Друг

Братишкин не уверен, что хоть что-то он делает правильно. Что приезжать так поздно к Хесу правильно, что игнорить его и сбегать, ничего не объясняя, было правильно. Вова снова топчется перед подъездом, как в ту далёкую пятницу. Снова курит, но сейчас вдумчиво, заполняя лёгкие, чтобы заглушить сердце. Резко потеплело, большая часть выпавшего снега растаяла, обманчиво тепло, но нос всё ещё мёрзнет. Хесус выскакивает из подъехавшей машины и торопится, чуть не спотыкаясь об ступеньки. — Сильно я долго? — спрашивает Хес, останавливаясь рядом. — Ты так неожиданно позвонил, я думал, ты работаешь сегодня. — Да, я как раз после… — отвечает Вова и переходит сразу к делу, пока не передумал. — Слушай, вчера я тупо поступил, прости. Я не должен был сбегать. — Значит всё же сбежал. — кивает Хесус и отворачивает от него расстроенное лицо, открывая дверь подъезда. — Зайдёшь? Или на метро спешишь? — Есть ещё время. — Ага. Братишкин ещё не знает, как будет всё объяснять, ничего не объясняя. Как вообще ему теперь оставаться с ним наедине, это же вообще опасно! Ладно, не такой же он маньяк на самом деле? Сможет держать себя в руках и член в штанах. Чёрт, от Хеса так приятно пахнет. Вова качает резко головой и вжимается в угол лифта, стараясь держаться от парня подальше. Только этого не хватало. Словно предчувствуя необходимость держаться подальше, Хесус приводит Вову на кухню, где между ними будет стол. — Вов, ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё? — спрашивает Хес, когда молчание Братишкина затягивается. — Чтобы у тебя ни произошло, я всё пойму. Помогу. Помнишь, мы же хотели поддерживать друг друга? — Но именно тебе я об этом рассказать не могу. — понуро отвечает Вова, рисуя узоры на столе пальцем. — Я тебе неприятен? — Что? Нет! Это не так. — Но дело же во мне? — допытывается Хесус и старается поймать его взгляд. — Только во мне, только я виноват. — Я не понимаю. Правда не понимаю, что не так. — Я и сам не понимаю, не знаю, что мне делать. Я перед тобой так виноват, так, блять, виноват. — в голосе Вовы столько тоски, что ему от самого себя мерзко. — Вов, ну может ты всё-таки расскажешь? — предлагает Хес и хватает его ладонь в свои. — Чтобы я решил виноват ты передо мной или нет? — Нет. Блять, нет, я не могу. — Пожалуйста, я же вижу, что тебе тяжело, я не могу просто смотреть и ничего не делать. — Сука. — Я как минимум имею право знать, раз это касается меня, наших с тобой отношений. — У меня встал! — выпаливает Братишкин, вырывая свою руку, и смотрит ему в глаза, хоть сквозь набежавшие слезы его лицо плывёт. — Что? — теряется Хесус, бросает взгляд на край стола, но за ним не видно ничего ниже верхней части Вовиного живота. — Вчера, от того что ты гладил меня по голове. Хес молча на него таращится, не зная что и сказать. Неудивительно, он в шоке, в ужасе даже, наверное, Вова поджимает губы и впивается до боли в свои коленки пальцами. — Это проблема? — вдруг уточняет Хесус. — Конечно! Я ведь дрочил в твоей ванной. — Об этом мог и не рассказывать. — И что? Тебе похуй? Скажи что-нибудь. — А что мне сказать? Ну, хуй. — спокойно пожимая плечами, отвечает Хес. — Хуй встаёт, дрочится и кончает, это мне известно. — И похуй, что он делает это на тебя? — злится Братишкин. — На меня? А раньше ты когда-нибудь так делал? — Нет! Конечно же нет! — Ну… Ладно. — В смысле «ладно»?! Хес, нихуя не ладно. — Значит, ты больше не хочешь со мной общаться? Из-за этого? — печально спрашивает Хесус. — А ты типа хочешь? Зная, что я вот… Такой? — Какой? — Ну, Хес, не тупи. — У тебя ещё встаёт на меня? — спрашивает Хес, вдруг приподнимаясь со своего стула. — Я… Я не специально. — отвечает Вова, смущённо прижимаясь сильнее к спинке, и отводит взгляд. Хесус подходит ближе, склоняется над ним и цепляет его за подбородок. Братишкин каким-то чудом выдерживает его пристальный взгляд и смотрит максимально несчастно. — Всё хорошо, Вов. — шепчет Хес и гладит большим пальцем его по нижней губе. — Шутишь? — растерянно спрашивает Вова, у него всё тело дрожит от близости, теряя опору, он хватается за кофту у Хеса на боках. — Тогда бы ты смеялся. Братишкин закрывает глаза, не в состоянии больше смотреть, тот уже так близко, что чужое дыхание чувствуется на губах. А потом на губах чувствуются уже чужие губы, Хеса, мягкие и тёплые, они касаются осторожно. Хесус соскальзывает пальцами с его подбородка на затылок, прижимает к себе сильнее и без сопротивления раскрывает его губы своими, зажимая и посасывая верхнюю. Вова неуверенно отвечает на поцелуй, ему не верится, что это происходит, как же хорошо, он подаётся вперёд, вставая, разворачивает и прижимает Хеса к столу, смело проводя языком ему в рот. И это не страстный, настойчивый поцелуй, они нежны и аккуратны друг с другом, двигаются синхронно, ласкают языками. Братишкин льнёт ближе, обрадованный тихим стоном Хесуса, сжимает его худые бока в ладонях сильнее и раздвигает коленом ему ноги, потираясь об него бёдрами. Вова чувствует пальцы Хеса в своих волосах и его неумолимо ведёт снова, он отрывается от его губ, всё ещё ими соприкасаясь и вжимаясь носом ему в щёку, тяжело дышит, при каждом вдохе их грудные клетки сильнее прижимаются друг к другу. Чёртово мгновение застывает. Пальцы немеют от необходимости касаться тёплой кожи не через ткань кофты и в штанах позорно тесно, в груди тоже тесно. Братишкин прижимается к его губам снова, мягко целует, а потом ещё и ещё, облизывает языком, делая их влажными, и целует снова, и каждый раз от восторга чуть не воет, что Хес ему отвечает. — Хес, так ты не против? — уточняет Вова, отстраняясь. — А похоже, что против? — хмыкает Хесус, прожигая его своим взглядом, уже успел забраться задницей на стол и ведёт ладонью от его груди вниз. Братишкин хватает его за запястье, не позволяя добраться до своего паха, и утыкается носом ему в шею, вдыхая запах. — Мне пора домой. — Уже? — Метро закроется. — Да, да, точно. — кивает Хес и чмокает его в макушку. — Да. — Точно? — Да. — подтверждает Вова, вырываясь из объятий. Ему нужна секунда, или может час, в голове какой-то пиздец. Братишкин натягивает куртку ниже, выходя на тёмный двор, сигареты не достаёт, пока свежи все ощущения, он трогает неверяще губы и посреди тротуара останавливается в прострации. Телефон пиликает. Хис Мог бы остаться

Братишкин Мог бы сказать мне это лично

Хис Но ты бы не остался Вова не знает почему, он понимал к чему идёт, знал, что за этим следует, и хотел даже, но не смог. Это уже не просто дрочка в чужой ванной. Братишкин сидит долго под хесовским подъездом, дрожит от холода, от этого хотя бы возбуждение спало, всё у него ни как у нормальных людей. И всё вроде классно, и целоваться с ним классно, обниматься, но трогать друг друга ниже пояса уже всё, уже в ужас его приводит. Со своим тильтом Вова с трудом успевает на метро, дома никому на глаза старается не попадать, да и все спят уже, одна сестра оглядывает его удивлённым взглядом, полуночничая. Всё хуйня. Братишкину бы объясниться как-нибудь, разобраться в себе, но его размазывает по постели, и телефон он даже из кармана куртки не забирает.

***

Сегодня Вова после пар не сможет даже забыться на своей хуёвой работе, не сможет увидеться с Хесом, не сможет снова его поцеловать. — Илья, го в бар? — предлагает Братишкин. Мазеллов, что хомячил булку, спрятанную под партой, зависает с открытым ртом и удивлённо на него оборачивается. — Чо? Прям щас? — Ну, нет, после пар, у тебя есть время? — А чего так? Всё плохо с твоим парнем вышло? — Иди ты! — возмущается Вова и оглядывается, хорошо они одни на задних рядах уселись. — Плохо, блять. — Во вторник бухать… — с сомнением бормочет Илья, потом отмахивается. — Ладно, пошли.

***

Мазеллов наблюдает за тем, как методично Братишкин напивается с полным ахуем на лице. — Мы с тобой четыре года знакомы, но именно сейчас я узнаю о тебе всё больше нового. — сообщает Илья. — Ты просто не видел, как я бухал на первом курсе. — заявляет Вова и опрокидывает в себя уже десятую рюмку. — Тогда я из бутылки пива не вылезал. — Пиво-то похуй, ты хуячишь спиртягу без паузы. — Похуй. — Неужели так прям всё ужасно? Не ожидал, что парень, который гладил тебя по голове так, что у тебя встал, мог тебя продинамить. — Никто меня не динамил, это я динамо. — А я спартак. — фыркает Мазеллов. — Вов, ты б, блять, определился, что ты хочешь. Я уже запутался. — Я тоже. — отвечает Братишкин, укладывая голову на сложенные на столе руки, его будет полоскать весь вечер, но его он не запомнит. — Мне теперь интересно, так что рассказывай, раз уж я слежу за событиями. — А что рассказывать? Нечего рассказывать. Реально, блять, четыре года с тобой знакомы, да разве же я похож на гея? — Не похож, но не каждый гей, что гей… И… Ну, бля, ты понял. — Не понял. — Я говорю гей — это не внешность, а душа. — Нихуя загнул. — восхищается Вова, для этого даже тяжёлую голову поднимает, только не хлопает. — Илюх, а ты зачем на программиста пошёл? Тебе в филологи нужно. — Хуйня, и что бы я делал? Фанфики писал? — фыркает Мазеллов и крутит свой бокал с коктейлем. — Ага, про меня долбаёба. — Я и без филологического могу это делать. Братишкин важно кивает, выпячивая нижнюю губу, и тянется за новой рюмкой.

***

Как Вова и предполагал, ничего на утро он не помнит, с пяти вечера и до хуячещего в глаза рассвета ровном счётом нихуяшеньки, пустота. Его мутит от света, мутит от горизонтального положения, но если встанет его всё ещё будет мутить. Поэтому Братишкин отворачивается от окна и жмётся к теплу, откуда то тепло он не интересуется до тех пор, пока ему на голову не опускается тёплая ладонь, убирая волосы со лба и зарываясь в них пальцами. Вова приоткрывает глаза, чуть поворачивает голову вверх, видит смотрящего на него Хесуса и зажмуривается обратно. — Бляха, блять, сука, ну пиздец. — бормочет он, всё ещё тыкаясь носом в тощее плечо. — И тебе доброе утро. — хмыкает Хес, переворачивается на бок и приобнимает его, прижимая к себе. — Как ты себя чувствуешь? — Как еблан. — И правильно, нехуй было так напиваться. — Я ничего не помню. — признаётся Вова, утыкаясь теперь ему в грудную клетку, что там в списке типичных ромкомов? Пришёл, признался в любви, поебались? — Ты сразу скажи, если я дырявый, садиться на жопу не буду. — Хуйню не неси. — сердится Хесус и дёргает его за мочку уха. — Единственное, что у тебя дырявое — это голова. — А в твоей постели я оказался случайно? Хес вздыхает тяжело ему в макушку и выбирается из объятий. — Прости, Хес. — Братишкину моментально стыдно становится, он смотрит на сутулую спину Хесуса и кусает губы. — Я правда ничего не помню. — Часа в три ночи я услышал звонок в дверь, и началась моя худшая ночь в жизни. Потому что один придурок облевал мне ванную, залил соплями и слезами, а потом уснул под боком, и до утра пинался и вонял перегаром. — Сука. — стонет Вова себе в ладони. — Лучше бы всю ночь пьяные целовались. — Согласен, но мне досталось то, что досталось. — Я… Хес, прости, я не знаю, что я… Нет, знаю, но я… — Я уже всё понял, Вов, расслабься. — перебивает его Хесус и хлопает по боку через одеяло. — Ну ты ведь понял всё неправильно. — Неужели? — Да. — уверенно заявляет Братишкин и садится. — Я о чём-то говорил ночью? — Много о чём ты говорил. Всё просто, мы поспешили, нужно было сначала пообщаться хотя бы. — Нет, мы достаточно общались. — Что ты от меня хочешь? — резко обернувшись, спрашивает Хес, смотрит ему прямо в глаза и прижимает ладонь к своему лбу. — Я ничего уже не понимаю. — Я боюсь тебя потерять. — говорит Вова, перебирается к нему ближе и трётся щекой об плечо, накрывая его ладонь своими. — Но я не хочу хвататься за члены, понимаешь? Я… Ну… — А целоваться хочешь? — И обниматься, и за руку держать, и… Рядом быть. Хесус треплет его по волосам, целует в лоб, висок, прижимается губами надолго. Братишкин улыбается, впитывая его тепло. — Мне пришлось взять выходной, ты же на пары не пойдёшь? — интересуется Хес. — А сколько уже? — Двенадцать утра, вроде. — Ну, на четвертую пару я бы успел. — размышляет Вова, ловит взгляд Хесуса и довольно ухмыляется. — Не пойду, вечером на работу, а я как бомжара. — Пойдёшь в душ? — Если разрешаешь. Хес морщит нос, цепляя его за щёки, и чмокает в нос. — Разрешаю. Братишкин уматывает в ванную, яростно натирает себя мылом, у него болит всё, от живота до головы, но он всё равно чувствует себя чертовски довольным. Он нашёл компромисс, и Хес похоже с ним даже согласен. Конечно, они не смогут так всю жизнь, но может Вова однажды сможет решиться на что-то большее, если, конечно, Хесус захочет его дождаться. Он натирает зубы зубной пастой прямо пальцем за неимением щётки, во рту словно кто-то помер. Вова бросает взгляд на хесовские вещи, в которых спал, и краснеет, вот же стыд, ему пришлось столько с ним возиться. Братишкин крадётся на кухню, высовывает нос из-за косяка двери и наблюдает, как Хесус что-то химичит на плите. Рассматривает идеальную талию, чуть лохматые волосы, что вообще словно чудо света, и ноги у него чертовски длинные. — Дыру просверлишь. — неожиданно подаёт голос Хес и оглядывается через плечо. — А у тебя глаза на затылке? — ворчит Вова, заходя на кухню, и заинтересованно глядит на кастрюльку. — Это у тебя слоновьи ноги, топаешь на весь дом. — Сука. Хесус вздрагивает от неожиданности, когда ему прилетает по заднице, глядит мельком на Вову, который за ним наблюдает, и наклоняется, мягко чмокая его в губы, тут же отстранившись. — Так, мне тоже нужно в душ. — сообщает Хес, быстро сливает из кастрюли воду, достаёт тарелку и вручает всё Вове. — Вот. Поешь макарошек. — А ты? — Я не завтракаю. — Поэтому и тощий такой. Хесус показывает ему язык, и пока Братишкин молча охуевает, уходит в душ. Вова сминает макароны моментально, запивая их чаем, как бы не болел его живот, пожрать он готов всегда. Получив волю и время, он обходит всю квартиру, отмечая, как с каждым разом комнаты всё больше обретают обжитый вид. Это греет, значит Хес планирует остаться. Хесус подкрадывается к нему куда незаметнее, ловит в объятия возле гостиной и прижимает к себе. — Хес! — возмущается Братишкин, испугавшись, поворачивает голову, чтобы недовольно на него посмотреть, но попадает в плен поцелуя. Как же ему оказывается нравится целоваться с Хесом, ни с кем больше он такой кайф не ловил. Вова оборачивается в его руках, обвивает за шею и углубляет поцелуй, отстраняется на секунду и прижимается снова. У Хеса совершенно безвкусная зубная паста, от башни пахнет хвоей, а одеколон заставляет коленки дрожать, и это не считая его охуевших пальцев, от них Вова начинает течь, уже и не только когда они в волосах, а как сейчас забираются под одежду. Они стоят прямо в проходе, Хесус жмётся к нему всё сильнее, ещё немного и проблемка Братишкина станет заметной, не только ему самому. Вова отрывается от его губ, упираясь лбом ему в лоб, и переводит сбившееся дыхание. — Всё? — спокойно спрашивает Хес, всё ещё рисуя круги у него на пояснице пальцами. — Да. — отвечает Братишкин и отстраняется от него ещё дальше. — Мог бы и не так быстро возбуждаться. — Слышь?! А я что с этим могу сделать? — Ничего. — соглашается Хесус, гладит его по щеке, наклоняется и чмокает в лоб. — Всё в порядке. Уже и доебаться нельзя. — Нельзя. — бормочет Вова, надувшись. — Может присядем? — Ага, можно. Они топчутся на месте ещё пару секунд и начинают смеяться, нужно отпустить друг друга или идти сцепившись. Второй вариант загорается в Вове яркой вспышкой маленькой стервочки, за что его, конечно, можно за уши оттянуть или отшлёпать, наконец, но он, не отпуская шею Хесуса, тянет его за собой вглубь комнаты, по пути ещё и умудрившись присосаться к его губам, приводит прямиком к дивану, куда удачно плюхается пятой точкой. И, ох, Хес, сидящий у него на коленях, горячее самой развратной порнушки. В моментах, когда становится слишком горячо, приходится тормозить и нелепо сбавлять градус, от чего силы уходят с утроенной скоростью. — Можно ли умереть от недотраха? — прозаично спрашивает Хесус у потолка, упираясь в спинку дивана руками и сильно отклоняясь назад. Вова под ним усиленно пыхтит над тем, чтобы удержать член в штанах, потому что ему всё ещё хочется целоваться, но не хочется в одиночестве дрочить в ванной из-за того, что трогать мужские письки — это фу. — Блять, сука, это безнадёжно. — взрывается Братишкин и зажимает свой пах рукой, хоть на секунду легче становится. Хес всё ещё сидит на его коленях и, почувствовав усилившееся пыхтение в свою шею, опускает голову, заинтересовавшись наблюдая за Вовиной ладонью, которая мнёт стояк через штаны. — Будет нормально, если дрочить будешь ты? — интересуется Хесус. — Я не буду тебя трогать. — А что ты будешь делать? — не допирает Вова, облизывая подсохшие губы. — Смотреть. — А! Блять, нихуя себе. — А ещё мы можем дальше целоваться. — ухмыляясь, заявляет Хес и наваливается на него сильнее, прижимая к спинке дивана. — И тебя ничего не смущает? — Ничего, а что-то должно? — Да! Это нихуя не нормально. — возмущается Братишкин, перекладывая руки ему на бёдра и не сразу вдупляя, что мнёт их пальцами, чтобы успокоиться. — Блять! — Что? Дрочить или целоваться? — Да я не знаю. — Ты себе что-то напридумывал и страдаешь теперь. — фыркает Хесус, слезает с его колен и садится рядом. — Нет, неправильного, есть только то, что тебе нравится или не нравится. — А что тут может нравиться? Хуй мерзкий, и ты хочешь на него смотреть? — С чего ты взял, что мерзкий? — Потому что чужой. — Знаешь, есть люди, которым нравятся пенисы, и смотреть на них, и трогать, и даже брать в рот. — Тебе? — с недоверием спрашивает Вова. — Может и мне. А ещё некоторые люди с ними всю жизнь живут, Вов. И они часть тела такая же, как и любая другая. — Я не тупой. — Я знаю. — соглашается Хес, обхватывает его за плечи, прижимается к щеке поцелуем, мягко ведёт губами вверх на висок, прижимает его голову к груди и зарывается носом в волосы на макушке. — Я тебя заебу. — говорит Вова, обвивая его руками за талию. — Это вряд ли. — Придурок. У Хеса на руках тепло и хорошо, Братишкин закидывает ему на коленки ногу и трётся носом об шею, ластиться, вызывая у парня нежную улыбку. Хесус сжимает его бедро, так услужливо подставленное, гладит длинными пальцами. Вова не может контролировать свою реакцию, рвано выдыхает и сминает его одежду в руках.