Я буду там, где ты

Им не дозволено прощаться в аэропорту как всем влюблённым. Не дозволено появляться вместе на людях. Не дозволено быть обычными. Но они справятся. И эти обещания остаются на их влажных губах от нежных поцелуев в темноте раннего утра номера люкс. Забирая с собой чувство настоящего и реального, пропитывая себя всем тем, что чувствуют только рядом друг с другом, они расстаются и пока не знают насколько, но уже очень ждут. Этот момент Кенма вспоминает очень часто, вспоминает те дни, вспоминает, сколько сил и веры у него было, смотря на темный и пустой коридор их маленького убежища сейчас. Сегодня снова не придёт, Куроо обещает завтра, но это Кенма слышит не в первый раз. Он вообще все время живет этим завтра. Раньше было проще: он говорил «ладно, конечно» и ждал ещё сильней следующего дня; и даже если он не наступал, чувства только обострялись и, когда встреча и воссоединение наступали, он чувствовал себя цельным, чувствовал важность и наслаждался этим, хоть и всего ничего, но как мало нужно оголодавшей душе. Но частота вырабатывает привычку. Привычку одиночества, привычку не сбывшихся ожиданий, привычку нахождения рядом по решению кого-то. Это все вытесняет из вашей жизни счастье, лёгкость и простоту, в чем так нуждался Кенма, и вся эта жизнь вырастила в нем обиду. Кенма злится на себя. Да, не на Куроо, нет. Он знает, что сам так решил, предложил и даже настоял. Он знает, что сам все переоценил и себя тоже. Знает, что нужно ждать, и не может. Не может чувствовать, когда зубы стачивает от невыносимого желания выплеснуть все, что делает больно у него внутри, но он стискивает их и молчит. Но оно никуда не девается, и даже сейчас Кенма пытается поверить, что скоро все станет лучше. Не становится. Куроо приходит и снова при параде. Раньше он старался приехать домой — так счастливо они называли это место вначале, чтобы быть именно тем Куроо, что нужен Кенме. Мягкий, простой, уютный, тихий, его. Но со временем на их пороге все чаще стал заявляться другой человек. Понимание — вот чем научился пользоваться Кенма, ранее крайне редко используя его к людям, нет, он очень тактичный человек, но он не стремился лезть со своими проблемами к людям и их проблемы он тоже знать не хотел. Но человек, оказавшийся на его пороге, нуждался в этом, а Кенма нуждался в нем, и он научился. Он говорил: «Ничего, Куроо, сходи в душ тут; ничего, ложись спать; ничего, поговори по телефону, конечно». На это все уходило прилично времени, что они считали по минутам, но он пытался понять и принять их обстоятельства. Но чёртово постоянство и цикличность выбивали почву из-под его ног. Все чаще Куроо был в образе и навеселе, все чаще их время сокращалось, все чаще тем для разговора не находилось, все чаще Куроо засыпал раньше, а Кенма не мог уснуть. Все чаще мысль не дергать Куроо для вот этого всего начала посещать голову Кенмы. Он будто привязал его к себе мнимыми обязательствами, заставил его поверить, а теперь у самого этой веры нет. Кенма очень любит Куроо. Да, он познал, понял и принял это чувство, впустил его в себя и оно никуда не денется, но все омрачается, заваливается этим мусором, а он не знает как его разгрести. Ему больно от этого, больно смотреть на них таких. Смотреть на его счастье на экране, а до дома Куроо его все чаще не доносит. Кенма понимает, кто его встречает: все чаще молчание, отстранение и холод. Но он не может расслабиться теперь, не может отпустить себя и наслаждаться, когда все под счёт, когда это становится каким-то ненастоящим и на экране Куроо выглядит более живым. Да, там, без него. Он знает, что нужно поговорить, и пару раз пытался, но все время это выглядит как обвинение. Но как сказать иначе, что все, что теперь происходит, ему не нравится? Все это заставляет его становиться другим, он не хочет этого, но не знает как все изменить и в ответ он тоже слышит упреки. — Это я виноват, Кенма?! — нервно озвучивает Куроо, скидывая с себя кофту. — Нет, я не об этом, — спокойно отвечает младший, но недовольство читается на его лице. Он сидит на диване отстраненно, укутанный в плед, как в каком-то убежище. — А о чем? Я мчусь в соседний город, в дикую глушь, чтобы провести с тобой хоть полночи, но все же! И я плохой? — Куроо повышает голос, хоть и старается контролировать ситуацию, но обида вырывается, ведь он тут, а радости от своего присутствия он не видит. — Я не говорил, что ты плохой, я говорю, что можно приехать раньше, можно присутствовать там для галочки, можно пофоткаться и уехать… — Кенма говорит более эмоционально, ведь ждет не первый час, а он снова опаздывает и снова расслаблен другим способом… — и не пить, — добавляет он. — Я выпил пару бокалов, и было много важных людей, меня задергали и счёт времени…я… Тецуро не спеша поворачивается, не успевая договорить, и теряет мысль, потому что глазах напротив он видит боль. — А я важный? — вырывается дрожащим голосом у младшего. — Кенма… — с сожалением произносит брюнет. Он всматривается в лицо, на котором сдерживают слезы. Для него это сильнейшая боль видеть его таким, но у него не получается найти этот баланс, который бы ему не вредил. И разговор-то у них не первый и как же тяжело начинать все с начала. — Что, Тецу?! — с надрывом говорит он, нервно смахивая влагу. — Я важный? Ммм? — он даёт волю обиде, повышая голос. Он выбирается из своего укрытия, чтобы быть ближе к Куроо и видеть его глаза, что теперь он прячет. — Я знаю, что неидеальный, я знаю, что сам тебя втянул в это, я знаю, что выдвигаю тебе требования, но чужие… чужие требования ты выполняешь… А мои? — голос дрожит обидой, и он не хочет его винить, но тормоза спущены, молчать не выходит. Зато Куроо ничего не отвечает. — На мои не остаётся времени и сил… знаю, я слышал это, — добавляет Кенма. — Но как? Скажи мне! Как я должен это переваривать раз за разом, сидя тут, ожидая тебя? — лицо искажено неприятной гримасой, а на губах видна мелкая дрожь. — Я делаю все, что могу, ты же знаешь… — с тяжестью произносит брюнет. — Раньше ты делал больше, Куроо, — отвечает младший, выбираясь из одеяла и ища другую локацию, потому что стыдно быть таким. — Дел стало много… да постой же… — добавляет Тецуро уходящему, не успевая остановить. Брюнет приподнимается, следуя в ту же сторону, чтобы успокоить. Кенма сидит в их спальне спиной к нему. Он закрывается от него снова. Куроо знает, как тяжело ему все это озвучивать, но и сам мало рад таким обстоятельствам. Он хочет получать от их встреч счастье и их настоящее и сокровенное, а выходит то, что выходит. Ему тоже трудно и обидно. — Ты же знаешь, как это работает. Меня не спрашивают о нагрузке. — Возможно, но интереса у тебя к дополнительным делам стало тоже больше. Когда ты писал новые тексты в последний раз? — чуть спокойнее говорит он, но претензии все же не кончаются. —Ты превращаешься просто в ходячую рекламу, которую просто все хотят. Где творчество, Куроо? — Это не ко мне вопрос, — недовольно отвечает тот. — А к кому? В начале нашего знакомства я получил аж три личных трека, а что теперь? Нет вдохновения? — саркастично посмеивается Кенма с намеком о себе. — Это не так… — понимая, это опровергает брюнет. — А что так? — Кенме надоедает, что открывает душу только он, а Куроо просто сглаживает обстоятельства. Младший взрывается. — Что у нас вообще так?! Меня не покидает ощущение, что ты едешь сюда только потому, что должен, а не потому, что хочешь! — Я хочу! — Чего? Чего ты хочешь? Не ври, что все, что происходит, это то, чего ты хочешь! — … — Куроо смотрит в измученное лицо и не может ответить. Кенма отворачивается и снова видит его спину, и может вздохнуть, потому что смотреть в его глаза и видеть там сожаление — ещё хуже. — Я не знаю, что делать, я правда не знаю, — шепчет Кенма. — Я люблю тебя, Куроо, но я не хочу тебя обременять, не хочу быть обузой, не хочу быть для галочки, только потому что мы так договорились. Я не хочу попросту тратить твои силы и свои эмоции. Я знаю, что мы мечтали о другом… Я не справляюсь, Куроо. Режим доказать что-то друг другу отпадает сам; он не должен страдать из-за него, он не должен думать так, он должен быть любимым и чувствовать это. Он должен справиться. — Не надо, котенок… не говори так. Ты не обуза. Ты самый лучший на свете, — Куроо падает к его ногам, целует руки, обнимая худые ноги как можно крепче. — Я наслаждаюсь каждой минутой с тобой, — брюнет поднимает его ладони, утыкаясь в них, впитывая их мягкость и прохладу. — Это я виноват, что уменьшаю это время. Я виноват. Прости меня, Кенма. Я постараюсь все исправить. Правда, — он утыкается в его ноги, ища прощения, и, когда тонкие пальцы касаются его волос, он снова может дышать. — Я знаю, что заигрываюсь немного, просто я чувствую себя очень счастливым, у меня все есть. Меня ждут дома и я занимаюсь любимым делом, — как чистосердечное добавляет старший. — Я не хочу, чтобы это было просто привычкой, Куроо, понимаешь? — Кенма укладывает свою голову на его, и это кажется самым лучшем временем на земле, когда можно быть настолько близко. — Понимаю, прости ещё раз, — шепчет Куроо, целуя его руки. — Мне очень тебя не хватает, — все ещё с дрожью в голосе говорит младший. — И мне тебя. Я очень сильно тебя люблю, Кенма. — И я тебя, Куроо. И это правда. И они любят, но их любовь живет по соседству с разочарованием, с нереализованными желаниями и обещаниями. Каждый любит, но, выходя за порог, они погружаются в свои непозитивные мысли. « А что дальше?», « Как все изменить?» Куроо знает, что не приносит много радости, он знает, что не может быть идеальным парнем, знает, что увлекается своей профессией, зная, что дома тот, кто ему нужен. Раньше он был озабочен этой мыслью: он видел все ненастоящее вокруг себя и разочаровывался, потому что все время хотел найти там что-то стоящее, но теперь он перестал искать, зная, что уже нашёл, но не заметил, как это все поглотило его. Вся его лёгкость стала всем на руку, он стал разговорчивее, много уступал и получал все плюсы профессии, не ища в этом подтекст. Это сыграло с ним злую шутку. Куроо стал все это замечать даже не сам, а только когда увидел усталость в любимых глазах. Он думал, что все в порядке, думал о себе, ведь Кенма настаивал на творчестве, все, что было связано с ним, было приоритетом, он ждал его, любил его, говорил, что все нормально, что он справится. И певец совсем расслабился, полагая, что все действительно нормально в их ситуации. И Куроо пытался контролировать время, как и обещал не раз, держался, но обстоятельства вставляли палки в колёса. Он перегружался физически и морально и в моменты корпоративных мероприятий отпускал себя, считая что на чуть-чуть. Но их было слишком много. Каждый раз, оттягивая момент этого очередного чуть-чуть, Кенма не выдержал. Он снова все это увидел и решился на то, что снилось ему в самых жутких снах, где он просыпался в холодном поту, потому что это было страшно, но он понимал, что разумно. Их амбиции были завышены, их желания не имеют реализации сейчас, они только портят то светлое, что есть у них, и это нужно сохранить, отмыть от этого, пусть все, что им мешает, пройдет, а потом, быть может, они справятся, по-настоящему будут счастливы. Он не хочет поступать эгоистично, но они испробовали все. Лишить творческой деятельности Тецуро он не может: это его жизнь, он ни за что не поставит ему такие условия; лучше уйдёт сам. Кенма и подумать не мог, что он окажется таким падким на его внимание, что окажется таким зависимым от его касаний; он и подумать не мог, что его будет трясти от наблюдений за ним на экране в толпе чужих людей, чужих прикосновений. Он боролся с собой сколько мог, сколько хватало сил выбивать всю злость в подушку и улыбаться потом при встрече с ним. Не знает, сколько было разбито им посуды от переполненных эмоций, с которыми справляться нужно было самому, а потом ранним утром любить его, цепляясь за эти минуты, ненавидя все последующие без него. И в последнее время все обострилось до предела; Кенме все сложнее получить радость от их коротких встреч. Он так по-детски их ждёт, но обида от всех этих переносов подобралась слишком близко. Она душит его. Он чувствует себя капризным ребёнком, у которого забирают самое дорогое. Внутри него истерики и удары по двери, а в реальности скомканное прощание и неконтролируемое время после ее закрытия. Парень сидит под ней часами, не зная, когда снова она будет открыта. И эти мысли сводят его с ума. Кенма смотрит на Куроо в каком-то из сценических образов, в макияже, с укладкой и в дорогом костюме, что он даже не снял. Он спит, потому что снова вечеринка, снова алкоголь и снова их время упущено, оно снова только формальность. Кенма всем сердцем верит, что делает правильно, он очень надеется, что не совершает ошибку, но, смотря на них, убеждается, что все правильно, просто не сейчас, они будут счастливы, просто не сейчас. — Куроо… — со всей нежностью касаясь его плеча, Кенма теребит спящего, называя его имя. — Ммм… — Куроо. — Что? — на автомате получается ответ, но он даже не открывает глаз. — Я ухожу… — произносит Кенма, не веря сам себе. — Ммм… — Я ухожу, Куроо. В ответ тишина, Кенма знает, что сейчас это бесполезно, это он так, озвучил для себя, чтобы снова не передумать. Он кладёт ключи на тумбочку и уходит, оставляя Куроо жить жизнью, где ему нет места. Кенма не будет держать его, Куроо не будет ему ничего должен, он просто будет работать. Так будет легче и так будет лучше для них двоих. *** Телефон Тецуро разрывается, его дезориентация в пространстве и головная боль добавляют остроты ощущения. Певец не чувствовал себя так давно; в такие подъемы его встречал стакан воды с таблеткой и мягкие касания его головы. Он был окутан заботой, когда находился тут, но сегодня их кровать пуста, воды нет, а телефон, не прекращая, звонит. — Да, — чуть нервно с усталостью в голосе отвечает брюнет хриплым голосом. — Ты где, Куроо! — орут ему в трубку. — Дома я, что такое? — где он уже понял, поэтому отвечает быстро, а в чем дело, так и не понимает. — Ты время видел?! — Чеееееерт! — Кеееенма… — тянет Куроо, ища своего котёнка, без которого утро не утро, особенно такое. — Кенма, ты где? Но ответа нет. Куроо приподнимается, оглядывая кровать. Обращает внимание на ключи на тумбочке и, улыбаясь своим мыслям, думает: «Опять забыл…». Без тапочек, которых нет возле кровати, плетётся в ванну. Но, умывшись, беря свою щетку из стакана, он не обнаруживает щетку Кенмы, и улыбка сползает с его лица. Куроо, бросая все, перемещается на кухню и ищет его кружку. Ее тоже нет. Удары сердца отдаются в ушах, закладывая их, сознание начинает просветляться и его ноги подкашиваются. Чуть не промазав мимо стула, он все же валится на твёрдую поверхность, складывая страшные пазлы, хватаясь за голову. Он его не разбудил, нет его вещей и ключи он не забыл, он их оставил. — Только не это… — говорит брюнет вслух. Кенма ушёл. Куроо бежит обратно в ванную. Его тошнит. У него кружится голова и снова спутанное сознание. Падая на холодный кафель, он пытается осознать реальность ситуации и не верит. Этого не может быть. Кенма же говорил, что любит его, и он любит его, просто это все… это все сложно. — Ааааа! Да черт возьми! — Куроо бьет ни в чем не повинную стиральную машину, потому-то эмоций слишком много. — Что делать? Что мне делать? Что, что? — Куроо спрашивает сам у себя, теряя контроль. Они столько пережили, да, ругались, но мирились же, он же все равно приходил, хоть и с опозданиями, и он ждал его всегда и говорил, что любит… любит. — Телефон, — вспоминает Куроо, возвращаясь в спальню на его поиски. — Нужно позвонить ему… вдруг это просто недоразумение и он сейчас вернётся, — снова говорит это вслух брюнет и даже не замечает этого. Но его звонки скидывают раз за разом. Ему снова звонит менеджер, но теперь он скидывает их, он не хочет занимать линию, вдруг он все же перезвонит. Куроо пялится в экран порядка десяти минут, хотя для него время остановилось, его не существует, ничего не существует. Он был готов поверить во что угодно, но только не в это. И ему все же приходит голосовое с долгожданного номера. Куроо снова может вдохнуть, но дышать все равно тяжело. Брюнет делает громкость на максимум и нажимает плей. Прости меня. Прости, что не лично и даже не по телефону, да, я трус. Но у меня не хватит сил, я слишком сильно тебя люблю. Ведь ты уговоришь, потому что, когда ты рядом, я не могу иначе, я уступлю, но все начнется сначала, мы знаем. Мы проходили это. И у нас не получается, — он вбирает побольше воздуха в легкие, чтобы успокоиться, чтобы привести мысли в норму, но не получается, потому что слишком много чувств. — Я переполнен гневом, Куроо, я ненавижу такого себя, не хочу быть таким, не хочу, чтобы ты видел меня таким, — снова пауза, потому что голос не слушается, сердце тоже, потому что колотится как ненормальное от всей сложившейся ситуации. — Прости, что заставил поверить, я правда думал, что справлюсь, что будет легче, но это невыносимо, Тецу… — голос срывается при упоминании его имени, а у Куроо будто останавливается сердце. — Я не могу так, я не могу быть сильным, когда тебя нет, а тебя нет слишком часто. Я оказался слабее, прости меня, — он снова сглатывает ком в горле и, шмыгнув носом, продолжает: — Это я все испортил, я не смог. А ты, Куроо, ты самый лучший на свете, но, пока мы живем определенными условиями, я думаю, нам нужна пауза, — он договаривает еле слышно, словно каждый звук режет его горло. Кенма действительно немного молчит и слышен звук проезжающих автомобилей. Но дрожащий голос снова начинает говорить, и пауза на самом деле не помогает. — Я…я испытываю невыносимую боль с каждым твоим уходом, я не могу спать сутками после сливов разной инфы, я завидую всем тем людям, Тецу! Представляешь? Я хочу тебя себе полностью, вот она правда, я эгоист. Я пытался скрыть это, пытался стать хорошим, добившись хорошей жизни для тебя, и все совмещать, хотел твоего творчества и хочу до сих пор, но я не знал, что не смогу с ним тягаться. Ты и твои желания остаются моим приоритетом, я не хочу быть тем, кто заберёт это у тебя, поэтому лучше уйти мне. Только не возвращай все назад, не получится, Куроо, никакие совместные выходные не помогут, за ними снова будет пустота, а мне нужно больше. Я подсел на тебя, Тецу… и меня нужно изолировать, пока я еще не наломал дров. Говорю как наркоман хахх, но я правда не могу, — он даже немного посмеивается, но отчаяние в голосе никуда не девается. — Я не хочу устраивать постоянные скандалы, не хочу вываливать все это на тебя. И я не хочу, чтобы ты выбирал, я сделал этот выбор. Ииии… Ты только не делай глупости, пожалуйста, не впадай в отчаяние, не устраивай скандалы, ладно? Мы обещали, что не создадим проблем. Пусть хоть тут обещание сдержится, ведь мое тебе я не сдержал. Я очень сожалею, что не смог. Ещё раз прости. И знаешь, мы и так редко виделись, представь, что я уехал в командировку там или ещё чего, а ты просто продолжай жить и заниматься делами. Ладно? Я очень люблю тебя, Тецуро, и, пожалуйста, прости меня, но я верю, так будет лучше и ты справишься. — Нет. Я не верю. Он не мог уйти. Кенма обещал быть со мной. Обещал ждать. Он говорил, что ничего страшного, что он справится, что он… — и тут Куроо понимает всю иронию, и истерический смех вырывается из него. Со всеми неудобствами и лишениями пришлось сталкиваться действительно только Кенме. Младший переступал через себя на протяжении почти года, он был идеальным, насколько это было возможно в том бардаке, в котором был вынужден быть из-за Куроо. И испытывал все это? А чего лишился Куроо? Ничего. Он только приобрёл. Певец просто был счастлив и в этом счастье забыл, что оно даётся ему чужими силами и болью. Как он мог так спокойно к этому относиться? Как он мог забыть все то, что и сам когда-то говорил, чего сам совсем недавно боялся. Но Тецуро привык верить ему и только ему. Он правда думал ерунда, он же был рядом и им было хорошо. Куроо было хорошо. Черт. Черт. Черт. Кенма говорил, что они стали видеться крайне редко, что это будет несложно жить дальше, но Куроо не знает, как даже подняться. Как выйти на улицу, как говорить с людьми, как улыбаться. Как жить без отсчета дней до их встречи. Да в последнее время все действительно было сложнее, он видел, но давал пространство, наивно полагая, что давить хуже. А надо было хватать в охапку, чтобы точно знал, что нужен. Боже, а эти тусовки. Куроо знал, что Кенме не нравится, и он шёл на них с неохотой, но он жутко уставал и спиртное немного помогало, расслабляло тело и мозг; и он ехал домой, чтобы расслабиться окончательно, быть любимым, но почти всегда опаздывал. А организм не железный и все чаще он приходил и засыпал; у них было совсем немного времени утром и Куроо впитывал его, наслаждался им, стараясь не думать о том, что этого крайне мало. Он видел, что Кенма напряжен, они озвучивали претензии не раз, но он правда старался делать, как он просил, но его жизнью распоряжаются другие люди. Чёртовы правила. Шокированный парень все ещё пытается сглотнуть ком в горле и унять бешено стучащее сердце. Пытается понять цельность себя, но выходит с трудом. Тело не слушается, мозг не хочет воспринимать информацию, сердце… он не чувствует. Куроо без него ничего чувствует. Даже не находясь с ним рядом, он всегда знал, что он есть, это успокаивало, делало сильнее. Он не сможет без него. Кенма переоценивает его и недооценивает себя. Но он не будет отчаиваться, как Кенма и просил, он сможет подняться, он сможет вернуть, теперь его очередь все взять на себя. Куроо слишком расслабился, он больше себе такого не позволит, не позволит любимому страдать ради его блага. Это не благо, когда так. Брюнет отказался бы от всего, он хотел этого ещё тогда, но подводные камни не дали этому осуществиться, да и Кенма так настаивал, он так сильно поверил ему, что это реально жить так, что он принял и заигрался в это счастье. Чувствуя эйфорию у себя внутри, думал, что у него то же самое. Но если бы он только сказал ему уйти, он бы ушёл без раздумий. В последнее время он действительно меньше занимался творчеством и все больше пиаром и продажами. Два его последних трека даже написаны не им, но это нормально, главное, что все хорошо покупается. Тут нет никому до этого дело. Только Кенме не все равно. Но он никогда, никогда не скажет бросить все это. Поэтому и мучился так долго, а теперь решил совсем уйти, чтобы не мешать. Вот глупый. Куроо ничего в жизни не надо так сильно, как быть с ним. Певец принимает это решение сам. Это его желание, хоть и запоздалое, он чертовски благодарен ему за все это время, что он ему дал, что был с ним, сколько смог стерпеть. Теперь Куроо без капли сожаления хочет отдать всего себя ему и только ему. Уход никогда не лишит его настоящего творчества, он всегда сможет писать и петь и у него всегда будет зритель, хоть и один. Куроо собирается с силами и заставляет себя встать и принять душ, собраться и выйти. Он набирает менеджера, выслушивая кучу ругани, и говорит очень важное для себя: — Организуй мне встречу с Мамору в самое ближайшее время, — испуганный голос собеседника уточняет детали. — Да, это срочно.