Друг

Братишкин не думает о чём-то странном, даже когда свет в зале выключается, они с Хесом сидят рядом и вокруг так пусто, что они могли бы выбрать любое место, но согласно билетам сидят на последнем ряду. Вова обнимает большой стакан попкорна, облизывает в ожидании сладкие губы, не успел дождаться кино и попробовал. Реклама длится бесконечность, они успевают обсудить насколько же это скучно и улыбнуться друг другу. Пользуясь возможностью, Братишкин кладёт голову Хесу на плечо, жмётся ближе, что там на экране уже так неважно. Они сталкиваются пальцами над попкорном, и Хес так неловко отдёргивает руку. Вова глядит на него, чуть повернув голову, хватает одну штуку и протягивает ему, ждёт с хитрой улыбкой. Хесус наклоняется, цепляя его взглядом, обхватывает попкорн губами, касаясь подушечек пальцев, и ловко всасывает угощение в рот, оставив на его пальцах поцелуй. И Братишкину так нравится кормить его с рук и слушать хесовские комментарии, он с трудом держится и не смеётся от них в голос, и всё смотрит, а взгляд, наверняка, пиздец влюблённый, потому что мир в розовых цветах. Они бы так и сидели, просмотрев все титры, если бы их не шуганул включившийся свет. Тогда приходится оторваться друг от друга, нехотя двигать к выходу. — Охуенный вышел вечер. — говорит Вова, он пьян без вина, и вообще счастлив без причины, хотя причина шлёпает рядом. — Я рад, что тебе понравилось. — отвечает Хес. — На нашем свидании. — Свидании? — А на что похоже? — На свидание. — смутившись бормочет Братишкин и бьётся лбом об его плечо. — Зайдёшь ко мне? — спрашивает Хесус, даже не подведя плавно, а вот так в лоб. Вова поджимает губы и отводит взгляд, ему неловко отказывать, ему вообще кажется, что он обязан, а ещё хочет побыть с ним рядом ещё. Но всегда есть «но». — Не подумай ничего такого. — спешит объяснить Хес и даже за руку его берёт, хотя вокруг всё равно людей почти нет, они уже вышли на тёмную холодную улицу. — Просто чтобы побыть ещё немного вместе. И ведь я тебя ещё не покормил. — Зато покорил, Хес. — заявляет Братишкин и лезет обниматься, ему пора говорить о своих чувствах и переживаниях, хотя бы начать разбираться в проблеме. — Ты не будешь… Ну… — Конечно нет. — Хорошо. Вова ему верит, просто потому что верит, потому что он никогда не давал поводов в себе усомниться. Они не устраивают ужин при свечах у Хеса дома, они просто едят вкусную еду и весело болтают, вспоминают фильм, плачевные попытки Вовы выиграть хоть в чём-то. А Вова вспоминает поцелуй в фотобутке, который для него почему-то трепетнее и горячее, чем около страстные поцелуи в примерочной, вспоминает, как нежно губы Хеса касались его пальцев в кинотеатре, как тепло лежать у него на плече. — Метро уже закрыто? — спрашивает Хесус, будто сам на самом деле не может знать. — Да, до утра теперь. — отвечает Вова, Хес стоит у кухонной тумбы к нему спиной, и он может разглядывать его сколько захочет. — Хочешь остаться? — Хесус оборачивается, прижимаясь задом к столешнице. — И чем мы займёмся? Поиграем в ладушки? — Можем в ладушки, можем в приставку, у меня есть, можем придумать что-то ещё. Братишкин делает вид, что задумывается, встаёт со стула и подходит к парню, просто вжимаясь лицом ему в грудную клетку. — Устал? — ласково спрашивает Хес и гладит его по голове, прижимая одной рукой к себе. — Да. — Малышу пора спать. — Пошёл на хуй! Хесус на его возмущения беззвучно смеётся, и Вова в назидание щипает его за бока. — Я же могу предложить тебе место рядом со мной? — уточняет Хес и чмокает его в макушку. — Да. — отвечает Братишкин, поднимая голову, и вытягивает к нему губы, напрашиваясь на поцелуй. Хесус всегда целует так ласково, так тепло зажимает его губы своими, а от влажного языка Вова каждый раз не может удержать судорожный вздох. У него вырываются из груди какие-то мурлычущие звуки, Братишкин тянется выше, сильнее сжимает в руках его талию, вжимая Хеса в столешницу, и чувствует, как тот впивается пальцами ему в лопатки. Вдруг Хесус мягко отстраняет Вову от себя и прижимается лбом к его плечу. — Подожди, теперь мне нужна секунда. Братишкин нервно сглатывает, щёки от волнения покалывает, они уже должно быть красные пиздец. Хес обычно хорошо держится, его не так быстро заводят поцелуи, что такого Вова сделал особенного? Или просто от напряжения всего вечера? Ему снова становится неловко из-за того, что он вот такая нюня, не может позволить Хесу то, что тот хочет, что должен бы хотеть и он сам. Братишкин к себе периодически прислушивается, но не может сказать, что готов, всё ещё страшно, стыдно, странно. Неожиданно хесовское дыхание опаляет его шею, потом тёплые губы касаются кожи поцелуями. Вова дрожит в его руках и откидывает голову, позволяя ему лобызать шею. Но Хес снова останавливается первый, заглядывает в его затуманенные глаза и гладит по щеке. — Мы играем с огнём. — хмыкает Хесус и чмокает в висок, прежде чем отстранить от себя окончательно. — С огнём в твоих штанах? — интересуется Братишкин, чуть покачиваясь на нетвёрдо стоящих ногах, и хватается за стол. — Я… Я даже не знаю, что тебе сказать. Вова пристыженно отводит взгляд, ему не хотелось звучать так нагло, он вообще не знает зачем это спросил. — Я пойду в душ первым. — сообщает Хес. Братишкин успевает схватить его за руку. — Ты злишься? — Нет. Вова не очень в это верит, но не спорит. Хес сбегает от него в душ, а сам он от нечего делать перебирается на диван в гостиную, в спальню идти вот так неловко, да и может Хесус уже передумал. Братишкин сердито сверлит взглядом стол, потом оттягивает резинку штанов вместе с бельём и разглядывает свой член. — Ну и хули? — спрашивает он недовольно. — Встаёшь, блять, и зажимаешься, когда другой человек до тебя дотронуться хочет, сука. Наверное, нет никакого смысла его ругать, это всё равно не поможет. А ещё это клиника. Вова откидывается на подлокотник без сил и разглядывает белый потолок, как же его всё бесит, хочется спать, но нужно дождаться Хеса. Как хорошо сейчас было бы закончить такой день сексом, но хуй там. — Спишь? — голос Хесуса вырывает Вову из полудрёмы. — Нет. — тут же подскочив, отвечает Братишкин и оглядывается. — Я подготовил тебе одежду для сна. — Спасибо. Хесус не трогал свою башню, она так и осталась немного покоцанная временем, но стоящая, как и раньше. Вове так хочется запустить в неё пальцы, зарыться носом, потому что Хес мазюкает её чем-то вкусно пахнущим, только получит точно за это по рукам. Братишкин после душа заглядывает в спальню неуверенно, один нос просовывает, Хесус не в кровати как ожидалось, а роется в шкафу. — Что смотришь? Заходи. — говорит Хес и кивает на постель. — Вместе будем спать? — уточняет Вова, медленно шагает по комнате и скромно садится с краюшку. — Можем по очереди, дежурить будем. — Нет… А я пинаюсь и обнимаюсь. — Знаю. Братишкин забирается под одеяло и глядит в ожидании. Хесус ему улыбается и вдруг уходит куда-то. Когда он возвращается, Вова уже весь на нервах, ёрзает под одеялом. Хес прячет одну руку за спиной, выключает свет и медленно подходит. — Ты чего? — спрашивает Братишкин, но не отодвигается. Хесус ещё и улыбаться начинает маньячно, наклоняется к его лицу, но не целует хотя Вова уже ждёт, он вдруг тыкает ему в лицо страшной мордой Хагги Вагги. — Блять! — вскрикивает Братишкин. — Ты забыл своего друга. — говорит Хес. — Еблан. — Что не так? Вова хватает его за плечи и перекидывает через себя, укладывая Хеса рядом, возмущённо сопит, пока тот смеётся. — Придурок. — ворчит Братишкин, утыкаясь ему в шею. — Он будет спать с нами. — заявляет Хесус и пытается впихнуть игрушку между ними. — Под одеяло сначала залезай. Дурак. Хес, забравшись под одеяло, снова укладывает Хагги под боком. Вова наблюдает за ним, лёжа на боку и подложив под голову ладошки. — Проснусь среди ночи и обосрусь от этой хуйни. — сообщает Братишкин. — Хоть не от меня. Вова тянется вперёд и чмокает его в нос, а Хесус его притягивает к себе, чтобы уложить его голову к себе на грудь и уткнуться носом в макушку. Так и засыпают, рядом, тесно прижавшись.

***

Братишкин смотрит долго, слушает как мило сопит Хесус во сне, как дёргается у него нос, как дрожат ресницы. Так и хочется его потрогать, и Вова может, он невесомо скользит пальцами по скуле и подбородку. Совсем как маньяк стал. Он откидывается на спину и шипит, вытаскивая из-под неё игрушку, всё такой же страшила. Хес, потеряв видимо тепло, перекатывается ближе и трётся щекой об Вовино плечо. Не спит ведь, зараза. Братишкин ухмыляется, такое чудесное утро, никуда не хочется. Солнце через плотные шторы проникнуть в комнату не может, а в царящем полумраке уютно и хорошо. Хесус наконец открывает глаза, глядит на него сонно и, улыбнувшись, теснее прижимается, ногу на него закидывает и в шею утыкается лицом, коротко её поцеловав. — Доброе утро. — шепчет Вова и гладит хесовскую коленку под одеялом. Хес в ответ только что-то нечленораздельно бурчит, такой тёплый, мягкий, так и хочется его укутать в одеяло и никуда от себя не пускать. Они ещё минут десять вот так вот дремлют, зарывшись в кокон одеяла. Уютно молчат. Перебираются на кухню они только, когда Хесус заказывает им завтрак, и тот до них добирается. — У тебя сегодня есть какие-то дела? — интересуется Братишкин, колдуя над тарелкой каши, у Хеса вкусы как у деда. — Ну, вообще, нужно разобраться с документами, потом по работе кое-что. — вспоминает Хесус, с удовольствием наворачивая кашу. Вова кивает, немного совсем расстраивается, или не совсем немного. Он смотрит на Хеса, вспоминает вчерашний день и безнадёжно краснеет. Пора что-то делать. Он думает об этом, пока едет домой, ведёт мысленные разговоры с Хагги Вагги, которого прихватил с собой. Думает, что недостаточно крепко поцеловал Хеса перед выходом, что мало сказал и ещё меньше сделал для него. Братишкин не сразу обращает внимание, что в квартире затихают разговоры, когда он заходит в дом. Он заглядывает на кухню, где обедают родители или просто пьют чай, так сразу и не поймёшь. — Привет. — здоровается Вова неуверенно. — Привет, сынок. — отвечает мама и бросает взгляд на отца. — Где был? — спрашивает тот. — А что? — вскидывая бровь, интересуется Братишкин, его уже лет десять не спрашивают, ладно, шесть точно, где он и что. — Не сказал даже, убежал вчера. — бормочет расстроенно мама. — На свидание ходил. — И как? — интересуется отец. — Эм… Хорошо? Что за вопросы? — Ты уже взрослый. — Разве это не значит, что мне больше не нужно докладывать о каждом шаге? — почти начинает возмущаться Вова. — Если надумаешь жениться, то ты же скажешь нам? — спрашивает мама. Братишкин совсем опешивает. Свадьба? Если у него и будет свадьба, то явно не в этой стране. — Ну вы слишком торопите события, вам не кажется? Сколько нужно времени, чтобы решить пожениться, два дня? — Но всё же… — начинает мама. — Не выдумывайте. Такое и ничего, что вы там вообразили, в ближайшее время точно не грозит и вряд ли в будущем. — Но у вас всё хорошо? — Да, мам. Интересные вы, конечно. Судя по всему, Вове удалось их утихомирить, сами себя взволновали какой-то ерундой. Смешные люди. Но ему становится интересно, что о свадьбе думает Хесус, они о таком никогда не говорили.

Братишкин Как насчёт свадьбы?

Хис Я свободен во вторник Документы как раз получил 💜 Вова фыркает и улыбается, он у него такой дурак.

Братишкин А если серьёзно? Мои уже начали планировать, боятся, я без них начну

Хис Не телефонный разговор, Вов

Братишкин Я же шучу, я не собираюсь жениться, даже на тебе Во всяком случае, пока не получу диплом и настоящую работу

Хис А хочешь?

Братишкин Ты прав, не по телефону

Вова и подумать не мог, что эта тема так отзовётся в сердце, но теперь он сидит как на иголках. Насколько будет нечестно жениться не сказав родителям? Но и рассказать даже о том, какие именно у него сейчас отношения — риск. Как они отнесутся к Хесу? Он точно должен им понравится, как Вовин друг — да, но парень? Теперь Братишкин загоняется из-за этого, он выходит бесполезен во всех направлениях. И с Хесусом не может быть, как положено, и представить его родителям боится, жалкое зрелище. Потонуть в тильте ему мешает запоздалое сообщение от Хеса, от которого он начинает как дурак улыбаться и забывает о тревогах. Хис Мы справимся, Вов, я обещаю