В поисках забвения

Бутылка вина с тихим шорохом катилась по паркету, но звук оборвался, стоило ей наткнуться на очередное тело в коридоре. Феликс ошарашенно наблюдал за бликами на тёмном стекле, но в какой-то момент зеленовато-золотистый помутнел, омрачившись чëрными разводами. Юсупов только сейчас заметил тёмную лужу крови на полу. Вампир вздрогнул и наконец несмело обернулся. В комнате всего одно тело, значит, источником звука мог быть только этот мужчина на полу. Его одежда странно разорвана на груди, ткань немного обуглена по краям дыры. Огонь так не горит: он пожирает всё, чего коснётся. Да и воздух наполнен смутно знакомым запахом озона. Странно. Раньше он и внимания не обратил. Взгляд Феликса поднялся выше: на лицо мужчины, и вампир тут же обмер, ошеломлённый. Знакомая чёрная борода с запёкшейся на волосках кровью; немного поодаль шляпа, так нравившаяся Юсупову, но в чём он, конечно, ни за что не признается. На непривычно бледной коже виднеются очертания давнего шрама. Феликс настороженно подошёл к мужчине и, утвердившись в пугающей догадке, упал рядом с Дашковым на колени, не заботясь о чистоте костюма: сейчас — неважно.

***

Последним человеком, чей образ, запечатлелся в памяти Дашкова, был Карл. Граф не помнил его лица, лишь размытые очертания губ, растянутых в сардонической усмешке. После этого — ничего. Беспросветная темнота. Темнота, боль и страх. Карл тогда оставил его мучиться, не добив: вероятно, намеревался позже вернуться, чтобы понаблюдать за медленным угасанием жизни в Дашкове. Темнота не отступала, но боль в какой-то момент затмили смутные, далёкие ощущения суетливых, но осторожных прикосновений. Мягкие руки опасливо изучали кожу вокруг ран и неумело давили на запястье в поисках пульса, сжимали до боли, но эта боль, отражавшая чужие беспокойство и заботу, дарила графу умиротворение. Не в силах больше сопротивляться, Дашков провалился в манящую темноту.

***

Темнота была в какой-то мере приятной: успокаивающей и беззаботной, но на этом еë плюсы заканчивались. Время от времени она озарялась острыми вспышками боли и горячечными видениями, приносящими страх. Часто хотелось пить, но Дашков не способен был ни пошевелиться, ни открыть глаза, и эта беспомощность пугала его больше картин, создаваемых болезненным сознанием. Иногда темнота рассеивалась, и только эти моменты не давали Дашкову сдаться беспамятству. Он чувствовал всё те же мягкие прикосновения. Неопытные руки мягко касались лба, оценивая жар, и вытирали пот с его тела, меняли повязки и ощупывали раны, вливали в рот кровь медленно, по капле. И был голос, знакомый до боли, но другой. Дашков слышал его, но не мог ни разобрать сказанного, ни узнать говорящего. Голос часто уходил, но всегда возвращался: иногда с другим Голосом, более спокойным, более старым, но чаще один. Голос много говорил, часто одëргивая себя в эмоциональные моменты, боясь потревожить, навредить, и часто замолкал, но его присутствие выдавали шорохи и задумчивый шёпот. Слов Дашков всё ещё не мог разобрать.

***

Юсупов был в ужасе: он совершенно не умел обращаться с больными и прежде брезговал даже подходить к таковым, но оставить тяжело раненного Дашкова умирать не мог, как объяснял себе Юсупов, просто потому что больше у него никого не осталось: слуги были убиты, а относительно близких людей и вовсе не было, что уж говорить о друзьях. Дашков ни под одну из категорий не подходил. Исполнительный подопечный, разделяющий идеи князя и преданный ему всем сердцем, был Феликсу отчасти дорог: слишком уж удобным он был. С ним Юсупов мог на время забыться в приятной беседе, отвлечься от интриг и расслабиться, чувствуя себя в безопасности. Дашков со своим восхищëнным блеском в глазах был забавным. Было бы досадно его потерять. Юсупов понимал: одной крови здесь недостаточно, да и её запасы подходили к концу. Что-то подсказывало: не стоит посвящать кого попало в то, что Дашков жив, поэтому Юсупов обратился за помощью к вампиру, который на протяжении долгих лет заботился о Выкормыше. Свешников, конечно, недолюбливал графа, но учитывая участившиеся нападения на вампиров, дал несколько полезных советов. Юсупов теперь был осторожнее, не рисковал доверять сомнительным знакомым, поэтому забота о Дашкове легла на плечи князя. Разместив графа в самой дальней спальне дворца, куда прежние слуги наведывались раз в месяц для лёгкой уборки, Феликс проводил там бóльшую часть своего времени, даже организовал в углу комнаты некое подобие кабинета, и в моменты задумчивости его взгляд часто возвращался к безэмоциональному лицу графа. Юсупов сначала старался не тревожить Дашкова понапрасну, лишь кормил и пытался менять повязки. Если рана на шее постепенно затягивалась, оставляя после себя уродливый красный шрам, — интересно, станет ли Дашков скрывать его под платками? — то ожог на груди совершенно не заживал, продолжая кровоточить и гноиться, что изрядно беспокоило князя. К тому же, скорее всего, у Дашкова были сломаны ребра и повреждены лёгкие, но кровь должна была исправить положение спустя пару дней. В какой-то момент Феликса начала гнести тишина, нарушаемая лишь хриплым поверхностным дыханием Дашкова, и князь начал говорить. Злился на Распутина и строил планы мести, размышлял о прошедшем дне и озвучивал любые мысли, пришедшие в голову, даже самые незначительные: подслушивать было некому, а Дашкову он доверял, хотя и не был уверен, слышит ли тот его тирады. Спустя несколько дней жар спал, Дашков стал дышать глубже, увереннее, но по-прежнему не приходил в себя. Юсупов всё так же кормил графа, тратя на него значительную часть своих запасов, несмотря на то что новую кровь достать будет сложно, менял повязки, наловчившись, и всё так же не мог объяснить себе собственное поведение. Он даже не курил в одном помещении с Дашковым, чтобы не препятствовать выздоровлению, и на время, на время отказался от кокаина: скука больше не была его главной проблемой.