Легенды земель Миифа

      Когда лучи солнца коснулись спящей мордочки Шуги, то тот, поморщив нос, выгнулся в спине и простонал, потянувшись. Сразу же он встретился с изучающим взглядом Чона и улыбнулся ему.       — Только не говорите, что не спали всю ночь. Я чувствую себя виновным, — тепло улыбнулся Шуга и уселся на свои колени, ластясь под бок красноволосого.       — Признаюсь честно, — я не спал. Вы слишком очаровательны, когда спите, — оглаживая макушку, сказал Хосок.       Говорить комплименты лису хотелось каждое мгновение. Хотелось подмечать все его те или иные действия. В его глазах Шуга выглядел самой желанной и несбыточной мечтой, которая сбылась наяву. Раньше Хосок был скуп на комплименты. Но этот парнишка пробуждает в нём самые нежные чувства. Тёплые слова идут прямо из сердца, заставляя в глазах загораться звёздам, а лиса напротив — краснеть и смущённо улыбаться, оголяя клыки. Эти маленькие лисьи клыки, казались, словно у младенца прорезались первые крошечные зубки.       — Может перейдём на «ты»? — пытаясь не выдать смущение, бормотал лис.       — Если тебе так удобнее, — выделил охотник и, поднявшись, протянул руку, помогая лису встать.       — К сожалению, мне нужно идти, но мы ещё увидимся, Хосок.       Парень специально назвал охотника по имени. По этому сладкому как мёд имени. Произнося это имя до середины, чувствуется сладость, а во второй части чувствуется солёный привкус карамели, оседающий на кончике языка.       Каждый раз думая о пряном имени, Шуга невольно облизывался. Словно пытался сохранить этот яркий вкус подольше на своих губах.       — Я буду считать часы до нашей встречи, Шуга, — почти прошептал тот, и у названного пробежали мурашки. Как же приторно и томно звучит его имя из уст Чона!       Из-за шипящей буквы в начале его имя кажется чем-то тихим и безмятежным. Но охотник умудряется называть его по имени, внося совершенно иной смысл. Когда он называет его по имени, то Шуга чувствует, что безмятежное чувство уходит, а на смену ему приходят бабочки, что пытаются вырваться наружу. Это томящее чувство вызывает улыбку на лице блондина.       Подойдя чуть ближе, Шуга заглянул в чёрные глаза и, встав на носочки, чмокнул того в нос. Разница в росте была не слишком большой, но казалось, что рядом с красноволосым Шуга — маленьким зверёк. Так он себя и чувствовал. Как маленький защищённый лисёнок. Такой детский жест вызвал самую яркую улыбку на лице мужчины.       Эти поцелуи несут в себе больше любви, чем страстные поцелуи в губы. Они такие наивные и нежные. Словно падающий лист сакуры, что чуть коснулся земли. Они вызывают на сердце радость и чувство свободы. Эти поцелуи показывают, насколько ты дорог человеку. Настолько, что он готов открываться тебе и доверять. В этих детских поцелуях заложено очень много смысла.       Окольцевав тонкую талию, он уткнулся носом в ключицы и прошептал.       — Позволь мне одну грубость…       — Какую? — удивился блондин, поглаживая огненные пряди.       — Всю ночь я смотрел, как ты мило спишь. И при виде этой картины внутри зародилось тёплое чувство. Я никогда раньше такого не испытывал. Такое невозможно испытывать при виде обычного человека, — усмехается он. — Ах да, я забыл, что ты не просто человек… Я просто хочу быть рядом с тобой и быть твоим — прошептал он, ведя носом по оголённой ключице, посылая волны мурашек по спине Шуги.       — Лисы очень преданные создания, — он взял лицо охотника в свои руки и заметил, что на руках вновь проступили маленькие чёрные коготки. — Их сложно приручить, но если получится, то они будут верны до конца жизни, — совсем невесомо касается кончика хосокова носа и, дыша через рот, опаляет губы донельзя горячим дыханием. — Я хочу, чтоб ты приручил меня, Хосок-и, — и легонько касается нижней губы.       Это не поцелуй, а простое касание. Но в него вложено так много любви, что Хосок улыбается и так же касается лисьих губ. Словно белому лису известно значение каждого поцелуя и прикосновения.       Он касается его губ так нежно, что табун мурашек выдвигается и направляет свои войска по всему телу.       Хосок нетерпелив, а Шуга медлит.       Охотник хочет вкусить персиковые губы и слышать довольное мычание. Шуга легонько водит верхней губой по губам Чона. Он с ним играет, и Хосок это отлично понимает, поэтому и принимает правила лисьей игры. Его руки желают вновь вцепиться в тонкую талию настолько сильно, чтоб потом остались красные следы и отпечатки его пальцев. Он уже жалеет, что убрал руки и сейчас просто сжимает их в кулаки в нетерпении.       Шуга замечает нервные действия Чона и накрывает кулак своей ладошкой. Размера ладони не хватает, чтоб полностью охватить плотно сжатую руку, но этого жеста хватает, чтоб успокоить парня.       Он сидит с закрытыми глазами и ловит губами каждоё лёгкое касание. Призрачный запах персика с ним играет. И, даже не видя янтарных глаз, он чувствует ту самую улыбку, от которой ноги подкашиваются, а желание подарить лису мир увеличивается.       Шуга же с открытыми глазами следит, как Хосок дышит через раз. Словно сейчас упадёт в обморок. Смотрит на подрагивающие ресницы. На эти маленькие реснички хочется подуть, чтоб успокоить мелкую дрожь. Он смотрит на губы, что пытаются уловить его и хитро улыбается.       — Я до безумия ревнив, — держа глаза по-прежнему закрытыми, шепчет Хосок, даря лису тепло. — Я не люблю делиться своим.. Я приручу тебя. Я сделаю всё возможное, чтоб ты стал моим лисёнком…       Услышанное врезается в голову и оседает там же.       Моим лисёнком…       Такое столь нежное и изысканное прозвище заставляет внутреннего зверя вновь проявиться. Маленькие белые уши появляются на макушке. Хвост окольцовывает талию Хосока. Он замечает изменение в парне и тихо смеётся. Такой маленький и хорошенький.       А Шуга чувствует, что хочет быть чьим-то. Хочет чувствовать тепло охотника. Хочет принадлежать ему не только телом, но и душой. Внутренний зверь ластится под Хосока. Желает, чтоб его гладили и продолжали ласкать.       — В нашу первую встречу я назвал тебя шутом, — Шуга отстранился, смотря с капелькой озорства. — Я ошибся. Прошу прощения. Ты — вор. Самый настоящий, — и янтарные глаза сверкнули самым чистым жёлтым светом. Словно солнце блеснуло в его глазах.       — Это ещё почему? — искренне удивился Хосок, вызывая улыбку на лице блондина.       Лис не смог сдержать улыбки. Два маленьких солнышка отражались в его глазах. И их заслонили две мягкие розовые тучи в виде щёк. Мягкая, но самая искренняя и добрая улыбка коснулась лисьих губ. Показывая свои маленькие клыки, он хихикает.       Хосок тепло улыбается, понимая насколько же ему повезло встретить этого солнечного мальчика со вкусом персика и запахом сакуры в музыкальной лавке.       Детское выражение лица лиса заставляет сердце пропустить тысячу ударов, сообщая, что больше не выдержит видеть этого лиса до невозможности милым.       — Потому что ты не только украл моё сердце, но и первый поцелуй, — и прильнул к губам, оставляя горячее дыхание на щеке. Обведя языком опухшие губы, он отстранился, облизываясь. — Но это, пожалуй, первый раз, когда я рад, что меня обокрали…       — Я рад, что украл твой первый поцелуй, — улыбается Хосок, держа в крепкой хватке лиса. — Я не только украл твоё сердце. Я взамен отдал тебе своё…       Как только солнце уже во всю царствовало на своём законном небосводе, две пары влюблённых глаз обменялись сладким долгим поцелуем. Да таким, что у лиса хвост и ушки не переставали шевелиться, а у охотника в голове густой туман.       Руки блуждали по лицу, пытаясь запомнить каждый миллиметр бледной кожи. Разрывать поцелуй никто не хотел. Казалось, отпусти — пропадёт.       Но охотник первый сдался. Понимает, что больше не сможет выбраться из лисьих игривых лап. Если бы не отстранился сейчас, через секунду бы точно не отпустил блондина. Облизнув опухшие губы, Шуга улыбнулся самой яркой и самой любимой улыбкой. Чон увидел в янтарных глазах собственное отражение.       Поклонившись, лис покинул охотника, оглядываясь на каждом шагу. Хосок же остался стоять на одиноком озере, что наблюдало за влюблённым охотником, что охранял лисий чуткий сон и тонул в любви.       — Я уже считаю минуты до нашей встречи… — прошептал Чон и, развернувшись, пошёл обратно в королевство, касаясь своих губ, желая вновь почувствовать мягкие персиковые губы.

***

      Всю ночь Чимин не смыкал глаз. Закрывая их, он видел страшные кошмары, от которых думал, что избавился. Но нет, они вновь его настигли и заставляли вспоминать всё самое ужасное, что пришлось пережить и сделать.       Вспоминать прошлое он не любил, поэтому решил лишить себя сна и очередных пустых страданий. Он прекрасно знал, что может обойтись без сна несколько суток. Но из-за нехватки человеческой крови чувствовалась непривычная усталость.       Ноги казались ватными. Каждый шаг отзывался глухой болью в костях. Глаза хотели закрыться, но Чимин резко одёргивал себя, вспоминая, что случится, если уснуть.       Видеть счастливое лицо не хотелось. Лицо, что принесло столько бед даже после своей кончины. Чимин мечтал исправить своё прошлое и никогда не встречать блондина с кроваво-красными глазами и британским акцентом. Мечтал остановиться тогда. Мечтал не делать этого, но… Что сделано — то сделано.       Прошлого не изменить и остаётся жить в настоящем, вспоминая тяжёлые моменты, оседающие в сердце и надеяться, что в будущем станет легче и боль пройдёт, а на смену придёт долгожданное счастье.       Но прошло уже 98 лет, а спокойствие не приходит. Чимин уже сдался. Он не верит, что сможет освободиться от того груза, что тащит на себе. Этот груз отягощает и давит всем своим весом, заставляя кости ломаться. Этот груз хочет раздавить, сломать бедного вампира, что пытается не сломаться, продолжая нести обременяющий груз.       Всю ночь он бродил по лесам, полям и даже горам. Считал овец, бегал, прыгал. Обратился за помощью к Тэхёну. Тот дал ему противный отвар на основе земляных червей. Чимин думал, что ушастый над ним попросту издевается, но на некоторое время эта магическая бурда помогла. Он был готов выпить ещё, но Тэхён сказал, что много пить настойки нельзя. Иначе действие поменяет свой эффект и захочется наоборот спать.       Сидя но одной из скал, свесив ноги и виляя ими, он смотрел на спящее королевство. Такое красивое и завораживающее зрелище.       Всё в ночное время приобретает другой смысл. Ночь влияет на все живые организмы. Она открывает их с другой стороны. С настоящей. Под покровом ночи всё кажется другим.       Одинокая сосна кажется огромным монстром, у которого точно есть собратья.       Маленькая пушистая трава кажется колючими иглами, что впиваются болезненно и глубоко.       Низкий широкий куст кажется лохматым чудищем с длинными руками и острыми зубами.       Всё кажется иным. Поэтому многие не любят ночь. Потому что страшно. Потому Чимин и любит ночь. Потому что одному в темноте нечего бояться. А чего пугаться? Монстров? Он будет похуже каждого из них.       Сидя на скале и вдыхая холодный воздух, он смотрит на верхушки сосен, что скрывает плотный туман; на горы, покрытые толстым слоем снега; на поляны цветов, которые светятся и передают ему не то привет, не то желают спокойной ночи; на озёра и реки, в которых плещутся русалки, сверкая своими длинными хвостами и воспевая прекрасную тихую гладь.       Находясь здесь, на вершине одной из гор, Чимин думает об одном блондине, что заставляет его вновь чувствовать терпкий привкус предательства и вины. Он уж успел позабыть этот вкус. Но на корне языка неприятное чувство нарастает.       Руки, что покоились на холодном камне сжались в тяжёлые кулаки. Острые когти впились в бледную кожу. Тоненькие струйки вампирской крови медленно стекали вниз по запястьям. Бордовая жидкость не приносила наслаждения. Она приносила боль, которую Чимин предпочитал не чувствовать.       Резко поднявшись, он вцепился руками в белоснежные пряди, сжимая их у корней. Он желал вырвать их, сжечь. Желал вернуть свой настоящий цвет волос. Родной и любимый. Нервно измеряя шагами расстояние от одного края до другого, он тяжело дышал.       Приступы паники ему не знакомы. Ему чужд страх. Так он думал пока не побывал в северной части. И не испытал страх спустя 98 лет.       Часто дыша, он пытался успокоить и привести бурные мысли в порядок, но выходило из рук вон плохо. От каждого шага пульс учащался, отдавая свинцовой болью в голову. От своего состояния вампир нервно улыбался, продолжая мерить скалу шагами и держаться за голову. Белоснежные пряди стали красными. Он умывался в своей крови, и это приносило ему ещё больший страх.       Думать о спасающей его мордашке он не мог. Мыслей было так много и они сменялись так быстро, что призрачный образ волка исчезал, не успевая даже появиться. Он ускользал в памяти, оставляя пустое место, которое заполнял он. А ему в чиминовой голове не место.       Безобидная нервная улыбка переросла в неконтролируемый истеричный смех.       Смеяться с собственной беспомощности и ущербности — самое ужасное, что только может случиться с человеком. Когда в голове срабатывает сигнал, ты не можешь остановить смеяться со своего горя. Смешно не потому, что весело, а потому, что пришло осознание. Осознание того, насколько ты жалок. Что ты не заслуживаешь всего того хорошего, что с тобой произошло.       Вот и Чимин чувствует, что не заслуживает радости в своей жизни. Раз его преследует только боль, то и стоит остаться в этой комнате. В этой серой комнате с паутиной и серыми шторами, сотканными из собственных страхов. Из собственного отчаяния.       Громкий смех раздался на горе, и несколько птиц покинули место ночлега. Нарезая круги, Чимин думал лишь о том, как бы не сигануть с горы. Это желание появилось так внезапно, что Пак готов его исполнить.       Тело пробирала дрожь, заставляя каждый раз содрогаться от лёгкого дуновения ветра. Сжимая и разжимая кулаки, Чимин запрокинул голову, не давая слезам скатиться и разбиться о твёрдый камень.       Вампир потерял счёт времени, но одно он знал точно: спать больше не хотелось.       Теперь хотелось умереть.       И Чимин знал, что для этого нужно, но под рукой, как специально, этого инструмента не было.       Остановившись, Чимин посмотрел на одинокую луну, что вышла из-за облаков. Она наблюдала за вампирскими страданиями и тихо хихикала, скрываясь в тёмных тучах. Иногда она выглядывала и смотрела на блондина с презреньем. Словно не могла выносить вида этого чудовища       — Что ты так смотришь? — не выдержав молчания, закричал он, глядя на виновницу его срыва. — Прекрати смотреть на меня так! Я ж всё-таки твоё дитя! — раскинул руками. Поневоле появились клыки и чёрные узоры. — Я же дитя Луны! — и громко захохотал, надсмехаясь над собственной «матерью»       — Не знал, что луна — твоя мать, — грохочущий мужской голос раздался за спиной, и вампир повернулся ненароком.       Любой бы другой при виде данного существа упал бы замертво или остался бы заикой до конца жизни, но не Чимин.       Он смерил пришедшего и потревожившего его высокомерным взглядом, смотря исподлобья.       Перед ним возвышался огромной монстр. Размером он был чуть меньше Цербера. Всё его тело словно было создано из веток корней и листьев, переплетённых воедино. Словно кто-то слепил его из этих палок.       Это существо передвигалось на четырёх огромным лапах. Даже на этих массивных лапах имелись не менее уродливые «пальцы». И их было больше, чем пять на каждой.       Но, несмотря на столь пугающий размер, они были покрыты множеством маленьким цветов, что абсолютно не вписывались в его образ. Цветы были на крошечном деревянном хвосте и на верхушке его головы.       Всё его тело было сплошным сплетением веток. Не было видно, где начинается шея и заканчивается голова.       Вместо обычного рта у него была разорванная пасть. Будто кто-то порвал ему рот, и растянул эту отвратительную улыбку.       Большие острые зубы, похожие на иссохшие корни. У такого устрашающего монстра были крошечные глазки. Они были меньше горошины, но светились очень ярко, словно два потерявшихся светлячка нашли новый дом в глазах этого монстра.       Из головы торчало множество кривых веток, некоторые переплетались друг с другом. На них также имелись маленькие цветы.       Этот огромный кусок дерева надвигался на Чимина, но тот даже бровью не повёл. Его совсем не пугало присутствие постороннего.       — Прости, я отвлёк тебя от разговора с матерью, — и чудовище улыбнулось, показывая кривые, уродливые зубы, что были чернее ночного неба.       — Кто ты? — голос сквозил безразличием. И Чимину было всё равно: ответят на его вопрос или нет.       — Таких как я зовут дубовик. Отсюда и имя моё — Дубовик, — так по-детски наивно звучал громогласный голос с хрипотцой. Словно маленького ребёнка заточили в теле чудовища. — А тебя как звать, девочка?       — Я тебе не девочка, — глаза наполнились яростью, а голос полон ненависти от такого гнусного сравнения. — Разуй глаза, кочерыжка! — брезгливо бросил тот, отворачиваясь.       — Это правда, что луна — твоя мать? — чудовище, словно не услышало ни пренебрежительный тон, ни дурацкого прозвища.       — Ты тупой или прикидываешься? — побыть в одиночестве больше не получится.       Развернувшись к Дубовику лицом, Чимин медленными шагами двинулся ему навстречу, смотря всё также брезгливо, пока капали крови стекали по его лицу.       — Если мать-природа создала меня из дерева, это ещё не значит, что я глуп, — Дубовик посмеялся так по-отечески, что у Чимина пробежали мурашки.       И опять воспоминания решили дать о себе знать. Отгоняя их куда подальше, вампир нацепил на лицо маску гнева.       — Кто ты вообще такой? И что ты тут делаешь? — прогнусил блондин, скорчив непонятную гримасу отвращения. — Почему нарушаешь моё одиночество? Как ты смеешь вообще со мной разговаривать, а? — не удержавшись, Чимин закричал, а глаза наполнялись кровью. — Ты — огромный уродливый монстр! С чего ты решил, что имеешь право говорить со мной? — и оголил пред ним клыки, шипя.       Дубовик никак не отреагировал на подобную выходку паренька. Он видел, как тот мучался. И как пытался успокоиться. Несмотря на то, что этот блондинчик на него наорал, Дубовик не чувствовал себя обиженным, так же, как и Чимин не чувствовал вины за сказанное.       — Ты прав… — устало улыбнулся Дубовик, а глаза его сверкнули. — А ещё не понимаешь насколько мы похожи. Просто, в отличие от меня, ты — крошечный красивый монстр, — сказал он чуть тише.       И ветер тихо запел колыбельную.       Сказанные монстром слова ударили в глубину самого сердца. А больно было от того, что правда. Колкая, обидная правда, что так режет глаза.       Такой как он просто не может быть светлым и добрым созданием, как волчонок с искорками в глазах.       Он не может иметь обворожительную улыбку, оголяя дёсны.       Он не может одним своим присутствием освещать пространство. От этого и больно.       Он — чернота, что оскверняет Мииф.       Оскверняет волка.       Оскверняет всё на своём пути.       Обессилено упав на колени, струйки крови падали на холодный камень, пока вампир сдерживал поток горячих слёз.       — Я… Я-я… — предательскую дрожь никак не унять, она только нарастает и распространяется с феноменальной скоростью. — Я только хочу забыть всё… что со мной было, — удержать слёз он не смог, и они хлынули, создавая маленькое озеро огромной боли. — Забыть, как жил раньше, что приходилось делать и какие отвратительные вещи совершал, — сквозь смех и слёзы говорил он полушёпотом.       Дубовик подошёл чуть ближе и склонился над безутешным парнишкой.       Он видел в нём не хищника, а маленького мальчика, похожего на озлобленного монстра. Но, в отличие от себя, он таким не родился — его заставили быть таким.       Из него сделали монстра.       — Если хочешь всё забыть, то есть особое зелье для потери памяти.       Сквозь слёзы он увидел падающие маленькие цветы, что плавали в его слезах.       Подняв взгляд, он встретился с мордой Дубовика.       Он не выглядел таким, каким казался.       Его тёплая улыбка заставила слёзы течь только сильнее.       — Ты забудешь всё, что с тобой было, у тебя будет новая жизнь. Новый лист, на который ты сможешь нанести только яркие краски. Ты сможешь создать идеальную жизнь, — хрипящий голос пытался успокоить.       — Не может быть, чтоб всё это далось так легко, — усмехается блондин, вытирая слёзы, но он только смазывает их с кровью.       — Ты будешь помнить всё, начиная от начала потери, — сказанное заставило вампира свести брови к переносице и хмыкнуть. — Выпив зелье, ты будешь помнить только то, что с тобой случилось после того, как отлепишь губы от чаши. Остальное будет забыто.       — Я забуду его? — не то спросил, не то утвердил вампир, а в глазах его возникла тень сомнения.       Дубовик утвердительно кивнул, и вампир невесело усмехнулся, понимая, что он забудет детскую улыбку и запах хвои, шоколадные пряди и голубые глаза.       Встав с колен, он выпрямился и потянулся, словно не он секунду назад упивался в слезах.       Уместив руки на боках, он запрокинул голову назад. Кровавые пряди переливались в свете луны. В любом виде: весёлом или подавленном — он был прекрасен.       — Я не хочу забыть его, но хочу забыть другого. Мне этот вариант не подойдёт, — и вернул свой взгляд на монстра, что приятно улыбался.       Воцарилась тишина. И слова были лишними. Точно, два монстра, стоя на скале, освещаемой луной, понимали друг друга лишь по одному взгляду.       Кровавые глаза видели в жёлтых понимание. Они понимали, о ком идёт речь.       А жёлтые глаза видели в кровавых облегчение. Они видели в море крови лишь одно — спокойствие.       Уголки губ Чимина дрогнули в подобии нелепой улыбки. И он поднял смело руку и коснулся места, похожего на щеку Дубовика.       — Прости меня, за грубость, — закрыв глаза, он коснулся лбом своей ладони, что лежала на щеке чудовища.       — Я посчитал тебя нахальным монстром, — рассмеялся Дубовик, создавая громкое эхо, и Чимин вздрогнул, не убирая улыбки с лица. — Но я ошибся. Ты — раненный зверь. А тот, кто нанёс раны — монстр. Он заразил тебя этой болезнью, — сделал акцент на его клыках и чёрных узорах, что медленно пропадали. — Уверен, ты найдёшь лекарство от этой болезни.       — Уже нашёл… — и наконец в голове нет больше мыслей о британском акценте и нахальной улыбке. Теперь голова полна мыслей о шепелявом голосе и волчьем тепле.       Убирая ладонь, он чуть опешил. Дубовик открыл рот, и из-под языка упало несколько конфет на маленькую ручку Чимина.       Разноцветные леденцы выглядели словно купленные из магазина, а не хранившиеся в пасти чудовища.       Чимин не показал своего удивления на пару с отвращением. Он лишь надел на лицо маску безразличия и презрительно хмыкнул.       — Мне не нужны конфеты, — а парочку всё равно засунул в карман. Если он не будет, то один прожорливый чёрный волк их точно быстро сметелит.       — Я знаю, — чудище начало разворачивать и уходить. — Тебе нужна другая конфета… Со вкусом хвои, — и исчез в темноте.       Улыбнувшись, Чимин в последний раз посмотрел на луну, и скорчил забавную рожицу. Теперь он надсмехается над луной. И это чувство поистине прекрасно.       Он и не заметил, как из головы ушли противные мысли, что отягощали. Он и не понял, что Дубовик забрал его плохие мысли, ведь за этим он и пришёл на одинокую скалу.       Но Чимин никогда не узнает об этом, а Дубовик — не скажет, ведь в этом и заключается его сущность.