Таинственный незнакомец

Эмиль не знает, что ему делать сейчас в такой до непривычности странной, никогда не бывшей на его пороге — ситуации. Ситуация — в которой и бежать, и идти до конца — равно убийству. Как в фильмах и боевиках с множеством огнестрельных орудий, направленных прямо на тебя. Секунда — выстрел. Но если приблизиться к реальности, то тут лишь один вариант самый нормальный — застыть, хоть есть гарантия на спасение. Ну, помимо вполне обоснованного, объяснимого страха — хочется заорать и покрыть всех всеми матерными словами, которые только существуют на сегодняшний день. С какой стати он должен сейчас сидеть смирно и прямо перед недавно встретившимся ему незнакомцем — так гордо сидящим сейчас напротив, будто сделав что-то эдакое, из-за чего и довольный как чеширский кот? Вообще-то это место Сударя, так-то. Ну ладно, его все равно пока ещё нет. Есть только вопросы поважнее и не менее важные. Во-первых — откуда он взялся, черт возьми? Во вторых — чё, ему, блять, от него нужно? И в-третьих — кто-то объяснит вообще, что в конце концов происходит прямо сейчас? Три самых главных вопроса. Почему он сейчас невозмутимо и спокойно сидит перед ним, согнутые локти поставив на твердую поверхность стола, на скрещенные пальцы обоих рук поставив свой острый подбородок, и теперь восхваляется над ним? Его это ситуация очень так даже смешит, судя по его полной расслабленности, в отличие от напряжённых мышц Иманова, не знающего куда себя деть — усмехается, довольно лыбится, как из рекламы Сolgate Тotal, постоянно попадающейся на глаза. Стереть хочется до невыносимости. А вот Эмилю только рядом взрывчатки не хватает, или бомбы какой-нибудь, чтоб прям — полный ба-бах произошел. Не выдержал тот — начал тихонько смеяться, опуская голову чуть вниз, разъединяя скрещенные пальцы рук. – Вот что ты ржешь, а?! — не вытерпел Эмиль, помолчав — казалось, прошло больше часа, прежде чем его возмутил неудержимый смех собеседника. – Да забавный ты, Эмиль, — отвечает мужчина, принимая недавнюю позу, теперь свою голову наклоняя немного вправо. Глядит своими глазами серыми, а ему деваться некуда, да взгляд не отвести. Да и тем более не хочется, наоборот, глядеть кто первый не уведет свой взгляд, проигрывая в этой битве. Проигран бой — но не война, как говорится. – Эмиль? Откуда ты знаешь мое имя? — хмурится молодой человек, не припоминая, а точнее, точно помня ту первую встречу, где они не представлялись друг другу, сохранив анонимность друг перед другом. Он, что, сталкером работает и в ФСБ подрабатывает? Не хватало ещё, чтобы он наемным убийцей идёт по заказу влиятельных богачей. Эмиль вообще на его фоне плакать должен. Он может сказать о своей кандидатуре из всего этого — лишь то, что он второкурсник, страдающий от философии и подрабатывающий официантом по средам, четвергам и пятницам. А сегодня вторник уже, завтра опять придется идти на «любимую» работу, благодаря которой не сдох из-за голода и холода. Ну, родители у него молодцы — квартиру купили в столице, да и высылают деньги такие немалые, что вещи себе позволить можно — но Эмилька не будет на плечах родительских сидеть до старости лет. Друг у него стример — как вам такая дополнительная информация? Сойдёт? – Это было не сложно. — Опять довольный какой. – Вот теперь я еще больше не понимаю? — то ли отвечает, то ли спрашивает, разглядывая теперь подножку кофейного стола, на кроссовки свои засматриваясь вместо достаточно привлекательного лица. Наш девиз такой отличный — ничего не понимать, клювом клевать, через заборы скакать. С Импровизацией не сходится на ходу, но в целом это правда — Иманов не может понять весь смысл. Все странности и в тот же момент загадочность этого мужчины с красивыми серыми глазами. Он и не ошибается, он и не отказывается от своих внезапно появляющихся в голове разнообразных мыслей. Мужчину природа не обделила вниманием и поистине великолепной красотой. С того вечера практически ничего не изменилось. Иманов хоть и не видел его лица, его одежду, но и не полностью тупой, чтобы не понять, что мужчина любит темный цвет в одежде, и не такой уж слепой — чтобы видеть в тени ничего. Помнит пальто, оно и сейчас на нем надето. Элегантно. Помимо этого, под пальто виднеется черная водолазка с горловиной, оно и понятно — на улице хоть и солнышко светит, все равно мерзляк — на шее надето золотистое объемное украшение, сделанное в виде цепи из проволоки. Опустил взгляд вниз, под стол, замечая черные ботинки с шнурками, сейчас в бантике, и такого же цвета брюки. Не джинсы, как у Эмиля. Брюки. Молодой, не скажешь, что где-то ближе к тридцати пяти или сорока. Больше походит на двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь. И внешность. Короткие каштановые волосы, заметные круглые ямочки на щеках. Чуть засеченная левая бровь и немного щетинистый подбородок. Очки с тонкой оправой. Самое главное на фоне всего — серые глаза, так глубоко пронизывающие, будто в самую душу стреляют, заходят, высматривают все. Все эмоции замечают, изменения. Они захватывающи. – А ты читал мой вчерашний ответ с поговоркой? — спрашивает на непонимание парня мужчина. Тот так же непонимающее поднимает свои карие глаза навстречу серым, поджимая губы. А потом как доходит. Так подстреливает. – Ты?! Это был ты? — Аж подскакивает с места, неверяще смотря, опуская на бедра вспотевшие от нервозности и волнения ладони, обратно садясь, сжимая ткань джинсов. Не может быть. Просто не может быть. Судьба так благосклонна. У Эмиля она такая везучая именно в те моменты, куда лезть не надо и не стоит категорически, а вот невезучая тогда, когда кареглазый очень сильно в ней нуждается. Вот и сейчас так. Только между этим — неизвестно кого больше. – Неужели ты не понял? Конечно, блять, он же вундеркинд, чтоб с первых секунд понять! – Нет, конечно же, — Эмиль скрещивает руки у себя на груди, а правую ногу закидывает на левую. Все волнение и тревожность куда-то ушли, куда и ушло уважение с манерой. –Как бы я смог понять, скажи? — Выгибает с интересом бровь. – Все возможно, — уклончиво отвечает сероглазый, повторяя сделанные минутой ранее действия Эмиля, только руки закидывая назад, на спинку дивана. – И я очень поражён твоей реакцией, ты что, не рад меня видеть? Этот вопрос застал Эмиля врасплох. Глаза полезли на лоб и расширились в два раза. – Эм… К чему ты это задал? — Он все равно не против, чтобы Иманов обращался к нему на ты, а не на вы. Куда уж спрашивать, с первого разговора это не смутило обоих. – Просто так смотришь. Как Бэмби из мультика. Смотрел? Ба-бах. У Эмиля сейчас в голове пусто, и играет только обезьянка на звенящих золотистых инструментах, со своими большими глазами, больше похожими на косоглазие. Возможно, сухие ветки кустика где-то летают посреди безлюдной пустыни. Его только что сравнили с персонажем из детского мультика! – Какой, нахуй, Бэмби, ты в своем уме?! — в повышенном тоне проговорил Эмиль. Хорошо еще, что в такое время дня в кафе людей не слишком много, чтобы у их перпалки появились свидетели. Половина находилась в других углах кафе, кто-то приходил лишь за свежим, сделанным в скором времени кофе, забирая его с собой, после уходя также незаметно и быстро, глазом не успеешь моргнуть. Ну и причем Эмиль даже со всем недоразумением — не ведёт себя слишком громко. Хоть на этом спасибо. Своей выдержке и терпению. Без них бы — уже бросил все, да домой обратно пошел. – У него, кстати, тоже были темные карие глазки, — продолжает свою реплику сероглазый, и не думая об отступлении. У Эмиля скоро такими темпами — глаз один начнет дёргаться. Надо вернуться к основе, откуда все пошло. – Я не Бэмби. А на твой вопрос есть вполне разумный ответ — не в том дело, что я рад, а в том, что я не был готов к такому исходу. — Иманов вытянул указательный палец вперед. Ещё бы очки, как у этого сидящего напротив, и белый медицинский халат. Только из всего перечисленного у него есть лишь умное хлебало с выражением — а-ля «я круче всех». Мужчина молчит, наблюдая неотрывно и с интересом за второкурсником. У последнего несправедливость откуда ни возьмись взыграла — почему он знает его имя, а сам парень ещё нет? Но от этого спасла пришедшая с бордовым подносом в руках официантка, с заказом, который кареглазый попросил. Девушка своими женскими тонкими руками — повторяет вчерашние, возможно выученные движения — аккуратно ставит поднос на центр стола, так же с осторожностью ставя напротив Эмиля его заказной зелёный чай в белой небольшой чашечке, а рядом такое же пирожное. Точь-в-точь. Анастасия любезно и доброжелательно улыбается собеседнику Эмиля с подносом в руках, прижимая к себе поближе. Кивает на лежащее около острого угла столика меню. – Вы что нибудь желаете заказать? – Да, будьте добры. Можно, пожалуйста, черный кофе? — Мужчина даже не притрагивается к меню, не смотрит на предложенные варианты. Только говорит и улыбается своей очаровательной улыбкой. На фоне кажется, будто даже заигрывает такими действиями. – Конечно. Без сахара и молока? – Как вы угадали. — Не спрашивает, утверждает устойчиво, серыми глазами глядя на женское лицо. Эмиль закатывает глаза и фыркает на этот беспредел. Ещё не хватало ревновать этого черта. Благодарен, что сама рабочая не повторяет за ним — лишь вежливо ещё раз кивает и отклоняется. – Я не собираюсь с тобой сидеть. Скоро друг будет уже здесь, — качает головой Иманов, предусмотрительно притягивая зелёный чай ближе к губам, легонько делая первый глоток — не сильно горячий, в самый раз. – А я не собирался. С собой возьму, — хмыкает сероглазый, до сих пор сидя в той же позе, не убирая руки со спинки. Делает всё так расчётливо и прагматично одновременно. У него действительно, что ли, ничего не затекает, раз он не подаёт признаки лёгкой боли? Если да, то можно Эмилю поучиться у него, походить на занятия. Мазь не очень-то и помогает от боли в пояснице, после бесчисленных перечитываний и выученных конспектов, разборки билетов. В горле постоянно першит, пить хочется от сухости, язык заплетается после такого каждый раз. И все это повторится ещё раз и снова в вечер и ночь четверга — ведь совершенно забудутся «слова здоровый хороший сон и его значение, использовать на практике». Вдобавок у Эмиля ещё осталось детское любопытство к имени мужчины. Он ещё остаётся перед парнем анонимом, тогда как сам Иманов потерял этот статус. У этого демона-беса присутствуют какие-то таинственные и мистические способности? Все знает. Хренов партизан — все знает и молчит. – Как тебя зовут? — Может, получится? Или что, имя уже незаконно узнавать? А, нет. – Вот, держите. Анастасия теперь невпопад появляется бегло и проворно перед их его столиком у окна, через которое лучи сегодняшнего блестящего солнышка падают на поверхность стола и сиденья, маленько попадая на пол заведения. Все так же — аккуратно, неспешно, точно. И так же бегло и проворно смывается с поля зрения. – Так как тебя зовут-то? — Эмиль после ухода официантки напрочь забывает и о чае, и опять любимое пирожное нетронутое. С нажимом намекает на недавно заданный им вопрос. Те самые яркие лучи, падающие сквозь отражение, задерживаются своей ослепительностью на мужском лице напротив, падая на губы, подбородок, на часть левой щеки. Ещё немного на темное пальто. После на пальцы, держащие нынче бумажный стаканчик с душистыми зёрнами внутри. Красиво. Красиво смотреть — как те самые длинные пальцы, похожие на его собственные — несмело, дипломатично открывают затенённую крышку, после чего незнакомец опасливо прижимается губами, и это в то же время слишком утонченно и изящно. «Только попробуй сейчас отделаться», — мелькает безотлагательно в голове парня, пока он смотрит на мужчину — как на самый драгоценный алмаз, на само волшебство и прочее. Карими глазами отражая свет с малюсенькими светлыми бликами. – Узнаешь в пятницу. Подмигивает, улыбаясь ярко и широко, но не для флирта и не заигрывая перед объектом интереса и интриги — а просто, по-доброму и душевно, что в сердце что-то начинает действовать, увеличивая свой немедленно ставший стремительно быстрым ритм. Закрывает также крышку с негромким щелчком, что значит, она прочно прикреплена. Оставляет деньги за собой для кофе, чтобы после забрали и удостоверились. Эмиль краем глаза замечает за этими рассудительными действиями немного крупную сумму, в районе трёхсот рублей, хотя для одного кофе — требуется восемьдесят. Оставляет даже без сдачи? Такой богатенький папочка, что ли, с уймой денежек в кармане? В тот момент, когда Эмиль уже понимает — что все-таки для убедительности имя спрашивать уже незаконно, когда твое, сука ты эдакая, знают — мужчина подходит к нему, делая пару шагов. Шаги не в сторону двери, не на улицу — а к нему. К нему. Тук-тук. Становится таким образом, что остаются лишь пару сантиметров между их телами. Наклоняется ближе. Практически опыляя своим теплым дыханием — самого Эмиля, сейчас сидящего в полнейшем ахуе, смотря лишь перед собой, не смея бросить взгляд вбок. Чувствует себя маленьким мальчиком, ножками не хватает покачать вперёд-назад. Тук-тук-тук. Сердце стучит в два раза сильнее. Румянец от близости хватается за щеки. Осторожный, практически невесомый поцелуй ощущается на макушке. Глаза карие широко раскрываются, но сам парень ничего не предпринимает и ждёт дальнейших действий, оставаясь в прежнем положении куклы. Кажись, даже не моргает. Блять, пальцы! Они хорошо чувствуются на коже головы, проходящие сквозь темные кудряшки. Движения такие нежные, такие мягкие, такие ласковые. Это не по-матерински, это не по-отцовски, это не по-дружески. Это сильнее. Похожее на любовь? Как котенка гладят. Бережно, заботливо. Возможно, так и есть. Отрицать удивительно не хочется. Смущение подходит к лицу, плакаться только хочется. Не от боли, не от всего подобного, а просто поплакать. Так непривычно ощущать на себе такой тактильный контакт, наполненный волнами бережности, чувствительностью. Так непривычно. И так не хочется останавливать такой порыв. Тук-тук-тук-тук. Кажется, даже давление повышается от данной картины. Лишь бы не упасть в обморок от переизбытка наполняющих всю душу, все нутро чувств. Но все заканчивается. И забота, и ласка, и мягкость этих аккуратных мужских прикосновений к своей кучерявой головушке. Все заканчивается. Пальцы больше не касаются забавных, весьма длинных кудряшек. Больше нет повторного поцелуя в ту же макушку, в самую середину. Нет массажа, нет больше ничего. Только пустота. И желания повторить. Чтобы такое произошло снова, снова и снова. Как маленький ребенок — хочу! хочу! хочу! Только дайте мне это. Дайте, и от вас отстанут. Не дают. Во всех возможных смыслах. Только та же добрая, пробирающаяся в самое сердце и душу, что дышать становится трудно и тяжело, — улыбка. Не уголки поднятых губ. Улыбка. Чистая и искренняя. Непрозрачная и настоящая, что скулить хочется от недостатка внимания и нестерпимой боли в районе груди, издающая почти волчий вой. Все заканчивается. Слышится только стук шагов от тех самых ботинок с чёрными шнурками в бантик, — громко слышится в голове парня, мешаясь с громким стуком его сердца, с душевной горечью отпускающего забытую давным-давно заботу. И остаётся пирожное с карамелью около него с зелёным недопитым чаем. Второй раз. Второй раз прогул. Второй раз нетронутое любимое пирожное, хотя аппетит ощутимо присутствует. И один раз — ощущение любви из двух действий. И кажись, никто не жалеет.