пропадала для окружающего мира.       Решив не возвращаться домой, чтобы вновь не встречаться с мамой, Женя поплелась к метро, думая о том, что в тёплом вагоне телефон обязательно оживёт. Так и случилось, правда не “пару станций”, как того хотелось хозяйке смартфона, а через сорок минут и почти весь путь.       Достучавшись корпусом телефона по собственной коленке до пары синяков и долгожданного включения, Женя с ужасом обнаружила двадцать три звонка от Этери Георгиевны. И почему-то ни одного от Дианы. Думать о том, что младшая из семьи Тутберидзе так и не отпустила прошлые обиды не было времени, поскольку уведомления от мамы этой самой младшей, продолжали приходить.       — Алло… Этери Георгиевна…       — Женя… Я хочу сейчас быстро и чётко услышать, что ты в порядке, жива и здорова. — отчеканила Тутберидзе. — А после этого, я хочу узнать, наконец, где ты находишься.       — Этери Георгиевна…       — Медведева, я что-то не ясно сказала?!       — Хорошо-хорошо! — согласилась Женя, понимая что без формальностей разговор просто не продолжится. — Со мной всё в порядке, правда… Я уже вышла из метро…       — Женя, господи! Стой около метро! И не отключай телефон.       — Этери Георгиевна, он сам сейчас отключится от мороза.       — Значит спустись вниз на станцию, Жень! И руками его грей! — продолжала кричать Тутберидзе, явно разозлившись. — Ты бы ещё в 2 часа ночи зимой решила ко мне в гости заехать…       — Мне просто в трубку дышать?       — Если нечего сказать, просто дыши. Рассказывать о том, почему она сейчас находится не дома и решила внезапно посетить дом семьи Тутберидзе, Женя не хотела. В идеале ни по телефону, ни уж тем более вживую. Именно поэтому сейчас она просто продолжала стоять на улице, ловить снежинки и отчаянно греть руками свой айфон, не желая снова слушать испуганный голос главного тренера. Гораздо логичнее, конечно же, было вернуться в метро и стоять там. Во-первых — теплее, во-вторых — безопаснее. Но ни первое, ни уж тем более второе, Женю не волновало.       Мысли о том, что отец вот так вот врывается в её привычный уклад, где по правде говоря, всё только стало укладываться, снова догнали…       С мамой до этого момента периодически было сложно, но периодически в действительности было равно — “нечасто”, что устраивало обеих и давало надежду на возвращение нормальных взаимоотношений Жени с мамой. С бабушкой всё было идеально, ведь она по-прежнему оставалась неким президентом в этой семье и учитывая, что она совсем недавно сыграла немаловажную роль в решении “треугольника” между мамой, Женей и Этери Георгиевной, сдвигать её с должности никто не собирался. Отношения с Тутберидзе конкретно в эту секунду были в подвешенном состоянии (учитывая, что Женя почти довела главного тренера до инфаркта), но всё последнее время складывались самым наилучшим образом из всех возможных. И вот теперь — он.       — Женя! — донеслось из-за спины Медведевой, которая продолжала стоять в абсолютной прострации. — Я же тебе сказала зайти в метро! — продолжала кричать Тутберидзе, копаясь в карманах.       — Здрасьте, Этери Георгиевна…       — Так, меньше болтай! Итак замёрзла, ещё надышишься холодным воздухом. — доставая из кармана перчатки, объясняла блондинка. — Держи.       — У меня свои есть…       — А почему не на тебе?! Медведева, да что с тобой?! — слегка смеясь, спросила Тутберидзе, предполагая, что проблема на самом деле ерундовая и Женя как всегда приняла всё близко к сердцу.       — Папа…       Глаза главного тренера округлились и задержались на карих напротив, которые уже начинали тонуть в появившихся слезах. Женщина ожидала чего угодно, например, какую-нибудь двойку или важную контрольную работу, из-за которой придётся пропустить тренировку целиком, возможно ожидала даже новости о каком-нибудь понравившемся парне, но никак не новость об отце. На фоне его появления первая любовь Жени показалась сущим пустяком, хотя Тутберидзе ещё даже не знала контекста. Сам факт, что он кажется появился, как внезапно из уст Медведевой появилось это слово.       С самого детства Женя обходила эти разговоры стороной. Иногда казалось, что слово “папа” входит в перечень тех самых “плохих слов”, которые взрослые обычно запрещают говорить. Но Женя самостоятельно установила подобный запрет и при необходимости использовала “отец”, когда, например, пересказывала очередной фильм или книгу. Это слово казалось удобоваримым и для Жени являлось скорее термином.       И вот она произносит то, что её тренер, находившаяся с ней большую часть её жизни, слышит от неё впервые. А после этого стоит с глазами, грустнее которых в жизни Тутберидзе были они же, только в самом детстве, когда никак не получалось вот уже несколько недель выучить идеально самый первый прыжок.       — Иди ко мне, медвежонок… Всё будет хорошо, я рядом… — сказала Тутберидзе, притягивая родную спорстменку к себе, крепко обнимая. — Так, дообнимаемся дома, ладно? Уже вся ледяная у меня.       И пока Женя хватается за спасительную ладонь главного тренера, скорее для того, чтобы ощутить себя в безопасности, а не чтобы согреться, Этери Георгиевна думает о том, что теперь делать. Им предстоял, возможно, один из самых сложных разговоров, а она уже наорала на неё, даже не узнав, что случилось.       — Женьк, ты прости, что накричала… — тихо сказала Тутберидзе, дожидаясь когда Женя займёт соседнее кресло.       — Нет, Этери Георгиевна, это вы меня простите… Что напугала и приехала к вам вот так…       — Так, ты мне это прекращай! — повернувшись в сторону Жени, Этери Георгиевна прикоснулась к плечу Жени, — Ты можешь приехать в любое время. — прошептала она, наклонившись, чтобы пристегнуть спортсменку ремнём безопасности. — И так будет всегда, ладно?       Медведева, усмехнувшись, кивнула.