Легенды земель Миифа

      Этой ночью Чон Хосок упивался в алкоголе, пытаясь заглушить свою боль и чувства к лису, что разбил ему сердце.       И не только этой ночью. Последующие ночи двух недель он проводил за кружкой ароматного и крепкого алкоголя. Сколько он пил, одному Хосоку известно.       Он пил не для того, чтобы алкоголь попал в кровь и сократил его жизнь на несколько лет. Он пил для того, чтобы стереть из памяти прекрасного парнишку со светлыми волосами и янтарными глазами.       Сколько бы ни пытался уснуть, во снах ему встречался этот манящий образ. Белоснежные пряди переливались в его руках. Нежные губы ласкали, кусали, посасывали кожу на шее. Горячее дыхание обжигало всё тело. Казалось, что вот-вот и охотник задохнётся. Сладкие стоны преследовали его и ласкали слух. Маленькие пальчики изучали тело и сжимали плечи.       Хосок думал, что сойдёт с ума от этих эротических снов с участием Шуги. Но он не видел его нагого тела. Только оголённые участки, но не всю картину. Такое разум воссоздать не в силах. И, если бы только Чон Хосок увидел голое тело Мин Шуги, то не смог бы жить как раньше. Но всё это лишь фантазии от ударившего в голову алкоголя.       Каждый день был похож на предыдущий. День сменял ночь. Одна бутылка кончалась, а другая с характерным звуком открывалась. Из выпитых бутылок уже можно было отстроить новую стену, защищающую Эвтюмию.       Нормально спать он перестал когда, закрывая глаза, к нему каждый раз приходил Шуга и повторял слова, что сказал в лесу. Слышать каждую ночь их было невозможно, и Хосок решил, что лучше не спать, чем слышать слова, ранящие сердце. Куда ещё больше?       Кроме пустоты и алкоголя Чон уже ничего не чувствует. Даже воздух ему кажется совершенно другим. Не таким насыщенным, как раньше. В нём больше нет ноток сакуры, что ласкали нюх. В толпе больше не увидишь белой макушки. А в темноте янтарных глаз.       Жизнь потеряла своё существование в ту ночь. В глазах лиса и в голосе слышалось его отвращение. Хосок и вправду подумал, что может открыть сердце так легко и его примут. Но реальность оказалось жестока. В мечтах же Хосок каждый день желал просыпаться рядом с парнем, зацеловывать его, зарываться с головой под одеяло, согревать друг друга каждую ночь и задыхаться от тепла двух разгорячённых тел. Но это были лишь детские мечты, которые Шуга собственными руками разрушил и пустил по ветру.       Все дни мужчина сидел в четырёх стенах и сверлил стену взглядом. В этом взгляде была вселенская печаль и мольба о помощи, но никто не видел его чёрных глаз. Пару раз охотник разбивал бутылки о стены.       А один раз не смог сдержать свой порыв гнева и вселенской несправедливости и разгромил весь дом. Стол был разбит в щепки, а стулья, столкнувшись с деревянными стенами, превращались в груду палок. Картины, висевшие на стенах, были разбросаны по полу, а стекло покоилось рядом. Парочка осколков лежала в паре метров от этого хаоса. Кровать перевёрнута, а одеяло сожжено. Он хотел быть согрет лишь в объятиях лиса. Но тот его отверг, и больше охотник не нуждается в тепле. Только холод и одиночество будут вечно с ним.       Обессиленно упав, Хосок закричал, что есть мочи.       Брат был в это время на охоте и не мог видеть всего того, что творилось с ним и его домом.       Полный боли крик разнёсся по всему королевству, но никто так и не пришёл на помощь. А Хосок наивно ждал и верил, что сейчас на пороге появится лис и обнимет так нежно и крепко, как только он может. Хосок не был в его объятиях, но был уверен, что они именно такие.       Лёжа на полу, поджав ноги к груди, а руки около лица, он утопал в слезах. Вся та боль и чувства, что он не мог выразить, накопились и вылились в двойном размере, заставляя тонуть без шанса на спасение. Кричать — единственное, что оставалось Хосоку.       Мелко дрожа, он почувствовал, как что-то впилось. Один из осколков попал в ладонь. Усмехнувшись своему «горю», он вытащил осколок, и струя крови потекла, скатываясь на пол и образовывая лужу крови. Лужу боли и любви. Лужу разбитых чувств и урагана эмоций. Слёзы скатывались с щёк и падали, растворяясь в крови. Хосоку было всё равно на то, что с ним происходит. Единственное, что его волновало — это лис.       — Как вы там? Смеётесь ли? — а он в слезах утопает, решаясь на отчаянный шаг, — Хотел бы я вновь увидеть вашу улыбку, — и закрывает глаза в надежде больше не очнутся, а если и открыть глаза, то только рядом с Шугой.       Глаза закрываются, а перед ним вновь светлый образ лиса. Но на этот раз он стоит пред ним в своём настоящем обличии. Большой белый лис идёт ему навстречу. Шагает грациозно и неспеша. Растягивая каждый шаг, словно ждёт, когда охотник сам сорвётся и пойдёт навстречу. Глаза блестели в темноте. И в эти глаза он тоже влюбился. Один похожий на облепиху, а другой на бирюзу. Эти глаза пленят и заставляют сердце сжиматься. Как два огонька сверкают и завораживают человеческое любопытство. Белоснежная шерсть аккуратно уложена. Словно лис готовился к этой встрече. Словно ждал нужного момента и решил появиться.       И вот он уже в нескольких сантиметрах от его лица. Чёрным, как уголь, носом касается щеки охотника и трётся пару раз. Влажный холодный нос заставляет Хосока вздрогнуть. Его словно током прошибает, когда он осознаёт, что перед ним стоит большой лис, хищник, и как котёнок дарит ласку.       Хосок закрывает глаза и тянется к лисьей переносице. Несмело поглаживает мягкую короткую шерсть на переносице. И в ответ слышит утробное рычание, больше похожее на мурлыканье. Лис удовлетворительно «мурлыкает», и Хосок нежно улыбается. Лис одаривает его улыбкой в ответ. Такой милой и нежной, показывая заострённые клычки. Они выглядят так умилительно, глядя на радостную мордашку Шуги.       Но вдруг Чон чувствует что-то большое и тёплое за спиной. Он оборачивается и видит, как животное окутывает его своими пятью хвостами, словно одеялом. Шуга дарит тепло, которого так не хватало. Заменяя сожжённое одеяло.       Улыбка пропадает с лица хищника, и он недоуменно смотрит на охотника, что согрелся в его хвостах. Хосок чувствует прожигающий взгляд лисьих глаз и смотрит на него в ответ. Они так стоят с минуту, и тогда лис тянется носом к ладони. Хосок сначала одёргивает руку, но, под извиняющимся взглядом Шуги, показывает ладонь, что была вся в крови. Лис тычется в неё носом и проводит языком. Ахнув от неожиданности, он вздрагивает, и тогда лис, облизнувшись, отстраняется от руки. Хосок смотрит на ладонь, на которой больше нет следов крови, и глядит на лиса благодарно.       Шуга пришёл, излечил и согрел его. О большем он и мечтать не мог. Лис прижал его ближе, и Хосок уткнулся ему носом в грудь, зарывшись. Втягивая родной запах сакуры, он забывает о всех невзгодах. Шуга целует его в макушку и это единственное, что он чувствует перед тем, как ощутить крик.       — Чон-мать-его-Хосок! — Чонгук врывается в дом и видит полный хаос. — Ты решил здесь всё сломать?       Но брат на то не реагировал, и Чонгук подошёл ближе, присев на корточки, приставил два пальца к шее. Пульс есть, значит жить будет. Обречённо вздохнув, он покачал головой.       — Ну и что за раздолбай мне в братья достался? — и вновь оглядел комнату. Выглядела она, мягко говоря, не очень. А точнее так же, как и один из её жителей.       Сейчас дом напоминал Хосока. Такой же разбитый и усталый.       Чонгук лишь хмыкнул и вновь посмотрел на брата. И тогда заметил, что у него кровоточит рука.       — Чем ты тут, чёрт возьми, занимался, дорогой братец? — и подхватил под подмышку, поволок на свою кровать. Ведь, в отличие от него, Хосока, у него имелось одеяло.       Чонгук уложил его на кровать и достал из верхнего шкафчика бинты и склянки. Младший особо не разбирался, что и как нужно делать. Вроде сначала нужно помазать чем-то, но чем?       А кровь всё стекала и капала на пол, образовывая новую лужу.       — Так! Не капай! — фыркнул он, словно кровь только по одному его слову могла остановиться.       В деревянной маленькой коробочке, покрытой пылью и паутиной, было множество стеклянных пузырьков. Стекло было различных цветов и переливалось на солнце, если бы незашторенные во всём доме окна.       Чон не мог разглядеть в этой кромешной темноте ни грамма и, страдальчески вздохнув, поднялся и разанавесил шторы, впуская лучи солнца в тёмное царство. Вновь подойдя к кровати, он взял коробку и присел на край. Перебирая в руках склянки, он пытался угадать, что в них содержится, так как не было известно, что в них: яд или йод.       Состроив недовольное лицо, Чонгук вынул один из понравившихся пузырьков и открыл его. Поднёс к носу и, прокашлявшись от запаха, решил, что это то, что нужно. Остальные бутылочки, что стояли на прикроватном столике, засунул обратно и убрал коробку на место.       Ещё раз убедившись, что это не яд, он вылил всё содержимое на рану.       Хосок резко проснулся от сильного жжения в ладони и, раскрыв глаза, вскрикнул. Увидев перед собой ухмыляющегося Чонгука, он ещё сильнее разозлился. Как этот мелкий посмел прерывать его чудесный сон. Его встречу.       — Чонгук! — крикнул он и посмотрел на ладонь, с которой стекала кровь и буро-коричневая жидкость, что больно жгла. — Ты меня решил убить? — и, вскочив с кровати, начал агресивно махать рукой.       — Ты похоже с этим и сам неплохо справляешься, — усевшись поудобнее на своей кровати, перед этим немного попрыгав, убедившись в прежней мягкости, сложил руки в замок и опёрся предплечьями на колени.       — Ты что, йод мне влил? — он обернулся на брата, а тот лишь моргнул в знак подтверждения. — Я тебе его сейчас в глотку волью! — и накинулся на него одной рукой, а раненную завёл за спину.       — Я ж помочь хотел, — рассмеялся младший и начал отбиваться от хватки Хосока.       — Помочь на тот свет откинуться? — схватил его за шкирку и кинул на кровать. — Какой идиот будет на рану йод лить? Скажи мне, пожалуйста! — и, отцепившись, рухнул рядом.       — Я же не знал, — Чонгук повернул к нему голову и посмотрел щенячьими глазками. — Хосок, я правда не знал. Знал, что обработать надо, а чем — не знал, — поморгав, он подложил руку под голову и смотрел на брата, что, прикусив губу, помотал головой, мол, «Ну ты и горе-лекарь».       — Ладно… — протянул старший, — Забинтовать-то хоть сможешь? Или ты тоже не знаешь? — и, подняв руку вверх, улыбнулся печально.       — Ну вот сейчас и проверим, — подпрыгнув, он достал парочку бинтов и один из них уронил. А тот покатился, разматываясь по полу, и докатился до самой двери. — Ой, сейчас подниму, — и начал по новой заматывать на ладонь быстро и неаккуратно.       — Если ты мне этот бинт на руку наложишь, то я лично тебя им замотаю, — пригрозил Хосок, смотря на брата, что собирает тонкую ткань.       Вернувшись к Хосоку, он взял новый бинт и начал «обрабатывать» рану. Сначала ткань липла к ладони, и старший шипел, стиснув зубы и прикусив губу. Чонгук заметил это и начал медленно и нежно бинтовать руку. Чтобы смягчить боль, он дул на рану, на что Хосок лишь хмыкнул. Наверно, в его глазах он смотрится жалко, раз не может нормально перетерпеть.       Через несколько минут Чонгук закончил и встал с кровати.       — Не хочешь сказать, что ты такое натворил в нашем доме? — уходя на кухню, бросил он.       — Просто случился резкий неконтролируемый приступ агрессии, — склонил голову и, поднявшись, направился за братом.       Чонгук стоял около стола и смотрел на брата нечитаемым взглядом. Чонгук впервые видит брата таким отрешённым, словно не от мира сего. Словно потерял что-то настолько важное и погрузился на самое дно.       — Сколько я тебя знаю, но ни разу ты не был настолько агрессивным, — устало простонал Чонгук и облокотился на стол пятой точкой, сложив при этом руки на груди. — Скажи, что с тобой?       — Чонгук, — устало улыбнулся, шагнув на кухню, — можешь мне не верить, — я и сам не верю, — но со мной всё хорошо, — медленно, но верно, я тону. — Просто это из-за предстоящей войны… — из-за белого лиса.       — …в которой ты не участвуешь, — закатил глаза и оттолкнулся от стола. — И да, ты прав, — скривив губы на подобие улыбки, — я тебе не верю, — Чонгук постучал ему по плечу и вышел во двор, осторожно переступая творение Хосока.       А сам Хосок был бы рад остаться дома и не продолжать этот бессмысленный разговор, но он чувствовал, что диалог ещё не закончен.       Обернувшись, он увидел весь беспорядок, что успел натворить и ужаснулся. От былой комнаты не осталось и следа. Груда обломков и стекла.       Тяжело вздохнув, он начал прибирать этот ужас. А пока занимался уборкой подумал, что придётся прикупить много новых вещей.       Закончив с уборкой, он услышал выстрел. Вздрогнув, он схватил один из ножей, что лежал на окне, и вышел во двор. И какого же было его облегчение, когда он увидел, как младший стоял и стрелял из лука в мишень, которой послужило огородное пугало. Спугнув несколько ворон, он выстрелил вновь и попал прямо в лицо. Хосок знал, что, когда брату нужно выпустить пар, то он выходил во двор и тратил стрелы понапрасну.       — Позволь узнать, на что ты злишься? — тихонько подкравшись, спросил старший, зачёсывая волосы назад.       — Я не злюсь… — проигнорировал его Чонгук и вновь выстрелил, но на этот раз промахнулся, попав в одну из досок соседнего забора. На свой проигрыш он лишь шикнул и укоризненно посмотрел на причину промаха.       — Врёшь ты так же, как и стреляешь, — хмыкнул Хосок и направился к стреле. Если соседи увидят, то им точно влетит. А точнее Хосоку: за то, что за братом не уследил.       Чонгук на едкий комментарий по поводу его стрельбы лишь ухмыльнулся и отвёл взгляд. Не ему его подкалывать.       — Если хочешь молчать, — Хосок стоял у забора и вытаскивал стрелу, — пожалуйста, — вытащив без всякого труда, направился обратно. Протянул стрелу брату, и он её взял.       А разговор всё никак не клеился, поэтому старший решил, что и говорить-то не о чем. Развернулся и пошёл обратно домой. Ведь у него ещё столько бутылок гипокраса. А они сами себя не выпьют.       — Я не знаю, что творится в твоей бездарной голове, — Чонгук специально говорил громко, чтоб его слышали. — Но если ты не хочешь говорить, то я тебя заставлю, — и нацелился на брата.       Натянув тетиву покрепче, он задержал дыхание, словно в любую секунду был готов выстрелить. Хосок же стоял к нему спиной, но чувствовал, как на его голове появилась мишень.       Усмехнувшись, он медленно развернулся, подняв руки на уровне головы.       — Стреляй, — сказал Хосок с язвительной улыбкой. — Может так облегчишь мои страдания.       — Какие страдания? — Чонгук говорил ровным голосом, но лук не убирал, готовясь в любую секунду пустить стрелу промеж глаз брата.       — Стреляй… — прошептал Хосок, и Чонгук понял, что он сказал, лишь прочитав по губам.       — Я не понимаю, о чём ты вообще! — нервы начали потихоньку сдавать, и Чонгук не мог нормально держать лук. Руки начали подрагивать. Похоже, брат действительно ждал выстрела.       — Пусти уже чёртову стрелу, Чонгук! — чуть громче сказал Хосок, и младший вздрогнул.       Никогда он не ругался с братом до такой степени, чтобы приставить на него оружие. Словно было внегласное правило, которое никто из них не нарушал. Руки начали сильнее дрожать, и Хосоку уже было это заметно.       — Реши всё одним выстрелом, — смягчающая улыбка коснулась бледных губ, и он закрыл глаза.       Чонгуку стало страшно. Он никогда раньше не мог ослушаться брата. Всегда соглашался с ним и делал так, как он скажет. Но в последнее время всё изменилось. Их дом, как и жизнь, наполнился ссорами, и никто не хотел идти на уступки. Чонгук больше не слушал брата и шёл наперекор его словам. Не хотел даже слушать, не то, чтобы делать, то, что он скажет. И семя этого раздора посеял Намджун. Из-за его решений и невоплощённых мечтаний сейчас во дворе деревянного дома стоит охотник и целится в своего брата, готового принять стрелу прямо в сердце, которое и без того нещадно болит.       — Как пожелаешь… — только и сказал младший прежде, чем выпустить стрелу.       На мгновение всё перестало существовать. Казалось, что нет ничего, кроме братьев.       Натянув тетиву до предела, Чонгук выдохнул через рот и отпустил стрелу из захвата. Характерный звук раздался, и стрела попала в дверь в паре сантиметров от лица брата. Почувствовав выстрел, Хосок дёрнулся и открыл глаза. Перед ним стоял Чонгук с опущённой головой и брошенным луком.       Чонгук тяжело дышал и старался не выдавать своего состояния перед братом. Он специально целился мимо, но всё равно боялся, что подуёт ветер, и стрела попадёт туда, куда нужно Хосоку. Слёзы скопились в уголках глаз и катились, также скапливаясь на подбородке и, наконец, разбиваясь о землю. В голове сейчас был хаос. Такой же, как и дома.       Обессиленно уронив лук, он выдохнул и дрожащими руками попытался убрать следы слёз, но они только сильнее текли. Почувствовав тёплые руки на спине, Чонгук поднял голову и увидел, как брат крепко обнял его.       — Я ведь мог попасть… — прошептал куда-то в плечо старшего, склонив голову.       — Не попал бы, — успокоил его Хосок, поглаживая по вечно растрёпанным, непослушным волосам. — Ты же ужасно стреляешь, — и улыбнулся неловко ему, но младший того уже не видел.       — В следующий раз точно не промажу, — Чонгук вывернулся из его рук и посмотрел в глаза.       Всё такие же чёрные. Всё такие же родные. Всё такие же полные боли. Было видно, что улыбка давалась ему через силу, но он улыбался, чтоб поддержать брата. На душе камень упал, но образовался новый, и что с ним делать — Чон Чонгук не знал. Хосок не хотел говорить, в чём же дело. А без этого и не узнать, что творится в его голове. Чонгук хотел помочь, но как помочь тому, кто помощи не принимает и каждую попытку пытается пресечь на корню?       — Чтоб ты наверняка не промазал, я встану прямо перед тобой, — а он всё так же смотрел с тоской во взгляде и сожалением за случившееся.       — Хосок, — осторожно начал младший, смотря на его раненную руку. Смотреть куда угодно, но не в глаза, в которых раненная птица сидит в клетке, — у нас в последнее время много разногласий и споров, — тяжело вздохнув, вспомнил встречи с королём. — Но, не смотря на все эти стычки, ты — мой брат, — и отошёл поднять свой лук. — А ещё охотник, — подняв лук, ласково провёл ладонью, сдувая остатки пыли. — Так что пакуй свои лучшие ножи, — развернулся и пошёл к калитке. — Мы выдвигаемся на охоту!       Хосоку, конечно же, не хотелось идти в лес от слова совсем. Каждый камень, травинка напоминают о белоснежном лисе. Лес ассоциировался с ним. Такой же красивый, загадочный и неприступный. Но, чтобы хоть как-то отвлечься от навязчивых мыслей, Чон решил, что идея Чонгука сама по себе неплохая.       Зайдя в свою комнату, он открыл большой деревянный шкаф, в котором хранились сотни ножей. Каждый лежал в ножнах и был хорошо заточен на всякий случай. Хосок в этом был очень дотошен. Спустя большой срок он снова выходит на охоту. Малость растерял сноровку. И поэтому сейчас смотрит на весь свой арсенал, потупив взгляд. Руки так и тянутся, но замирают в паре сантиметров от холодного оружия. Смотря на разные рукояти, всплывают картинки, что и как этим ножом было сделано.       Пробежав по своим «ценностям» беглым взглядом, охотник замечает, что нет одного серебряного ножа и парочки обычных охотничьих. И вспоминает у кого они сейчас находятся. Воспоминание вновь всплывает в голове и отдаёт прямо в сердце.       Неприятно поёжившись, Хосок хватает парочку ножей и принимается распределять их. Накинув чёрную рубаху, он застёгивает портупею такого же цвета. Очень удобно в случае неожиданного нападения. Всегда нужно быть начеку и вооружённым. Всунув пару ножей в маленькие карманы портупеи, он разместил один на икрах и скрыл его высокими кожаными сапогами. Ещё несколько он разместил на поясе и решил, что этого количества для охоты будет предостаточно.       Покрутившись у зеркала, он взглянул на своё отражение и увидел былого мужчину, готового нестись вперёд планеты всей, лишь бы в руках был нож, а на горизонте добыча. Но, переведя взгляд на глаза, он увидел лишь пучину разбитых чувств. Чёрные глаза, походившие на уголь, вызвали тошноту и отвращение.       Противный комок уже подкатывал к горлу и, согнувшись в три погибели, Хосока затошнило. Вся масса, что вырвалась наружу, была похожа на непереваренные органы, а точнее их остатки. Голова закружилась, а из носа и глаз полилась вода. Руки затряслись, и Хосок расставил их на уровне головы, выплёвывая остатки алкоголя вперемешку с неудавшейся закуской.       Рвота не прекращалась. С каждым новым позывом вываливалось ещё больше. Горло нещадно саднило. Словно кошки царапали изнутри и пытались исполосовать бедное горло. Слёзы скатывались по щекам и падали на пол. Из носа продолжала течь вода. Каким образом Хосок дышал, он и сам не понимал.       Оставаться в сознании становилось труднее. При каждом моргании казалось, что в следующую секунду открыться глаза не смогут.       Спустя пару минут, которые для Хосока стали вечностью, рвота прекратилась. Но всё тело пронзили маленькие иглы, которые бы не дали и шагу ступить без болезненных стонов.       Чон думал, что этот кошмар не прекратится. Перекатившись на спину, он раскинул руками и тяжело задышал. По ощущениям, словно из него все соки выжали, а потом заставили пробежать несколько миль. Сердце стучало так громко, что в пустой комнате было слышно его биение. Биение сердца и рваное дыхание создавали единую мелодию. Мелодию боли. Захлебнуться бы в этих отвратительных ощущениях и не всплыть. Остаться на глубине этого болота без надежды на спасение.       Смотря в потолок, Хосок пытался восстановить сбившееся дыхание. Казалось, что новая порция уже на подходе и сейчас продолжится выливаться прямо из желудка. Словно организм решил избавиться от любого инородного тела и заставить Хосока отказаться не только от алкоголя, но и от еды.       Спустя пару минут Чон поднялся и, вытерев засохшую слюну, посмотрел опять в зеркало. Выглядел ещё хуже, чем есть на самом деле. Он и есть олицетворение печали. Он и есть сама печаль.       Не выдержав гнетущих мыслей, охотник подошёл к окну и взял увесистый камень, который обычно держал окно открытым, когда становилось слишком жарко и, замахнувшись, ударил в зеркало, что есть мочи. На ровной поверхности появились трещины, и в мгновение ока оно рассыпалось на тысячи маленьких осколков. Как и сердце охотника.       И снова он устроил погром. Но это было не важно. Сейчас его ждёт Чонгук, который не слышал и не видел всего того, что творилось с братом.       — А ты мог ещё дольше собираться? — откусывая спелое красное яблоко, спросил Чонгук, вопросительно выгнув бровь. — Для кого ты прихорашивался?       — Чтоб ты увидел, какой у тебя брат красавец, — смотря из-под опущенных ресниц, сказал Хосок, поправляя свою причёску.       Вроде бы пока Чонгук не догадался, что он делал всего лишь пару минут назад. Это и к лучшему.       — Куда отправляемся и на кого охотиться будем? — спросил, как ни в чём не бывало, Хосок, поправляя свою портупею, поверх которой надел чёрную накидку.       Выглядел он, как заблудившийся путник. Таким он и был, только не в лесу потерялся, а на перепутье: между любовью и пустотой. Отсюда сложно найти выход, если вообще возможно выбраться.       — В северной части леса можно свободно поохотиться на оленей, — поправляя колчан, сказал Чонгук и выбросил огрызок. — Но нужно быть осторожней. Говорят, там много медведей.       — Тогда ты можешь охотиться на оленей, а я на медведей, — невесело усмехнулся Хосок, выходя из-за калитки и поправляя сапоги, дабы не показывать всем, что у него там спрятан нож. Не стоит пугать народ.       — Может мне вообще на бабочек охотиться?       — Твоё дело.       Больше они не проронили ни слова. Чонгук хотел начать разговор, но каждый раз слова застревали, так и не выходя на свет. Ну а Хосоку лишние разговоры были ни к чему. Его вполне устраивало, что они идут в тишине.       Молчание его не пугало. В его жизнь оно перебралось и поселилось, как новый хороший друг. Оно сжимало горло и надсмехалось. Оно шептало вливать в себя бутылки гипокраса и смотреть в стену. Казалось, что оно сводило охотника с ума.       Идя в гордой тишине, Чонгук от скуки начал разглядывать окружающую его действительность. Высокие сосны скрывали свои верхушки где-то в небе. И только одни облака обнимали толстый ствол, согревая. Половина деревьев были голыми, а другая — покрыта молоденькими иголочками, с которых стекала такая же молодая смола. Но было одно общее у деревьев: все они были покрыты мхом. Словно мягкая подушка обволакивала ствол и защищала. Множество кочек, покрытых зелёной густой травой, о которые Чонгук ни раз запинался, отвлекали от разглядывания красот природы. Несколько деревьев было повалено. Некоторые служили мостом через реку, а некоторые — ночлегом таким же охотникам или заблудившимся путникам. На пнях виднелись следы ножей или когтей животных. Словно каждый, не важно будь то человек или животное, хотел доказать, кому принадлежит этот несчастный пень.       Спустившись по небольшому склону, братья вышли к маленькому ручейку. Он был настолько мал, что одним шагом можно было перебраться на другую сторону. Но вода, что в нём журчала, была кристально чистой. Даже лежавшие в нём палки и камни не загрязняли маленькое достояние леса. Они только дополняли и подчёркивали его красоту. Подойдя ближе, Чонгук увидел собственное отражение и улыбнулся. Словно отражение могло ответить ему чем-то другим, а не его же улыбкой. Журчание ручья и пение птиц создавали особую атмосферу, пригодную для охоты. Словно птицы запели песни-поддержки для двух братьев-охотников.       Хосоку не было дела до деревьев или ручья. Оглядевшись, он достал нож из ножен и начал искать свою жертву. Чонгук заметил действия брата и достал лук, а из колчана одну стрелу. Проверив тетиву на прочность, он натянул стрелу и начал целиться, выискивая обещанных оленей или медведей.       Минуты тянулись и превращались в вечность. Чонгук уже успел походить по камням, лежавшим в ручье, а Хосок сидел на одной из сосен и продолжал выискивать добычу. Никто так и не прерывал тишину. Молчание уже казалось чем-то привычным и родным, по крайней мере для старшего. А младший за это время сгорал от нетерпения.       — Хосок, я так больше не могу! — Чонгук подошёл к дереву, на котором сидел брат и, задрав голову, попытался найти его.       — Подожди ещё немного, — сказал он, сидя на совершенно другом дереве и, вертя в руках нож, потом втыкал его в ствол сосны, как ни в чём не бывало вытаскивал и проделывал такой трюк раз за разом.       — Я не про охоту, а про тебя, — подойдя к нужному дереву, сказал Чонгук и присел рядом, оперевшись спиной на ствол.       — Что же тебе не даёт покоя? Может, тебе стрела в задницу попала?       — Скажи, почему ты ведёшь себя, словно мир рухнул? — сказал Чонгук и, коснувшись головой ствола, вздохнул.       Как же точно и верно младший описал его состояние.       Хосок хмыкнул и продолжил молча играться с ножом.       — Так и продолжишь делать вид, что ничего не происходит?       — Мне нечего тебе ответить, дорогой братец, — улыбнувшись, сказал Хосок на выдохе.       — Да, неужели? — наигранно удивился Чонгук и поднялся на ноги.       Отойдя от дерева, на котором сидел Хосок, он встал в паре метров от него. Теперь он мог видеть, чем он занимается. А если приглядеться, то можно увидеть лицо, которое сейчас ничего не отображало, кроме безучастности.       — Тогда мне есть, что тебе сказать, — и со всей дури пнул один из камней. — Не знаю, что с тобой произошло, но прекрати валять дурака! — и закричал на весь лес, что несколько птиц прекратили концерт и улетели искать других слушателей, более тихих.       — Ну вот, — погрустнел Хосок и посмотрел на ветви других деревьев. — Ты всех птичек распугал, — и раздосадованно покачал головой.       — Тебя только птицы беспокоят? — с каждым пустым сказанным словом Чонгук закипал сильнее.       — Совсем малость.       — Да что с тобой такое? — Чонгук не выдержал и пнул дерево ногой, и шишки посыпались не только на его красную голову, но и на брата. — Ты никогда не был таким раньше.       — Раньше в моей жизни не было его… — настолько тихо сказал старший, что только один ветер услышал откровение.       — Его? — но каким-то образом услышал и Чонгук. Слух настоящего охотника. — Ты про парня, в которого влюбился? — настороженно спросил Чонгук, словно боялся говорить на эту тему.       — Не важно, — отмахнулся тот.       — Значит, он всему виной, — покачал головой Чонгук, словно всё-таки разгадал одну из величайших тайн человечества.       — Он, как раз-таки, и не виноват… — Хосок остановился и посмотрел на безупречно красивое небо, —… не виноват, что меня не любит.       — Так значит, из-за отказа ты ведёшь себя, словно у тебя кто-то умер?       — Я умер, Чонгук! — спрыгнул он с дерева и посмотрел на брата, что удивился такому ответу. — Ничего, кроме тела, не осталось. Душа и сердце умерли после его отказа, — говорить становилось сложнее и сложнее. А новый комок в горле готов был появиться наружу.       — Можешь нормально сказать, что произошло? — чуть мягче сказал Чонгук и положил руку на плечо брата.       — Несколько недель назад мы встретились ночью, и я признался ему в любви, но он сказал, что не питает ко мне нежных чувств. А единственное, что он чувствует, — жалость. Я для него жалок, — печально улыбнулся Хосок и посмотрел на брата сквозь пелену, застелившую глаза. Слёзы решили, что им давно пора выходить на сцену и играть пьесу а-ля трагикомедию. — Я влюбился, как мальчишка…       Слова пропали. Говорить ничего не хотелось. Узнав причину состояния брата, Чонгуку захотелось разделить с ним эту боль. Но боль Хосока — это боль Хосока. Она только ему принадлежит и всегда будет с ним. Никто не сможет перенять хотя бы крошечную часть. Ведь он не хочет ей делиться и отдавать.       — А самое печальное то, что даже после отказа я не могу перестать думать о нём…       — Вот поэтому я никогда никого не полюблю, — резко сказал Чонгук, и Хосок взглянул на него.       — Почему?       — Потому что не хочу выглядеть таким же жалким, как ты, — слова резали больнее ножа. — Тебе отказали, а ты решил, что мир перестал существовать. Этот парень не стоит всех твоих страданий. Он просто дешёвка. Найдёшь лучш… — но договорить он не смог.       Хосок зарядил ему перебинтованной рукой прямо в скулу. Не ожидав удара, Чонгук ударился спиной о дерево и прошипел.       — Не смей говорить о нём такое! — закричал Хосок, держась за больную руку. — Ты его совсем не знаешь! Ты не знаешь какой он. Ты не видел насколько он красив. Он словно самая несбыточная мечта. Словно ангел, сошедший с небес. Его волосы цвета топлёного молока. А кожа самая чистая, что только есть на всём белом свете. Янтарные глаза, похожие на лисьи. Его маленький аккуратный нос, как бусинка. Маленькие губы, словно спелые персики. А шрам на лице — настоящее искусство, — поток слов лился прямо из сердца, и остановить его Чон был не в силах.       — Раз ты так его любишь, тогда почему опустил руки? Почему решил страдать, а не бороться за его сердце? — потирая ушибленное место, сказал Чонгук, ухмыляясь.       И правда. Почему? С чего он решил, что может просто взять и сдаться? С чего решил, что может просто взять и отпустить лиса?       Ответить брату было нечего. Он совершенно прав, от этого Хосок и молчал. Кого же слушать: брата или Шугу?       Хосок окончательно запутался. Но одно он знал точно: отказаться от янтарных глаз он не в силах.       — Хосок! — шёпотом крикнул Чонгук, и брат повернулся.       В нескольких метрах олень, как ни в чём не бывало, щипал траву и не обращал внимания на спорящих охотников. Хосок достал нож из сапога, прицелившись, кинул и попал прямо в брюхо. Вслед за ножом вылетела стрела и попала в шею. Зверь упал замертво. Хосок пошёл за добычей, а Чонгук остался на месте.       Подняв голову, он увидел белоснежную птицу, что грациозно размахивала крыльями. Прицелившись, Чон попал в крыло, но птица продолжила полёт. А Чонгук почувствовал, словно эта стрела пронзила его плечо. Схватившись за него, он упал на колени и выронил лук.       Хосок, что стоял около оленя, обернулся и увидел скорчившегося младшего.       — Чонгук?       — Плечо просто защемило, — ответил тот и попытался подняться.       Старший поверил его словам и начал осматривать животное. Вынув стрелу, он отбросил её и продолжил осмотр. Вдруг он почувствовал шорох в кустах и, схватившись за нож, что был на портупее, уже был готов к броску. Как вдруг из-за куста выходит рыжая лиса и смотрит на охотника пристально, пытаясь понять его дальнейшие действия.       Внутри Чона что-то замкнуло, и при виде лиса он выронил нож. Перед глазами вновь белый лис и его улыбка. Его разные глаза и чёрный нос. Увидев, как нож упал, лис улыбнулся и убежал. Хосок потёр глаза, но животное уже успело скрыться. Ну никак он не может взять и выкинуть Шугу из головы. Он засел там плотно и надолго. И просто взять и исчезнуть он не мог.       Смирившись со своей судьбой, Хосок продолжил разбираться с оленем. А в голове до сих пор мягкая улыбка и горячее прикосновение к щеке.       — Теперь домой? — спросил Чонгук, придерживая плечо. Крови не было, но болело сильно.       — А как же медведь? — засмеялся Хосок, а Чонгук лишь закатил глаза.       — Если хочешь, — оставайся, — младший махнул и забрал часть добычи. — Я больше в лесу находиться не могу, — и направился обратно.       Хосок поднял взгляд и увидел, как на небе появилась еле видная луна. А ведь был всего лишь полдень. И что-то в этой луне его манило. И неизвестно по какой причине в его голове проскользнула мысль, что сегодня нужно побывать в лесу. Словно сигнал свыше или знак. Ночной лес, что может быть прекраснее?

В ночном лесу несбывшихся надежд Стоял я, словно сам не свой, А вы лишь рушили мой хрупкий бреш, И чувство холода накрыло с головой. Вы наступили мне на горло. Вы перекрыли кислород. Шли плавно, стойко, грациозно. Глотая кровь, я это был стерпеть готов. Ваш нежный образ пропадал, Как будто был больным виденьем, А я лишь созерцать его желал. Надеюсь, не сочтёте преступлением? Прошла лишь пара жалких дней, Что для меня тянулись вечность. Желал напиться поскорей И в алкоголе потерял я человечность. Я не держал себя в порыве гнева. Кричал, ломал и боль в ответ лишь получал. Негромко слышал я биение сердца слева, Которое я в лавке неосознанно отдал. Забвенье в Вашем образе я находил. Топили меня мои чувства. Пускай отказ я Ваш и получил, Внутри меня не будет пусто... И, стоя посреди холодной водной глади, Охотник ощущает робкий взгляд. А Разум вторит: "Прекрати, не стоит, хватит!" А Сердце шепчет: "Нашей встрече рад!"