Легенды земель Миифа

      Солнечные лучи желают проникнуть в и без того светлую комнату, но лучам преграждает путь тонкий слой тюля на окне. Лучи застревают там, так и продолжая сиять на стекле. На открытое окно садится парочка пузатых птичек. И кто их только так откормил? Явно сами они не могли отрастить такие животы. Кажется, они никогда не пропускали завтрака, обеда и ужина. Самые первые сидели на ветке, раззинув клюв. И не от парочки червячков они так располнели. Явно заморили не парочку червячков, а с десяток! Пузатые гости ютятся на подоконнике. Ярко-жёлтые животы выставлены вперёд, словно птицы — самые важные персоны в этом доме и на этом окне. Маленькие чёрные глазки-угольки моргают чаще, чем дышат.       Птички прыгают на окне, как проворные кролики. И только одна гостья открывает рот, желая исполнить композицию, как подбегает Тэхён.       — Так, а ну-ка не галдеть! — чуть повышает голос эльф, размахивая руками, чтобы прогнать незванных гостей.       Но птицы и клювом не ведут, но зато одна смотрит на парня с негодованием. Явно не нравится, что прервали её несостоявшийся концерт. Какая наглость!       — И не смотри на меня враждебно, — тычет пальцем, как на маленьких, Тэхён, заметив насупившуюся птицу, — нечего голосить в такую рань.       Одна из птичек удивлённо смотрит, словно понимает речь эльфа. Склонив голову по-птичьи, она смотрит осознанно, даже жутко становится.       Эльф складывает руки на подоконнике, умещая подбородок. Птички оставляют место хозяину сего подоконника.       Надо же, как уважительно для простых пташек!       Тэхён пропускает тёплую улыбку квадратной формы.       — Чем я заслужил ваш визит?       Тэхён вытягивает одну руку, и на указательный палец садится пташка. Она даже не боится эльфа, без раздумий прыгает на палец. Такая маленькая, глупая и наивная малютка! Она начинает что-то без умолку щебетать, и по голосу можно с точностью сказать, что история очень эмоциональная. Птичка вкладывает всю свою маленькую душу в рассказ. А Тэхён сосредотачивается на истории. По ходу он кивает головой или поддакивает с угуканьем.       Второй птице надоедает, что на неё не обращают внимания, и вскоре она покидает окно, даже не прощаясь со своей подругой и эльфом.       Как только пташка заканчивает щебетать, то обнаруживает, что спутница уже упорхала. Мотая головой по сторонам, малышка вызывает радостную улыбку у Тэхёна.       — Неужто остаивла тебя одну? — издевательски тянет эльф, отходя от окна, но птица не улетает.       Чувствует, что эльф ещё вернётся.       И не ошибается.       Через пару секунд блондин возвращается с рукой, полной маленьких зёрен. Птичка машет крыльями, громко щебеча слова благодарности.       — Тише, милая, — шепчет Тэхён, приставив палец к губам, и птица замолкает. — Не разбуди мне тут гостей.       Птица кажется поняла парня и молча принялась уплетать зёрна. Тэхён, прислонившись плечом к стене, смотрит за тем, как птичка клюёт зёрна в полной тишине. Такая маленькая и любопытная. Такая сообразительная и послушная. Закончив трапезу, птичка кланяется, плюхаясь откормленным животом на подоконник. Тэхён прыскает в кулак и кивает в знак уважения. Уважения к птице.       — Догоняй, родная, — вскидывает лёгонько рукой Тэхён, и птица улетает, не оставив после себя ни грамма крошки. Теперь становится понятно, откуда у такой малютки большой живот.       Выглянув в окно, Тэхён замечает, что погода просто волшебная. Обычно в такую гномы трудятся, не покладая рук, в шахтах, а звук их кирок разносится по всему королевству, оповещая о тяжёлой, но стоящей того работе. Редкие камни только и ждут, когда же их спасут из заточения. Птицы сидят на ветке, исполняют новые, совершенно не похожие на предыдущие, песни. Голосистые звучания слышны по всему королевству, до самых окраин северных земель. Феи кружат хороводы на лугах, да полянах, забот не зная и печали. Русалки плещутся в чистых водах королевства, хвастаясь хвостами с чешуёй. Нимфы помогают матушке-природе сохранять баланс и лечат заболевшие растения.       Но сегодня в Миифе странно тихо.       Быть может, слишком рано, или жители заняты куда болле важными делами, но эльфу нравится это спокойствие, нарушаемое только лёгкими порывами прохладного ветра, щекочущего нос и щёки.       Отойдя от окна, он направляется в чулан.       На постели нежится Чимин, чьё сознание находится в сладкой дрёме, а около него, сгорбившись, сидит Юнги, чуть ли не на коленях.       Тэхён бросает короткий взгляд на них и проходит в загадочный чулан. Два звонких хлопка в ладоши, и свечи загораются ярким пламенем одна за другой. Важной походкой, скрестив руки за спиной, Тэхён проходит вглубь комнатушки. Взгляд его плутает по высоким стеллажам и пыльным полкам, забитыми редкими диковинами. Редко эльф посещает сиё помещение, только в исключительных случаях. В чулане находятся разные видов чудеса, которые не созданы для людских глаз. Слишком уж они опасны, потому-то и хранятся в маленькой комнатушке, да в темноте, чтоб глаза не видели.       Тэхён с теплотой на душе вспоминает, как лично собирал каждую невидальщину. Сколько было потрачено времени и нервов, чтобы коснуться огонь-травы, или поймать крик банши так, чтоб собственные барабанные перепонки не лопнули. А сколько стараний и терпения ушло, чтобы заполучить в свою коллекцию блюдечко Каппы! Лучше и не вспоминать.       Белые подолы платья волочатся за ровной спиной, словно королевская мантия. А в широких рукавах платья можно уместить столько всего! Но сейчас они развеваются, подобно подолу платья. Светлый образ парня создаёт контраст, находясь в тёмной комнате.       Грациозная фигура останавливается у одного из стеллажей. Малахитовые глаза проходятся по каждой полке, выискивая нужную диковинку. Эльф рукой тянется к маленькой стеклянной баночке. Она существенно отличалась от всех остальных; одна она была завёрнута в тёмно-синюю ткань. Но Тэхён помнит, как сам завязывал склянку подальше от глаз.       Повертев в руках баночку, Тэхён хмыкает довольно и выходит из чулана. Ещё два хлопка, и свечи потухают с каждым шагом эльфа. Тэхён выходит, и за время его отсутствия ничего не изменилось. Юнги всё так же портит себе идеальную осанку, а Чимин безучастно греет простыни весом своей туши.       — Наша спящая красавица еще не очнулась? — спрашивает Тэхён, держа в руках принесённую диковину.       Юнги смотрит на Чимина влюблёнными глазами. Карие очи молят вампира открыть кровавые омуты и взглянуть, если не на него, то хотя бы на эльфа.       — Я всех известных богов молю, чтобы он открыл глаза, — вздыхает Юнги, не глядя на эльфа.       Грудня клетка вампира почти неподвижна. Её словно тяжёлым камнем придавило. Волк бы подумал, что он и вовсе не дышит, но зеркало говорило об обратном. Всё тело покрыто скользкой мазью, похожей на слизь лягушки. Она высыхала так быстро, что приходилось наносить в несколько слоёв. На лбу Чимина покоилось влажное белое полотенце, которое успело намочить не только лоб, но и волосы. А Юнги каждую вымокшую прядку заправлял вампиру за ухо, оставляя тёплые поцелуи.       — Надеюсь, ты не забыл и меня упомянуть. Я вообще-то тоже помогаю колючке не хуже всяких богов, — Тэхён показательно обижается.       Но Юнги понимает, что Тэхён старается поднять настроение, поэтому и не держит на него зла. Но на шутку дарит, какую ни какую, но скупую улыбку.       — Почему он не просыпается? — сдаётся Юнги, разочарованно вздыхая.       Тэхён подходит к постели и скептически оглядывает плачевный, но не безысходный, вид блондина.       — Ты спрашивал у меня это пятнадцать минут назад, и ответ был дан, но повторюсь ещё раз, — Тэхён запрокидывает голову назад, взглядом упираясь в потолок, а руки ставит в боки. — Чтобы он самостоятельно смог заживить раны нужна помощь. Я нанёс мазь на основе слизи улиток. Она должна облегчить его боль. Чимин выдохся и сейчас ему требуется постельный режим.       Юнги слышал это не раз, но всё равно спрашивает каждые пятнадцать минут, словно ответ может измениться.       — Он такой бледный, — Юнги тянется рукой к оголённой груди вампира, которая блестит от мази, но не касается, а проводит легонько, сообщая вампиру о своём присутствии.       — По-моему, — Тэхён складывает руки на груди и кулаком упирается в подбородок, склонив голову по-птичьи, — он всегда бледный.       — Он такой холодный, — шатен пропускает мимо ушей замечание друга, смотря на пальцы вампира. Желание коснуться их — коснуться губами — скребёт изнутри.       — Он всегда холодный, — подмечает Тэхён, — но не с тобой, конечно же.       — Ему нужно сменить полотенце, — Юнги руками тянется к ткани на лбу, но получает хлопок по ладони.       — Я недавно сменил его, — одёргивает его Тэхён, смеряя наигранным грозным взглядом. — Юнги, оставь его и любуйся неземной красотой.       Тэхён оставляет Юнги любоваться «неземной красотой» и подходит к полкам. Небольшая полочка висит рядом с кроватью, а на ней стоит разного рода посуда. Эльф берёт серую каменную ступу и пест. Кладет посуду на стол и бросает взгляд на склянку в мешочке.       — Я сделаю ещё одну мазь, — поясняет Тэхён, не нуждаясь в ответе волка.       Руки тянутся развязать мешочек, и эльф это делает. Высвобождая баночку из тканевого укрытия, Тэхён заворожённо вздыхает, а глаза его увеличиваются от красоты увиденного, словно в первый раз.       — Ты только посмотри какая красота! — удивлённо тянет Тэхён, медленно разворачиваясь.       Юнги поднимает взгляд и видит стеклянную баночку, которая сверху донизу заполнена лепестками. Они походили на маленькие частички закатного неба. Такие нежные, приятного розового оттенка, переходящего в топлёный. На некоторых были полосы топлёного оттенка, что выглядело не менее притягательно. Юнги поражён красотой нежно растения.       — Никогда не видел ничего подобного… — обескураженно повторяет за эльфом Юнги.       — И больше не увидишь, — хмыкает Тэхён, отворачиваясь обратно к столу. — Амариллисы — редкие растения, которые сложно найти. Проще найти начало радуги! — усмехается эльф, открывая крышечку, впуская приятный сладкий запах в комнату.       — Откуда у тебя эти редкие цветы? — заинтересованно спрашивает Юнги, смотря на спину друга.       — Много лет назад собрал их, и вот только сейчас пригодились.       Тэхён тщательно ощупывает каждый лепесток. Мягкие и тонкие, как и тогда. Даже спустя столько лет в темноте сохранили свою красоту.       — Амариллисы — услада для глаз, — эльф трогает стеклянный графин, до краёв наполненный водой, — но я заметил, что они обладают лечебными свойствами.       — А почему ты хранил их в чулане? Из-за их редкости? — Юнги чуть ёрзает на стуле, любопытно бегая глазками по каменной ступке.       — И из-за неё тоже, — незаметно улыбается Тэхён. — Хочешь услышать легенду? — заговорчески улыбается Тэхён, повернув головой.       Глаза Юнги широко раскрываются, а нос дёргается — точно заинтересован! А ответом служит кивок.       — Имя прекрасного цветка — Амариллис. И носит он такое имя не с проста. В давние времена жила юная нимфа — Амариллис. Девушка восхищала всех ангельским пением и блистательной красотой. Нимфа веселилась и развлекалась, влюбляла в себя молодых парней. Уж очень она гордилась своими «подвигами» в делах любовных. Одна проблема была — тот, кто хоть раз увидит юную красавицу, другую девицу полюбить не сможет; всю жизнь будет страдать в тоске по нимфе. С каждым восходом и заходом солнца Амариллис влюбляла в себя всё больше и больше простых смертных. Род людской чуть не прервался от её потех: женщины выйти замуж не могли, а дети не рождались.       Тэхён в ступке лепестки прекрасного цветка в пыль превращал. Усиленно сжимал пест, чтобы перемолоть цветок. И его старания не прошли напрасно. Вскоре от лепестков не осталось ничего, кроме мягкой розовой пыли, похожей на ту, что с крыльев фей сыплется.       — И как люди смогли справиться с такой бедой? — спрашивает волк, завороженный рассказом.       — Боги разгневались над нимфой и поручили богу осени убрать непослушную красавицу, — продолжает Тэхён. — Но стоило богу осени увидеть молодую красавицу, как он влюбился, — интонация голоса становится более мягкой, — но воле богов противиться никто не может. Бог осени превратил красавицу-нимфу в прекрасный цветок и перенёс его подальше от глаз людских. Для него Амариллис расцветала каждую осень.       Тэхён заливает в ступку горячую воду из графина и продолжает работать пестом. Пыль лепестков схватывается с водой, превращаясь в вязкую субстанцию. Когда нежно-розовая слизь начинает липнуть к песту, Тэхён берёт ступку и подходит к Чимину.       — Ну, как тебе легенда о прекрасном и опасном цветке? — Тэхён присаживается сбоку кровати, ставя ступку рядом с собой.       — Весьма трагична, — пожимает плечами волк. — А почему бог осени перенёс Амариллис так далеко?       — Хотел, чтобы любимая сверкала своей красотой только для него, — улыбается эльф, нанося мазь на ожоги вампира.       — Мне кажется, это слишком эгоистично. Почему бы не позволить всем любоваться красотой Амариллис? Став цветком, она же не была опасной? — Юнги придвигается ближе к постели, смотря на пушистые ресницы блондина.       — Бог осени полюбил Амариллис и не захотел с ней делиться, — говорит Тэхён, переходя от рук к груди. — Когда кого-то любишь, то желаешь защитить любимого и любоваться им каждый день. А если кто-то посмотрит на объект твоей любви, то внутри тебя рождается ураган противоречивых эмоций. Любовь — она непредсказуема, — эльф выглядывает на волка исподлобья, загадочно улыбается.       Юнги густо краснеет. Рассказывая про амариллис, Тэхён имел в виду связь Чимина и Юнги.       Этот эльф всегда умело переводит разговор в нужное для него русло!       Увидев как щёки волчонка стали краснее глаз Чимина, Тэхён качает головой, улыбки с лица не снимая.       — Мазь подействует не сразу, — Тэхён поднимается с постели, забирая ступу. — Но она действенней той, что я наносил до этого, — боком поворачиваясь, отвечает Тэхён.       — Что теперь будем делать? — жалобным голосом спрашивает Юнги, не глядя на эльфа, но адресуя ему вопрос.       Руками хочется коснуться бледных холодных ладоней, подарить самую тёплую волчью нежность, но кулаки сжимают ткань штанов так крепко, что трясутся от нервов.       — Ждать, — обречённо вздыхает эльф, подойдя к маленькому круглому столу у окна, а руки его на груди сложены. — Он обязательно очнётся, Юнги, — Тэхён поворачивает голову, телом стоя ровно, с места не двигаясь. Волк робко поднимает уголки губ, пытаясь показать улыбку. — Ну, а мне ещё нужно перебрать семена мака.       Эльф садится аккуратно за стол, стараясь не запачкать светлый наряд. Как только удобнее усаживается, то перед глазами видит ещё одну баночку, но на этот раз с семенами. Вывалив содержимое на стол, Тэхён рукой проводит по чёрной маленькой горке, распределяя семена по всей поверхности стола. Он выбирает из чёрных точек ненужный хлам, которого и в помине быть не должно. Кропотливая работа — перебирать семена. Приходится горбить спину и портить зрение, несмотря на то, что сидит эльф около окна. Краем глаза Тэхён замечает, как мнётся маленький волк, как напряжение его явно, словно день.       — Ну возьми ты его уже за руку! — негромко вскрикивает Тэхён сам от нетерпения.       Юнги подскакивает на стуле от внезапного звука в тишине, которую оба так бережно, как зеницу ока, хранили. Карие глаза смотрят с лёгким испугом на эльфа, что тихо посмеивается в длинные рукава своего платья.       — Я же вижу, как ты дотронуться до него хочешь, — с улыбкой и теплотой на душе говорит эльф. Такой сладостно-приторный голос и такой радостный по-детски.       — У него всё тело в ожогах… — с эльфа глаза снова возвращаются на ангельское до неприличия лицо вампира. Его ресницы дрожат, словно сейчас распахнутся. Юнги уже желает этой встречи больше, чем ночи. — Не хочу доставлять ему ещё больше неудобств, — а потные ладошки ткань штанов комкают.       Хочется, до боли в кистях хочется, коснуться бледной фарфоровой кожи, хочется коснуться синих губ, как у утопленника. Губ, что целовали, как в последний раз, что дарили краски в темноте. Если бы можно было вернуть время вспять, Юнги бы ответил не столь робко, он бы прижался и с напором впился бы вишнёвые пухлые губы, душу бы высосал, но сейчас он только смотрит на приоткрытые губы и вспоминает тепло, которое они дарили: такое трепетное, нежное и светлое.       — Уверен, ты не можешь доставить ему неудобств, — язвительно отзывается Тэхён, продолжая отсеивать семена.       — Я очень хочу его коснуться… — шепчет себе под нос Юнги, уверенный в том, что его никто не услышал.       Никто, кроме одно любопытного эльфа.       — Юнги, это твоя природа, — начинает эльф, не поднимая глаз в сторону волка. — У тебя природой заложено заботиться о половинке. Можешь называть это «волчьи повадки», но это так: когда второй половинке плохо, то страдаешь и ты сам. Боль отражается на вас обоих. А знаешь почему? — риторический вопрос срывается с эльфийских уст, — Потому что волки и лисы любят всего лишь раз в жизни. Ваша любовь — она чистая и непорочная, она крепкая и всепоглощающая, она нежная и осторожная. Вы привязываетесь раз и навсегда. Эта связь появляется не на пустом месте. Она возникает в следствии большого всплеска эмоций. Разорвать её не получится.       — Я знал, что у меня есть волчьи повадки, — карие глаза вновь смотрят на вампира, — но не знал, что мы любим раз в жизни, — волк замолкает на минуту, но после спрашивает. — А что, если любовь невзаимная?       Из уст волка вопрос звучит до боли уныло и печально, с нотками надежды на положительный ответ.       — Такая, — Тэхён выделяет это слово, делая акцент на волке и вампире, — любовь точно взаимна, трусишка, — и улыбается, всё также не глядя.       От чего-то на душе становится спокойно от столь очевидного ответа, услышать который Юнги наделся. Парень долгим тягучим взглядом гипнотизирует открытую ладонь, такую крошечную и холодную. Собственную ладонь начинает покалывать, словно острые снежинки падают на подушечки. Юнги не смеет притронуться к манящему светлому телу, не сейчас, когда на Чимине живого места нет.       Тэхён вновь продолжает перебирать семена. Сам того не замечая, он погружается в пучину мыслей своих. Образ красноволосого охотника застыл на подкорке сознания. Настырный, взбалмошный юноша, что так ловко управляется с луком.       Тэхён сразу завидел цвет лука.       Зелёный.       Что-то внутри заставило сердце сжаться. Словно юный охотник держал эльфа в руках. Словно Тэхён собственными руками целился в Агуста. Молодой охотник, что так гадко поступил, обманув, предав, образовавшееся за минуты недолгого общения.       Тэхён и злится на него, и нет. Эти странные, противоречивые чувства пожирают его. Бессмыслица собственных мыслей сводит с ума.       — Вот это да! А кто это? — Тэхён на стуле подскакивает, чуть ли не падая. Парочка семян сыплется на пол и точно уже никогда не найдётся.       Эльф, поморгав, растеряно смотрит на волка, что образовался так внезапно за спиной. Тэхён смотрит, не понимая, о чём вообще речь идёт, а Юнги кивает на стол, мол, сам посмотри, и эльф смотрит.       На столе из чёрных семян выложено молодое лицо охотника. Тэхён снова подпрыгивает на стуле, издавая испуганный вопль. Ладонью он ударяет по столу, и семена рассыпаются в две ровные кучки, больше похожих на муравейники.       — Парень из моего сна, — частично приоткрывая занавесу тайны, также растеряно, мямлит, чуть ли не заикаясь, эльф.       — Красивый, — говорит очевидное Юнги и подходит к постели, словно за секунды его призрачного отсутствия Чимин мог проснуться, пробежать марафон и снова уснуть сладким сном. Но Чимин по-прежнему спит, глаз не открывая, но ресницы, подобно утренней росе, подрагивают.       — Ещё бы, — бухтит себе под нос эльф недовольно.       Как этот наглый лгун-охотник вообще посмел его голову посещать, да в мысли прокрадываться?       Почему он за короткий срок заполонил мысли так, словно он — важная персона?       Тэхёну чуждо думать о ком-то, кроме родных. Лишнему человеку в его голове не место.       И, только Тэхён решает продолжить кропотливую работу, заслуживающую похвалы и должного внимания, как уши его вытягиваются натянутой нитью. В полушаге от стула эльф замирает, как кукла, у которой закончился завод. Глаза устремляются в окно, вдалеке которого видна почтенная фигура.       — Только этого мне не хватало! — выругавшись себе под нос, Тэхён вылетает, подобно стреле, выпущенной из собственного лука, из комнаты, оставляя влюблённого волка в недоумении.       Тэхён быстрым шагом, сопровождающимся громким стуканьем каблуков об пол, выходит из дома, замирая на пороге. Презрительная ухмылка на лице и ядовитые зелёные глаза смотрят на приближающегося гостя, который заприметил хозяина своего домишки.       — Ну надо же, — растягивает лениво каждую гласную, яда в голосе не скрывая, а руки распахивает, словно обнять желает, — чем обязан самому правой руке Хранителя в моей скромной обители? — и показательно кланяется, рук не опуская.       — Не знал, что ты скоморохом успел заделаться, дорогой Тэхён, — Сатир сразу понял, что радушного приёма ожидать зазря не стоит. Поэтому отвечает так же, как его и встречают.       — Пробую себя в разных отраслях. Я — разносторонняя личность, знаешь ли, — играет бровями эльф, продолжая плеваться сладким ядом. — Могу быть эльфом, чародеем, скоморохом, но больше всего нравиться быть собакой на привязи, если ты понимаешь о чём я, — эльф склоняет голову к плечу, а брови складываются домиком.       — Брось притворство, Тэхён, — Сатир устало потирает переносицу, явно уставший от начавшегося театра. — Из всех масок, что у тебя есть — притворство тебе не к лицу.       Сатир стоит в паре метров от дома, но эта позиция кажется ему более-менее безопасной. Он знает с кем имеет дело, поэтому держаться на приличном расстоянии и разговаривать, чуть ли не крича, его устраивает.       — Не припоминаю, чтобы звал тебя на чашечку чая, Сатир, — руки эльфа складываются, подобно хворосту в завязке.       — Я ещё не был удостоен чести посетить твой дом, а чтобы распить с тобой по чашке чая, я и мечтать не мог.       — Что ты забыл здесь? — резко отрезвляет Тэхён, переставая улыбаться и ехидничать, как кот.       — Хранитель просил твоей аудиенции у себя в саду, — Сатир тоже прекращает ребячество, делая тон серьёзным. Больше нет насмешки в голосе, которая была секунду назад.       Тэхён отшатывается назад, словно всё тело обожгло огнём.       — Что же случилось такого важного, что сам Хранитель желает видеть, нет, — осекается Тэхён, — просит встречи со мной?       — Если зовёт тебя, — Сатир выделяет последнее слово, — значит действительно что-то важное.       — Поэтому послал тебя, а не вызвал лично? — и вновь Тэхён насмехается, но скорее над Хранителем, нежели над Сатиром.       — Тэхён, эта встреча не терпит отлагательств, — он делает шаг навстречу, а Тэхён сжимает спрятанными руками плечи, желая отгородить себя от Хранителя и всего, что с ним связано.       Но, как ни старайся, этого не избежать, пока живёшь в Миифе.

***

      А Эдемов сад по-прежнему превосходен…       Высокие амолитовые столбы встречают эльфа на входе. Голова невольно задирается вверх, чтобы узреть собственными глазами высоту столбов, но когда глаза не находят конца, эльф нервно сглатывает. Мысленно досчитав до десяти, Тэхён идёт на важную встречу с правителем мифических земель, чья красота известна всем жителям. Узенькая тропинка усыпана фиолетовой искрящейся пыльцой, от которой чешется нос, а желание чихнуть щекочет кончик. Кусты роз отвлекали Тэхёна от желания чихнуть так громко, что в горах случился бы обвал. Шипы роз сверкали, говоря об опасности чарующих не только видом, но и запахом цветов. Они как остро заточенный кинжалы, а сами цветы — точно капли крови. От сравнения у Тэхёна участилось дыхание, и он прибавил шагу, но и Сатир не отставал, тенью следуя за эльфом позади. Фиолетовое свечение переливалось в волосах из-за свисающих цветов глицинии. Тэхёну уже до рвотных позывов не нравится этот цвет, но он держится молодцом, направляясь к выходу из фиолетового плена тоннеля.       Выйдя наружу, глаза эльфа превратились в щёлочки. За проведённые несколько минут в коридоре «темноты», глаза успели привыкнуть к слабому освещению, но, выйдя на свет, почувствовали обжигающее освещение.       Сатир остановился у выхода и, сложив руки за спиной по-солдатски, остался стоять неподвижно. Тэхён оглянулся болванчиком, на что Сатир указал глазами вперёд. Смекнув о чём ему намекает правая рука Хранителя, он двинулся.       Из-за вечно меняющихся деревьев и цветов, эльф не может сделать вывода: видел он эту местность или нет. Хаотичность слегка действовала на нервы, раздражая неопределённостью. Вот здесь цветёт куст пышных гортензий, а завтра на его месте вырастет павловния. Нефритовые глаза бегают по саду, не зная за что зацепиться. Разнообразие красок кружило голову. Тэхён чувствовал себя словно на представлении шутов и скоморохов, чьи яркие одежды цепляли глаза. Вот и растения, подобно шутам, цепляют глаз.       Ноги эльфа сами его несут его к кусту с карамельными цветами. Маленькие бутоны проглядывают за зелёными листьями, прячась подобно маленьким детям. Тонкие пальцы по контуру обводят нежный лепесток, что от одного прикосновения загибается, но тут же расправляется, стоит убрать руку.       — Да вы же ещё совсем малышки! — хриплый баритон, похожий на смех, слышится из уст.       Глядя на маленькие, нераспустившиеся цветы, Тэхён улыбается квадратной улыбкой. Таинственные красоты природы всегда вызывают улыбку на молодом лице. И она пропадает с лица, как только острые ушки слышат тихие шаги. Тэхён оборачивается и теряет дар речи.       — Совсем скоро эти малыши распустятся и превратятся в превосходные цветы, из которых сделают густую карамель.       Хранитель, как всегда, появляется неожиданно, но этого появления кто-то ждёт с замиранием сердца.       Кто-то, но только не Тэхён.       Тэхён сейчас растерянно моргает, потупив взгляд. Зелёные глаза рассматривают наряд правителя мифических земель. Стройные длинные ноги обтянуты фиалковой лёгкой тканью со складками от талии до лодыжек. Держится ткань благодаря ремню, который украшен множеством камней, что переливаются на солнце и слепят глаза. Не будь перед Тэхёном Хранитель, он бы сейчас надел очки, чтоб не слепило так ярко; глаза уже слезиться начинают. Красные, синие, золотые камни на ремне кажутся точно ягодами.       «Неужели их не тяжело носить?» — пролетает в голове у эльфа.       Хоть как-то скрыть цветастые камни, кричащие о величии Хранителя и ущербности эльфа, пытается тонкая рубашка цвета топлёного молока. Прозрачных пуговиц совсем не видать, и эльфу кажется, что держится рубашка на добром слове, не иначе. Ровно заправленный воротник и манжеты на запястьях закрепляют образ.       Тэхён избегает зрительного контакта и, глядя куда угодно, но не в фиолетовые глаза, выпрямляется, чувствуя себя неловко, находясь в чужом саду. А в отличие от Тэхёна, фиолетовые очи тщательно изучают эльфа. Сокджин смотрит не надменно и не с высока, а с тёплой, как молоко, улыбкой такой скромной и милой.       — Давненько не видал тебя в Эдемовом саду, Тэхён-и, — Сокджин подходит ближе, а Тэхён желает отступить, но стоит по-прежнему ровно, хотя руки сжимают длинные рукава белоснежного платья. И это дурацкое прозвище, от которого ударить хочется.       — Это же Ваш сад, Хранитель, — до Тэхёна доходит, что нужно проявить хоть каплю уважения, и голова его склоняется в почтительном жесте, а в почтительном от него одного название. — Кто я такой, чтоб посещать Ваш сад без должного на то разрешения? — блондин так и застывает, склонив голову, словно страус голову в песок засунул.       Рука правителя ложится на плечо, и Тэхён вздрагивает.       — Тэхён, тебе не нужно приглашение для посещения, — лицо Хранителя становится серьёзным, — если хочешь побывать в Эдемовом саду, то приходи, когда захочешь и бери, что душе угодно. Я знаю, что тебе нужны травы для отваров, — и вновь улыбка озаряет красивое лицо без изъянов. Одно сплошное совершенство.       — Благодарю Вас, Хранитель, — бурчит невнятно эльф.       — Брось, Тэхён, а ну-ка, выпрямись! Чего это ты сложился в три погибели? — эмоции на его лице сменяются одна за другой по щелчку пальца. Сокджин пытается растормошить Тэхёна.       — Это банальная вежливость, Хранитель, — и наконец-то Тэхён выпрямляется, выдавливая из себя улыбку.       — Прекрати вести себя так, словно маслом обмазан, — Сокджин дует губки, как маленький ребёнок, из-за чего создаётся впечатление, что Хранитель здесь — Тэхён, а не он.       Тэхён кивает.       — Ох, как же я не люблю этот этикет, — вздыхает правитель, руки уныло опуская.       — Чем же он Вами так не любим? — интересуется Тэхён не наигранно, а искренне.       Сокджин двигается вперёд медленно, словно лодка движется по течению. Тэхён понимает намёк и идёт следом, по другую сторону от правителя.       — За маской многословия сложно понять намерения, — двусмысленно говорит Сокджин, направляясь к озеру.       Тэхён понимает намёк и невольно прикусывает язык, словно может сказать то, что серьёзно отразиться на нём. Он маленькой тенью следует за правителем, не отставая.       — Вы считаете весь этикет — ложью? — спрашивает Тэхён.       — Большую часть, — и мягко улыбается.       Тэхён молчит с минуту, обдумывая сказанное.       — А что ты думаешь? — задаёт вопрос Сокджин, не слыша продолжения, как ему казалось, диалога.       Тэхён опять замолкает. Рядом с Хранителем дышать сложно; воздух слишком разряжён, а говорить уж совсем, кажется, невозможно. В голове мысли скачут одна за другой, а зацепиться не за что. Эльф только открывает рот, намереваясь ответить, но мысль предательски покидает его.       Сокджин не дожидается ответа, он чувствует напряжение эльфа кожей. Тэхён весь как на иголках, словно при каждом шаге в него впиваются сотни раскалённых острых иголок, задевая нервы.       — Мне кажется, этикет — неотъемлемая часть общения высокопоставленных людей, — мямлит эльф. Кажется, что он сам не уверен в своих словах, — и это общение, в котором присутствует избыток слащавых комплиментов и изнеженностей, всего лишь фарс.       Сокджин оборачивается, одаривая эльфа многозначительным взглядом. Тэхён чувствует холодок, пробегающий по спине. От этого взгляда хочется скрыться, чтоб глаза не видели, а тело не чувствовало.       — Верно мыслишь, только не используешь, — бросает Сокджин, держа курс к озеру.       Подойдя к красивому водоёму, Тэхён оглядывает воду. Он знает, что озеро не совсем обычное, поэтому держится поодаль от воды. Знает, что заглянув увидит истинный облик. А его он видеть не желает. Черноту души он скоро постигнет, видеть её сейчас не время и не место.       — Как тебе озеро? Решил немного украсить и без того прекрасное, — спрашивает Сокджин, с гордостью оглядывая спокойную водную гладь.       Тэхён, как пленник, поднимает голову, оглядывая воду.       Он бывал в Эдемовом саду пару-тройку раз, и всегда Озеро Душ оставалось неизменным. Кристально чистая и мягкая вода, что открывает истину создания. Сейчас же на поверхности плавают зелёные листья с бледно-жёлтыми краями и серединками. Возможно, такой оттенок придаёт листьям яркое солнце, или это истинная красота водных растений. По форме своей листья напоминают блюдца, в которых покоится вода. Зелёные островки спокойствия не одиноки — на некоторых листьях покоятся нежно-розовые кувшинки, серединки которых напоминают яичный желток — такой же ярко-жёлтый, местами даже переходящий в оранжевый.       Тэхён не может не восхититься красотам озера. С цветами на поверхности оно кажется ещё более загадочным. Растения дополняют озеро, создавая уют.       — Вы позвали меня, чтобы обсудить цветы в воде, — Тэхён сам не понимает, как грубость слетает с губ. Но сказанного не воротишь, и эльф лишь прикрывает рот кончиками пальцев.       Сокджин не сердиться на грубость высказывания. Тэхён имеет полное право гневаться на него. Откинув волосы назад, Сокджин присаживается, а руки его тянутся к воде.       — Нет, конечно, нет. Я хотел бы поговорить с тобой на куда более серьёзные темы, нежели кувшинки в озере, — Сокджин подхватывает нежную крошечную кувшинку. — В скором времени я вновь посещу Эвтюмию. Это будет важная встреча, в ходе которой я желаю обсудить тему войны с королём Намджуном.       Сидя на корточках и держа в руках крошечный цветок, Сокджин ощущает себя маленьким мальчишкой. Существует только он, озеро и цветок на воде, всё остальное словно пропало. Связь с этим озером невыносимо сильна. Воды его подарили ему новую жизнь и смысл двигаться дальше. И сидя на маленьких камушках, Сокджин желает растянуть этот момент как можно дольше, если не остаться так навсегда.       — Насколько мне известно, мы планируем воевать с людьми, — сложив руки за спиной, эльф выпрямляется, расправив плечи, становясь важной фигурой, как конь на шахматной доске. Нефритовые глаза устремляют взор на блюдца на воде.       — Эта правда устарела, — смеётся Сокджин, пальцами считая лепестки, — на данный момент я желаю закрепить мир с людьми. Война не принесёт ничего, кроме потерь, а терять своих я не горю желанием.       — Что же заставило Вас поменять решение? — невзначай спрашивает эльф.       — Правильная расстановка приоритетов, — хмыкает правитель, оглянувшись через плечо, — и один верный друг, — и отворачивается, играя с лепестками.       Тэхён, конечно, удивляется подобной новости. Он не был «за» войну с людьми, но что-то внутри скребётся когтями, шепча, что просто так всё не закончится.       — Вы так уверены, что люди пройдут на переговоры? Не думаете, что они нарушат договор?       — Я рассчитал все исходы событий, так что я готов к отказу, — Хранитель сообщает это как-то радостно, чем вызывает удивление на лице Тэхёна, — но это не значит, что я не буду пытаться вновь.       — Вашей выдержке можно позавидовать, — подмечает эльф без капли яда.       — Надеюсь, её хватит на беседу с королём Намджуном, — скорее для себя говорит Джин, нежели для эльфа.       — Вы хотели услышать моё мнение, хотя уже всё решили, — по словам чувствуется, что блондин собирается уходить, хотя по-прежнему стоит на месте. Видимо ждёт дозволения.       Сокджин отпускает цветок в воду, и улыбка на лице пропадает, как только кувшинка оказывается на поверхности. Мужчина выпрямляется и поворачивается, глядя на парня. А Тэхён ощущает себя жалким муравьём, под изучающим взглядом льва. Он прикусывает внутреннюю сторону губы, чувствуя металлический привкус.       — День рун уже совсем скоро…       Одной фразы достаточно, чтобы испортить и без того плохое настроение.       Одной фразой можно убить всё живое и светлое внутри Тэхёна.       И фраза эта состоит из двух слов…       День рун.       Как выстрел в сердце. Как смертный приговор звучит для Ким Тэхёна. Зелёная радужка глаз меркнет, губы складываются в тонкую линию, а уши — трубочкой.       — Знаю… — вздыхает Тэхён, не желая развивать эту тему. Он готов поговорить ещё о кувшинках на воде, но только не о «важном событии в его жизни».       — Тебе известно, что я не смогу присутствовать на церемонии… — будничным тоном сообщает очевидные для эльфа вещи.       — …так как Вы не относитесь к представителям магических существ, — заканчивает Тэхён, испуская тяжёлый вздох.       Сокджин не чувствует издёвки в голосе, но по лицу видна безысходность вперемешку с тоской. Правитель делает шаг, сокращая расстояние между ними, и эльф не дёргается и не отступает. А опущенные руки, как у расхлябанной куклы, говорят, что Тэхён уже смирился с положением дел.       — Тэхён, — тихо зовёт его правитель, опуская руку на плечо, — посмотри на меня, — и хочет подхватить подбородок, но Тэхён вовремя уворачивается, словно от пощёчины.       Эльф чувствует внутри себя океан, который плещется о скалы. Чувствует, что говорить сложно — голос выдаст его страхи и переживания. Дрожащие нотки на грани истерики он пытается подавить. Расплакаться перед правителем, показать слабость, сделаться уязвимым Тэхён хочет в последнюю очередь.       Сокджин так и остаётся с повиснутой в воздухе рукой.       — Тэхён, — звучит в более приказной форме, — взгляни на меня.       И кто такой Тэхён, чтоб не подчиниться?       Он же верная собака Хранителя, а значит, должен беспрекословно слушать приказов и приходить по первому зову: не важно, есть ли в руке кость или отсутствует, ведь был приказ.       Малахитовые глаза медленно поднимаются, растягивая момент встречи с глазами Хранителя, как можно дольше. Тэхён понимает, что готов разглядывать пуговицы, считать каждую нитку на рубашке, только бы не смотреть в фиолетовые очи. Рвано вздохнув, он распахивает пушистые ресницы и сталкивается взглядом. Сокджин смотрит неотрывно в глубокие зелёные глаза, точно изумруд. Словно настоящие камни лежат в глазницах. В этих глазах утонуть запросто, но правитель держится на плоту.       — Что тревожит тебя, дитя? — нежным голосом, полным материнской заботы, спрашивает Джин.       — Лёгкий мандраж перед неизбежным, — усмехается Тэхён и пугается собственного голоса, звучащего так жалко.       И Сокджин улавливает неспокойные нотки в голосе. Не нужно уметь читать мысли, чтобы понять, что Тэхёна что-то гложет. Это «что-то» оно на подкорке сознания гложет, изнутри разъедая душу.       — Могу я узнать, какая судьба тебе предначертана? — тонко и завуалированно намекает Сокджин.       Тэхён усмехается.       Какой же всё-таки Хранитель жалкий!       Он заботится не об эльфе и его состоянии, вовсе нет, его тревожит только собственная шкура. Нужно же быть готовым, что придётся сослать тёмное создание на северные земли. В глубине души Тэхён надеялся, как маленький ребёнок, что правитель попросит прощения за содеянное. Но это лишь детские надежды наивного ребёнка, которого Тэхён старается потушить. Он пытается убить в себе надежду на хорошее будущее, но семейка волчат и лиса каждый раз находят новый повод продолжать бороться. Эльф раздосадованно качает головой, как заворожённый.       — Готовьте экипаж на северные земли, — едко бросает Тэхён грудным голосом, словно проклятье, и, развернувшись, уходит.       — Тэхён, подожди! — кричит ему вслед правитель, но с места не двигается.       По сути, Тэхён для Сокджина никто, чтобы сорваться с места и погнаться за ним, а уж тем более — останавливать.       — Ох, простите мне мою дерзость! — вскидывает руками эльф, будто опомнился и делает поклон, носом почти земли касаясь. Спину выпрямив, он кидает дерзкий взгляд и покидает Эдемов сад быстрым шагом.       Эльф проносится мимо Сатира, оставляя прохладный воздух и шлейф ромашек. От быстрого появления и такого же исчезновения, глаза Сатира увеличиваются, и только он поворачивает голову, как эльфа и след простыл. Он переводит взгляд на правителя и без разрешения направляется к нему.       — Хранитель, мне догнать его? — спрашивает Сатир, руки за спиной сложив.       Сокджин смотрит сквозь друга прямо на выход, словно эльф сейчас появится и объяснится, но Тэхён не возвращается. Запрокинув голову к чистому небу, Хранитель тяжело вздыхает.       — Не стоит утруждаться, друг мой. Сейчас разговаривать с ним — всё равно, что головой о камень биться — бесполезно, — и расслабленно прикрывает глаза, переваривая сказанное эльфом.       — Но, Хранитель, — пытается возразить Сатир, и его попытку тут же пресекают.       — Сатир, — голова принимает прежнее положение, — Тэхён — взбалмошный юноша, характер чей похуже, чем у всего Верховного Совета Фей вместе взятых, — морщится Сокджин от одного только упоминания четырёх главных фей.       — Но это не даёт ему права так вести себя с Хранителем, — качает головой Сатир.       — В его сердце засела обида. Обида на меня. И его понять можно.       — Что же Вы совершили такого, что он Вас так возненавидел?       — Друг мой, я совершил одну ошибку, о которой совершенно не жалею, но для Тэхёна эта ошибка обернулась ценой свободы, — вздыхает правитель. — Теперь я в его глазах — самый настоящий деспот. Я — тот, кто лишил его свободы, — с каждым словом голос звучит всё тише и тише, словно растения в саду способны растрепать всему королевству о корыстном поступке Сокджина.       Сатира откровение Хранителя сбивает с толку, но не шокирует. Ему, как никому, известно о силе, которой обладает правитель. Она проявляется не в волшебных способностях, как у Тэхёна или Шуги, нет. Она проявляется в его стойком характере, который прочнее алмаза. Он правитель славной державы, и порой ему приходится совершать безрассудные поступки ради королевства. И Сатир уверен, что этот поступок можно приписать к подобному.       Он стоит, не двигается, но смотрит на правителя понимающе, ведь тому нужна поддержка, а получить её он не может. У него есть целое королевство, но каждый здесь занят своим делом, и поддержать Хранителя никто не может. Никто, кроме верного друга и советника.       — Никто не может лишить свободы, — мелко мотает головой в неверии, — с этим мы рождаемся и умираем. Отнять свободу у нас никто не в силах, — слова Сатира звучат убедительно, как речь. На то он и советник. Всегда может доброе слово сказать там, где нужно.       Сокджин приподнимает голову, а радужка глаз его переливается в пурпурном свечении на солнце, из-за чего глаза практически блестят. Сатиру вовсе чудиться, что вместо глаз у Хранителя сапфиры неогранённые, но такие непревзойдённые.       — Друг мой, мне нужен твой совет, — лёгким движение таза Сокджин разворачивается на носках и поворачивается вновь к спокойному озеру, чьё спокойствие никто не потревожил.       — Я слушаю, — кивает головой Сатир, хотя понимает, что кивка правитель не увидел.       — Что прикажешь мне делать с Тэхёном? Его сила растёт и крепчает. Насколько я понял, по его словам, он станет тёмным существом, а ты сам понимаешь, к чему это приведёт. В первую очередь, я должен думать о защите королевства, но и Тэхён является его частью.       Сатир молчит с минуту, в голове обдумывая каждое слово и что нужно ответить но даже в его голову ответ приходит не сразу.       — Хранитель, Вы понимаете, что повлиять на выбор Тэхёна уже слишком поздно. Какую бы он сторону ни выбрал, он останется Тэхёном, в котором волчата с лисом души не чают. И, если вы думаете, что он представляет угрозу для королевства, то всегда сможете отправить его на северные земли. Уж северяне найдут на него управу.       Сокджин искренне надеется, что до вмешательства со стороны северных земель не дойдёт. Тэхён нужен ему здесь, а не на севере.       Оглядев озеро ещё раз, Сокджин поправляет рукава рубашки и направляется в беседку поодаль от озера.       — Сатир! — окрикивает его Джин, и тот вздёргивает кверху подбородком, выставив шею напоказ. — На пустой желудок всегда думается сложнее. Вели подать в беседку сытного обеда, да такого, что после я бы встать без помощи не смог, — парочка прядей падает на лоб, и Сокджин сверкает улыбкой, прежде чем фигура пропадает за многочисленными кустами.       — Непременно, — усмехается Сатир, направляясь вон из сада на кухню.

***

      Солнце уже заходит за горизонт, окрашивая некогда голубое небо в приятный сливовый цвет. Облака заволокли чистое безоблачное небо. Маленькие синие скопления на небосклоне отвоевали себе часть и сейчас заслоняют солнце, и, скорее всего, из-за них не будет видно и луны.       Юнги кажется, что только маленькая бледная звезда не небе может утешить его.       Чимин по-прежнему лежит, не открывая глаз. Он лежит, не двигаясь, ровно на спине. Его тихое дыхание заставляет сердце Юнги ждать и верить, что маленький вампир откроет глаза и взглянет на него красными глазами, из которых искры так и хлещут. Но Пак неподвижно лежит, шевеля грудной клеткой, и выпускает воздух через приоткрытый пухлые сухие губы.       Юнги просидел рядом с вампиром весь день: как только солнце ослепило яркими лучами глаза, до того, как оно зашло за горизонт на смену пришедшим дождевым облакам. Спина нещадно болела и кричала волку сменить положение, но тот не слушал, сидел, сгорбивши спину, и смотрел на бледное красивое лицо. Он успел запомнить каждый миллиметр кожи, каждый волосок.       И вновь он убедился — вампир идеален.       Ему не найти замены, его просто невозможно кем-либо заменить. На свете больше нет такой красоты, как Пак. И навряд-ли когда-то получится воссоздать хоть что-то похожее.       Пак Чимин — единственный в своём роде.       За всё время Юнги так и не решился коснуться Чимина. Тэхён уверил, что навредить Юнги не в силах, но червячок сомнений закрался в душу. Он каждый раз тянул руку, желая прикоснуться к прекрасному, но каждый раз одёргивал руку, словно обжигаясь об огонь.       На стене висят часы с кукушкой и большим маятником, и только они не дают Юнги сомкнуть глаз хоть на секунду. Маятник качается из стороны в сторону, и его звук ни капли не надоедает. В этой тишине он чувствует себя уютно, словно является его частью.       Но дождь решает нарушить воцарившуюся приятную тишину.       Пара крупных капель ударяет по стеклу. Юнги вздрагивает от внезапного звука и испуганно оборачивается. Следы от капель струйками стекают, по нагретому солнцем, стеклу.       Волк поднимается и, кряхтя, подходит к окну. Лёгкая занавеска успевает намокнуть и, подуваемая ветром, развевается, заслоняя вид на облака, полные воды. Предплечьями Юнги упирается о подоконник. Карие глаза глядят за тем, как быстро намокает трава.       За окном становится совсем темно, словно руками солнце заслонили. Дождевые облака заняли всё пространство на небосводе. Несколько капель ударяют по лицу, и Юнги ежится от внезапной влаги.       — Давно дождя не было, — комментирует Юнги прежде, чем закрыть окна.       А дождь словно этого только и ждал: как только ставни закрываются, дождь начинает лить, как из ведра. Юнги хмыкает и оглядывает неподвижное тело.       Чимин не проснулся.       Тяжёлый вздох срывается с искусанных губ, и Юнги уходит на кухню заварить крепкого чая, чтобы просидеть ещё одну бессоную ночь над Чимином.       Босыми ногами Юнги шлёпает по полу и добирается до кухни. Обессиленными руками он ставит чайник на котёл и садится напротив огня. Пламенные искры завораживают. Яркие языки пламени играют со зрением то разгораясь сильнее, то пропадая, словно никогда их и не было, а на смену им приходят новые. Звук потрескивающего дерева приятно оседает на коже. Чувство теплоты окутывает тёплым шерстяным одеялом.       Правду ведь говорят, что на огонь можно смотреть вечно!       Танцующие искры долетают до Юнги, но не обжигают. Маленькие золотые искры с ярким оранжевым кончиком щекочут нос. Они словно смеются над волчонком, издеваются, кусая за нос и исчезают, не получив расправы. Палки хвороста на глазах превращаются в угольки, и Юнги подбрасывает парочку, чтобы огонь не погас совсем.       Свист чайника выводит Юнги из мыслей. Он снимает его с огня и наливает горячую воду в одну глиняную чашу. Юнги чуть медлит, не зная какой заварки положить. Но судьба решает за него: рядом с графином воды стоит маленькая чаша, в которой аккуратно сложены листики земляники.       В сознании волка щёлкает: Чимин недавно пил земляничный чай.       Медленно Мин протягивает руку и кладёт парочку листьев в чашу. Приятный ароматный запах заваривается в чаше. Юнги приподнимает горячую чашу, чувствуя как кожу обжигает, и приподносит к носу, вдыхая запах земляники. Перед глазами вновь сидит вампир, виляя ногой, и мирно попивает свой чай. Юнги открывает глаза и приятная картинка пропадает. Парень ставит чашу на стол, чувствуя, как жжёт ладони, и смотрит на покраснения, оставленные горячим чаем.       Юнги мог бы разбавить чай, но вместо этого дует в напиток, остужая его своим дыханием.       Юнги мог бы пойти в комнату, где продолжает спать Чимин, но вместо этого присаживается на кухне.       В мрачной темноте Юнги сидит на кухне, спокойно попивая свой чай. Звук дождя служит прекрасной музыкой для беспокоящегося сердца. Обеими руками держась за чашу, Юнги смотрит в окно, но ничего не видит, кроме капель и стекающих дорожек. Может так оно и лучше.       Растягивать чай, как можно дольше у волчонка не получается, когда на дне чаши виднеются только прилипшие лепестки, Юнги поднимается со стула и подходит к огню, подбрасывая ещё хвороста.       Карие глаза смотрят на входную дверь: Тэхён так и не появлялся. Возможно, он ушёл по важным делам; не может же он весь день просидеть с вампиром.       Он — нет, зато Юнги — да.       С минуту он смотрит на дверь и вновь уходит в комнату.       Только он перешагивает порог, смотря на медленно волочащиеся ноги, как тут же замирает. Резкий запах глицинии чувствуется повсюду, словно Чимин каждую вещь в комнате потрогал несколько раз. Юнги нерешительно поднимает голову, а зрачки его увеличиваются, становясь размером с Юпитер.       На смятых белых простынях, пропитанных потом, лежит Чимин и глаза его открыты. Он шевелит руками и ногами, пытаясь выбраться из плена тёплого одеяла, в который Юнги завернул Чимина, как в кокон. Вампир кряхтит что-то непонятное, скорее всего ругается, проклиная кусок ткани, а сердце Юнги трепещет.       Проснулся, всё-таки…       Юнги, спотыкаясь о собственные ноги, подлетает к Чимину, коленями упираясь в пол.       — Чимин! Чимин, ты проснулся! Святая Сакура, как же я рад! Я уж думал, что ты не очнёшься! Всевышний, Чимин! — Юнги кудахчет, как курица-наседка над своими детками, только у Юнги одна детка — Чимин.       Вампир, увидев (почуяв) волка, перестаёт барахтаться в одеяле. Он замирает, почувствовав запах хвои. Он словно находился в воде и вынырнул наружу, вбирая в лёгкие побольше кислорода. Вот и Чимин проснулся и вбирает запах хвои всеми лёгкими. Кровавые омуты смотрят на обеспокоенного маленького мальчишку, и сердце сжимается. По лицу вампир читает, что волчонок не спал не меньше суток. И почему-то вампир чувствует в этом свою вину.       Поджав губы, Чимин старается смотреть на Юнги, но он ощущает слабость и дичайшую тягу к крови. На руках проступают коготки; из-под плотно сжатых губ виднеются кончики клыков, которые прячь не прячь — не спрятать; на щеках проявляются чёрные нити, и Чимин чувствует, как стягивает щёки, словно их сжимают с двух сторон камнями.       — Чимин-и… — шёпотом зовёт Юнги, видя опасно красивые линии на бледном лице. А вампир вздрагивает от того, как же приторно сладко звучит прозвище с его уст.       Юнги не может контролировать себя рядом с Чимином, поэтому вновь тянется рукой к почерневшей щеке. Чимин прослеживает за этим действом и всеми силами старается не поддаться вперёд, не вонзить свои клыки в аппетитно открытую шею и не испить кровь до последней капли. Он понимает, что перед ним его незабудка, и он просто не может навредить ему, но животные повадки кричат о другом. Чимин оскаливается, сжимая в руках простыни до такой степени, что руки трясутся.       — Юнги, прошу, не надо… — хрипит не человеческим голосом вампир, смотря куда угодно, но не в карие глаза.       Он слышит громкий судорожный выдох и хочет зарядить себе по лицу за то, что напугал малыша. Но чего он не ожидает, так это прикосновения к сжатому кулаку. Ярко-красные глаза смотрят в карие и, в который раз, тонут. Карие глаза не смотрят с испугом или отвращением, они смотрят так, словно готовы подарить целый мир. Юнги смотрит так, словно Чимин — упавшая с неба звезда.       Тёплые пальцы нежно оглаживают плотно сжатую в кулак ладонь, и Чимин млеет от одного лишь прикосновения. Юнги пальцами проходится по костяшкам и проникает в кулак, заставляя раскрыть ладонь, что Чимин послушно делает. Он переворачивает ладонь, оглаживая холодные подушечки, чувствуя подрагивающую кожу.       — Чимин-и, — вновь зовёт его Юнги, переплетая пальцы в замок. — У тебя жажда, — прискорбно сообщает волк.       — Мне нужна кровь, Юнги, — хрипит вампир, не моргая. Глаза неотрывно смотрят на волка, который сжимает ладонь и зовёт так ласково и нежно, что пальцы на ногах сжимают одеяло.       — Я могу одолжить свою, — и руками тянется к вороту рубашки, оголяя кожу на шее.       Чимин чувствует, как бьётся жилка, и чувствует, как кровь течёт. Кончик языка облизывает пересохшие губы в сладостном томлении.       — Юнги, нет! — внезапно вскрикивает Чимин, убирая руки Юнги от рубашки. Тот вздрагивает. — Твоя кровь не подойдёт. Я не могу.       — Почему? — а глаза-бусинки смотрят с вопросом.       — Твоя кровь — яд для меня, — шипит сквозь стиснутые зубы вампир. — Мне нужна человеческая кровь.       Юнги впопыхах оглядывает комнату, словно у Тэхёна может найтись бутылочка сочной человеческой крови. И какого же было его удивление, когда находит маленький пузырёк, стоявший на столе. Размером он с мизинец, но большего у Тэхёна нет. Юнги передаёт пузырёк вампиру, и тот, открыв его, принюхивается. Запрокинув голову, он выпивает кровь до дна. Жадными долгими глотками он старается растянуть каждый глоток так, словно перед ним бочка, а не жалкий пузырёк. Чёрные нити не пропадают, ведь жажда никуда не делась, она лишь затихла ненадолго.       — Этого слишком мало, — говорит Юнги, указывая на пустой пузырёк, и уже встаёт снова, готовый бежать в Эвтюмию, как Чимин перехватывает его запястье, возвращая на место.       — Пока что мне этого хватит, — врёт Чимин.       Этого не хватает.       Этого даже меньше, чем мало.       Но Чимин понимает, что, если он сейчас отпустит Юнги, то без него будет ещё хуже. Запах хвои хоть как-то улучшает положение.       — Я могу принести ещё, — а Юнги не унимается. — Скажи, что мне нужно сделать, и я это сделаю.       — Останься рядом со мной, — серьёзно говорит Чимин, от чего Юнги внезапно замолкает.       Юнги оседает коленями на пол, растерянно оглядывая вампира.       — Как ты себя чувствуешь? — взволнованно спрашивает тот.       — Уже лучше, — улыбается Чимин, стараясь разрядить обстановку. — А это что такое? — громко спрашивает вампир, оглядывая свою руку, покрытую чем-то розовым и засохшим.       Юнги переводит взгляд на руки и тихо смеётся, прикрыв рот кулаком.       — Ах, это особая мазь, приготовленная Тэхëном из цветов специально для тебя, — смеётся Юнги, а в уголках глаз появляются слёзы.       — Ужас, — недовольно фыркает Чимин, чувствуя засохшую слизь на всём теле, — чувствую себя, как улитка, — и неприятно морщится.       Юнги смеётся только сильнее, уже руками улыбки не скрывая. А Чимин смотрит на маленькое солнышко в тёмной комнате. Улыбка на лице не заставляет долго себя ждать. И вот уже волк и вампир смеются вместе.       — Как твои ожоги? Лучше или ещё обработать? — вытирая слёзы, спрашивает Юнги.       Чимин откидывает одеяло, оглядывая торс, который покрыт слизью, но под её слоем не видно ожогов, из сего вывод напрашивается сам: ожоги все до единого зажили. А с помощью собственной регенерации или противной мази Тэхёна — уже особой роли не играет.       — Вроде бы, в порядке, — трогает Чимин, проверяя не больно ли. Не больно. И начинает отдирать засохший слой мази так, словно собственную кожу снимает.       А Юнги позволяет себе немного заглядеться на оголённый торс Чимина, на котором проступает парочка кубиков. Юнги уже представляет, как проводит пальцами по каждому и задерживается, очерчивая контур каждой выпуклости. Сам волк не может похвастаться подобной роскошью в виде подкаченного тела. Юнги задерживает взгляд на смуглых сосках. А Чимин проскальзывает взглядом, следя за траекторией волчьих глазок.       Сняв с себя противную шкуру, Чимин плюхается головой в мягкую перину. Понежиться в кровати, даже чужой, ему никто не мешает.       — Ты помнишь, что с тобой произошло? — спрашивает Юнги, глядя на идеальный профиль вампира.       Чимин прикрывает глаза, выстраивая цепочку событий. Вот он бежит из Эвтюмии, сверкая пятками; вот он чувствует горящие губы; вбегает в дом, а после всё, как в тумане. Брови сошлись к переносице, вспоминая неприятную часть.       — Нет, — отрицательно мотает головой, — как я здесь оказался?       — Мы с Тэхёном вытащили тебя из дома, — ёрзает на полу, ища удобную позу. — Ты был без сознания. Тэхён сказал, что в твоём доме была вербена, поэтому с тобой это случилось, — волк продолжает вертеться, и тогда Чимин легонько стучит по кровати, приглашая парня сесть, и Юнги принимает приглашение, усаживаясь рядом с белокурой головой.       — Откуда у меня в доме вербена? — повернув голову, спросил вампир, глядя сначала на бёдра у головы, а после находит карие глаза.       — Этого я не знаю, — пожимает плечами Юнги.       И оба замолкают на неопределённое время. И каждый думает лишь об одном.       Поцелуй.       В головах обоих парней мысли лишь о мягкости губ рядом сидящего.       Чимин смотрит в потолок, словно он может дать ответ на вопрос, но внезапно поворачивает голову в сторону шатена, услышав громко бьющееся сердце волка. Юнги сидит на самом краю, вот-вот грозясь упасть. Он сжимает руки очень сильно из-за нервов. Нижняя губа чувствует грозный натиск верхнего ряда зубов. Чимин смотрит на красивое сказочное создание и понять не может, почему стук его сердца хочется слушать больше вечности.       — Юнги? — осторожно спрашивает Чимин, руку кладя на бедро, из-за чего волк ожидаемо вздрагивает.       Тот переводит карие глаза на блондина, но слова вымолвить не в силах. Все они пропали, когда холодная рука легла на бедро, несильно сжимая, скорее удерживая от падения.       — Я чувствую твоё волнение, — тихо говорит Чимин, и, кажется, дождь за окном затихает, слушая разговор двух влюблённых.       — Прости… — роняет также тихо Юнги, крепче сжимая пальцы.       — За что? — искреннее удивляется вампир.       Он готов был услышать, что угодно, но не «прости», сказанное так печально.       — За поцелуй, — голос звучит неуверенно, грозясь заплакать, но при Чимине Юнги не хочет показывать своих слёз. — За мою робость. За испорченный вечер. За то, что не поцеловал в ответ, а застыл, как статуя.       Смотреть на вампира волк даже не думает. Так стыдно ему ещё в жизни не было. А стыдно потому, что всё выше сказанное — правда. Он склоняет голову, открывая вампиру вид на шоколадную макушку вьющихся в разные стороны волос. Чимин открывает рот, так и застывая. Он и помыслить не мог, что волчонок чувствует груз вины за поцелуй.       — Тебе не стоит извиняться. Не ты же полез целоваться. Это моя ви… — но не успевает договорить, как дрожащий голос его перебивает.       — Я замер, потому что не знал, что делать, — оправдывается волк, крепче сжимая пальцы до звонкого хруста, — ведь я ни разу не целовался, — и замолкает, чтоб язык не выдал ещё чего-нибудь подобного. Такого же постыдного.       Глаза Чимина расширяются, а с губ слетает что-то непохожее на слово человеческое. Рука на бедре расслабляется, и Юнги чувствует, что сказал больше нужного.       — Как это? — вновь искренне удивляется Чимин, — Ни разу не целовался? — переспрашивает Чимин, а краснеет Юнги, как помидор, чересчур переспелый.       — Чимин, — Юнги поднимает глаза, и Чимин впервые видит, как можно улыбаться глазами, ведь губы волка неподвижны, — я — мальчик, выросший в лесу, — говорит он с добротой, — кроме братьев у меня никого не было. Я никогда не видел людей. Ты правда думаешь, что такой, как я с кем-то мог поцеловаться? — с насмешкой бросает волк.       — Что значит «такой, как я»? — откровенно спрашивает Чимин, а голос его серьёзен, как никогда.       — Чимин, — очередной вздох, — ты меня видел? — и вскидывает руками, — Ты думаешь, что кто-то захочет быть со мной? — честно спрашивает Юнги, не ожидая ответа, но Чимин готов возразить и привести сотни аргументов, но Юнги не даёт ему договорить. — У меня глаза цвета грязи, отвратительная родинка на щеке, похожая на кляксу, неровные пальцы, как переломанный хворост, голос шепелявый, когда я улыбаюсь, то все видят мои дёсны, но всё это перекрывает тот факт, что я превращаюсь в огромного волка. Таких, как я, полюбить просто уму непостижимо! — срывается Юнги, чувствуя, что к горлу подкатил противный комок, который сплюнуть проще, нежели проглотить.       Он вновь хочет вскочить с кровати и исчезнуть с глаз долой, но вампир никогда не отпустит его. Чимин крепко окольцовывает его запястье, словно змея. Красные следы после непременно останутся.       — Юнги, — зовёт его Чимин, но тот не поворачивается, смотрят на выход, мелко дрожа. — Юнги, прошу, посмотри на меня, пожалуйста, — и тянет его за руку. Юнги не может удержать равновесие и падает рядом с вампиром. Чимин быстро окольцовывает всё тело, плотно сжимая в объятиях.       Сейчас они находятся так близко, как никогда раньше.       Ближе, чем Меркурий к Солнцу.       Одной рукой Чимин обхватывает талию, чувствуя тепло чужого тела, а другой зарывается в непослушные кудри, в которых носом бы зарылся. Юнги по-прежнему не поднимает глаз, смотря на кадык вампира, ходящий ходуном.       — Юнги… пожалуйста, — просит Чимин, шепча прямо на ухо, а Юнги вздрагивает и всё-таки поднимает голову, утопая в кровавых озёрах. И каждый раз, как в первый. — Послушай меня. Лови каждое моё слово, — предупреждает вампир, смотря серьёзным взглядом. — Я отвечу на каждый твой глупый вопрос. Да, Юнги, я видел тебя. Много раз. Каждый день. Я проводил с тобой каждый чёртов день своей бессмысленной жизни и с радостью могу заявить, что каждый день для меня был самым лучшим! Каждый день я просыпался с мыслью, что увижу тебя и твою чёртову улыбку. Я шёл навстречу с одной мыслью: сегодня я увижу тебя вновь. Сегодня мой хмурый день осветит яркое солнце. Я вампир и терпеть не могу солнце, но ты заменил мне его. Ты стал для меня вторым солнцем! Рядом с тобой я почувствовал, как моё сердце вновь забилось. И сейчас я чувствую, как оно бешенно сучит, — Чимин берёт волчью лапку и прикладывает к груди. Юнги громко ахает от неожиданности и скорости, с которой стучит чужое сердце рядом с ним, — слышишь? Спустя столько лет оно вновь застучало! И стучит оно только рядом с тобой, Юнги! Ты не только заменил мне солнце, но и внёс в мою жизнь новые краски, помимо привычной мне серой. Твоё лицо, образ, имя стали для меня синонимом не просто счастья, а жизни! Благодаря тебе одни обычные цветы стали значить для меня так много. Простые незабудки стали для меня буквально всем. — Чимин придвигается ближе, не отпуская руки на его сердце, и утыкается лбом в лоб Юнги, видя расширенные зрачки и Вселенную в глазах волчонка. — Твои глаза цвета шоколада стали моими любимыми. Я хочу просыпаться и засыпать, глядя в твои глаза чаще зеркала. А твои глаза цвета неба, моря, блеска на снегу… Они такие холодные и тёплые одновременно. Твоя родинка на щеке в форме звезды напоминает мне, что ты больше, чем Вселенная. Я хочу целовать её до потери пульса! Твои тонкие пальцы точно были созданы для игры на инструментах. А точнее для одного. Для струн моей души, на которых ты играешь превосходно. Твою игру никто не в силах затмить! Твой шепелявый голос для меня самая сладкая колыбельная! Я хочу слушать тебя вечность, даже любой сонный бред, только бы твоим голосом! Всевышний, ты видел свою улыбку? Видел?! Она убийственная! Она стреляет мне в сердце каждый раз, и каждый раз я умираю и оживаю вновь. Я хочу зацеловать твои дёсны! Я хочу видеть твою улыбку каждый день! Твой образ волка навсегда меня пленил самыми прочными тяжёлыми цепями. Но я не против быть привязанным! Только бы рядом с тобой. Юнги, — Чимин опаляет чужие губы горячим дыханием, слыша прерывистое, — моё сердце зовёт к тебе…       Юнги растерянно хлопает глазами, не в силах и слово сказать. Чимин сказал многое, и Юнги никогда не переплюнуть его. И до Юнги доходит чистосердечное признание Чимина. Рука, покоившаяся на сердце, сжимается в кулак, и, если честно, то Чимин пугается.       — Чимин-и? — жалобно зовёт Юнги, а Чимин готов лопнуть от нетерпения.       — Да? — неуверенно спрашивает вампир.       — Прости… — шепчет Юнги, а Чимин чувствует влагу на щеках.       — За что?.. — и единственное, что видит перед глазами — закрытые глаза волка.       — За это…       А на губах вновь оседает запах хвои…       Юнги подаётся желанию и вперёд. Искусанные губы неуверенно касаются его губ, и Юнги слышит судорожный вздох. Он не знает правильно ли действует, но одно он знает наверняка: его сердце тоже зовёт к Чимину… Совсем ненадолго он касается губ и отстраняется, смотря на вампира, что находится где-то между эйфорией и мечтой. Чимин приоткрывает глаза и видит раскрасневшееся лицо волка.       — Я-я… п-прост-ти, — пятится назад Юнги, но Чимин-то крепко его держит.       — Юнги, скажи, чего ты хочешь? — заглядывает он в глаза-искорки.       Волчонок медлит с минуту, стесняясь собственного ответа, который является самой чистой, искренней правдой.       — Ещё р-раз п-поцеловать тебя, — краснея сильнее помидора, теперь он похож на черешню, отвечает Юнги без раздумий. Тут и думать не надо — надо делать. — Пожалуйста…       Чимин улыбается, а глаза его становятся полумесяцами. Юнги замирает напротив лица, боясь что-нибудь сделать, и Чимин действует первым, борясь со смущением волка.       — Юнги… — томно шепчет Чимин, языком проводя по верхней губе, и она приподнимается. Юркий язычок проникает в рот к Юнги, и он чувствует его у себя на дёснах. — Я не шутил, говоря, что зацелую твои дёсны, — шепчет Чимин, подло улыбаясь наевшимся котом.       Только Чимин не наелся и не наестся никогда.       А дождь за окном усиливается, заглушая звуки касаний желанных губ.       Он проводит сначала по ровному ряду зубов, а потом вновь по дёснам. Юнги вздрагивает. Такие ощущения ему в новинку, но отказаться от них — кощунство. Волк ноготками царапает грудь вампира, оставляя красные полосы. После он, конечно же, извинится, но Чимин только рад этим полосам. Это как временная метка принадлежности волку. Юнги не знает, что ему делать, пока язык Чимина исследует его дёсны, пробуя на вкус. Он неосмысленно чуть сжимает губы, заключая чиминов язык в плену. Губами он проезжается по нему вверх-вниз. Чимин распахивает удивлённо глаза от подобной смелости. Юнги уже смелее посасывает язык Чимина и слышит громкое дыхание. Слюни стекают по подбородку, капая на простыни, и Юнги чувствует дискомфорт от избытка слюней. Он размыкает губы, отпуская чиминов язык, а сам Чимин содрано дышит ртом, хватая воздух.       — Юнги, — улыбается Чимин, припадая вновь к губам Юнги.       Насытиться никак не может.       Он проводит теперь языком по нижней губе и засасывает её. У Юнги пальцы на ногах сводит, но не от судороги — от удовольствия! Он чувствует, как на его губе масло плавится, и сам не замечает, как начинает, подобно маслу, плавиться. Он подхватывает верхнюю губу, чуть посасывая её, но не так уверенно, как Чимин. Он чувствует себя так неловко, но перестать касаться сладких губ не может. Чимин отстраняется, а потом припадает, начиная зацеловывать губы волка. Юнги охает от напора вампира, но старается не отставать и повторять всё за своим учителем. А капли дождя служат им отличным аккомпанементом.       — Коснись меня… — томно шепчет Чимин.       Одна рука Юнги до сих пор лежит в пространстве, сжатая плотно в кулак, и это Чимину категорически не нравится. Он ненадолго убирает руку с талии и подхватывает руку, умещая у себя на щеке.       — Не останавливайся, прошу… — и возвращает руку вновь на талию, сжимая до красных отметин.       Юнги и не останавливается. Он уже сам целует вампира, сжимая коготками кожу на груди, а второй водит по щеке, на которой хорошо бы смотрелись чёрные полосы. Юнги желал этого момента так долго, что не может просто остановиться. Языком он вылизывает губы, в сам рот не проникая — никто не хочет спешить.       У них есть всё время вселенной, чтоб разделить его вдвоём.       Губы становятся опухшими, словно рой пчёл укусил, но никто не прекращает терзаний. Чимин жмётся ближе, чувствуя кому здесь нужно подчиняться. Внутренний зверь волка заставляет изнывать от нетерпения и утопать в тягучем томлении. Он тихо постанывает Юнги в рот, сжимая волосы на затылке. Волк чувствует сбившееся к чёрту дыхание на щеке вампира. Он дышит рвано, выдыхая через раз, словно задыхается.       Задыхается в Юнги.       — Я сейчас задохнусь, — запыхавшись, отстраняется Юнги, а языком слизывает слюну, и, знал бы волк, как Чимина ведёт с этого!       — Я готов разделить с тобой одно дыхание — шепчет в губы Чимин, носом по носу водя. А в глазах его отражается маленький волчонок.       Чимин долго смотрит в карие глаза.       В них он видит жизнь.       Свою жизнь.       Вампир нежно оглаживает щёку большим пальцем по родинке, проходясь, намеренно её массируя, когда видит, как сонно моргает глазами волк и клюёт носом.       — Ох, ты же не спал из-за меня совсем, — виновато говорит Чимин, придвигая волка ближе к груди.       Волк и не собирается возражать, только тряпичной куклой слушается вампира, что тянет его тушу на себя. Голова волка ложится на оголённую грудь, а рядом с головой и рука, вырисовывающая на коже круги. От этих манипуляций кожа вампира покрывается мурашками.       — Неприятно? — подняв голову, спрашивает волк, а после зевает.       — Очень приятно, — и укладывает голову снова на груди. — Играйся сколько хочешь, незабудка, — и склоняет голову, носом, как и хотел, зарываясь в шоколадные густые пряди.       — Прости, если засну, — предупреждает Юнги, и слышит смех над головой, такой тихий и родной.       — Спасибо, если заснёшь, — и гладит по голове, убаюкивая. — Тебе нужен поспать, Юнги.       Юнги щекой нежится на груди, слушая, как сердце громко сучит, и слышит, как собственное подпевает ритм в ритм. Глаза начинают слипаться, а рука перестаёт использовать грудь вампира в качестве холста и ложится рядом, накрывая один сосок. Чимин слышит, как выравнивается дыхание и устало улыбается.       Его незабудка уснула.       За окном дождь не прекращает барабанить по окнам, отбивая чёткий ритм. Чимин слышит, как с крыши стекают мощные струи. Его не волнует, где сейчас, собственно, хозяин дома, где чёрный волк и белый лис. Сейчас его волнует только одно: что снится Юнги? И он уходит в свои раздумья, ощущая, как неистово горят губы. А на лице расцветает улыбка от мысли, что Чимин украл первый поцелуй Юнги.       И кажется, что Меркурий уже давно сгорел от близкого расстояния Солнца…