Легенды земель Миифа

***

      Стая чёрных воронов пролетает над красноволосой макушкой. Чон Чонгук быстрым шагом со звонким стуком каблуков по улице шагает. Ровная статная спина с широкими мускулистыми плечами и потёртый красный выцвевший жилет заставляют молодых барышень оглядываться, хихикать, прикрывая рот ладонью. Но Чонгуку до молодых девушек дел совершенно нет. С высоко поднятой головой он направляется в королевский замок: сам король ожидает его визита.       Красные ровно уложенные волосы колышутся от быстрого шага, который юноша не сбавляет. За спиной его покоится лук да колчан со стрелами.       Любит же парень повыделываться.       Любит проходить по улице, чтобы все оглядывались, а малышня пальцем тыкала, указывая на оружие за спиной.       Но сейчас Чонгуку не хочется видеть всех этих надоедливых изучающих взглядов. Ему бы переговорить с королём да на охоту отправиться, чтоб мысли дурные из головы своей вытеснить. Засел в них один блондин с острыми ушами да луком золотым. Куда ни глянь, везде охотник малахитовые глаза видит. На каждом шагу они ему чудятся. И глаза эти смотрят с осуждением и чёрной ненавистью. Чонгук трясёт головой, мысли дурные вытряхивая, да только не помогает: только думает, что больше не видит зелёной радужки и думать о ней не думает, как видит что-то зелёное да всё опять по новой.       Чон и не замечает, как подходит к каменному замку. Глаза поднимает на небо, где тучи сгущаются. Рукой он к тёмным облакам тянется, но вдруг одёргивает и взгляд перемещается на ступеньки прямо перед носом.       Вымученно вздохнув, Чонгук почти что бежит, ни одной ступеньки не пропуская. Чтоб совсем оборванцем бескультурным не показаться. Видел бы его попытки показаться адекватным Хосок — рассмеялся бы на месте, складываясь пополам.       И вот Чон отряхивает колени от поднявшейся пыли, как перед его носом охрана скрещивает алебарды.       — Стоять! Кто таков? — басит один из стражей, вздёрнув подбородком, заплывшим жиром и щетиной.       Чонгуку кажется, что этот петух только и может, что выделываться, а не замок сторожить. Такие выводы он сделал по его огромному животу, который даже защита скрыть не может.       — Чон Чонгук, — грозно бросает охотник, и чёлка его на глаза падает, придавая озлобленный вид. — У меня встреча с королём назначена.       Стража переглядывается, и в этих переглядках Чонгук видит, как они презренны. С отвращением смотрят на него, словно перед ними свинья в грязи.       — Если бы тебе и вправду была назначена встреча с самим королём, то нас бы уведомили о твоём визите, Чак Чингак, — говорит второй страж; такой же толстый, сквозь охотника говоря.       — Как ты меня назвал, теста кусок?! — возмущённо бросает Чонгук, шаг вперёд сделав, готовый отстаивать своё честное имя, матерью при рождении данное.       Где это видано, чтобы самого Чон Чонгука назвали каким-то несчастным Чак Чингаком?!       Стража моментально реагирует на резкий выпад охотника.       — Что ты там вякнул? А, щенок?! — мужчина не двигается, но гримаса, в которую превратилось его и без того уродливое лицо, вызывала у Чонгука желание проехаться чем-то тяжёлым. Чем-то, похожим на собственный кулак.       — Я назвал тебя куском теста, — хмыкает Чонгук, гадкой улыбкой во всё лицо хвастаясь, — но, похоже, ты ещё и олух глухой!       — Ну я тебе сейчас устрою, малец, — гнусит мужик и только замахивается алебардой, как слышит топот знакомых сапогов и противный тонкий голосок.       — Отставить рукоприкладство! — мужчина, облачённый в иссиня-чёрные одеяния, возникает между некогда скрещёнными алебардами.       Один из стражей пугается, что даже на месте подпрыгивает, алебарду чуть из рук не роняя. Второй же замирает с оружием в руках, глаз не сводя с охотника. А Чонгук выглядывает из-за толстой потной преграды и видит никого иного, как правую руку короля.       — Славная стража королевства Эвтюмии, — рукой проводит аккуратно по заточенному оружию, — сегодня погода и так не очень, а вы решили окончательно её добить, да? — и резко рука соскакивает. Удивительно, что чиста; ни одна капелька не упала с его руки.       Мужчина выходит вперёд, чуть толкая от себя алебарду, и Чонгук может поближе разглядеть важного человека при дворе. Кожаные сапоги выглядели так, что перед выходом их начисто натёрли. Чонгуку подумалось, что в них можно увидеть отражение, и оно будет чище, чем в зеркале. Облегающие штаны и камзол тёмного-синего цвета. Мужчина почти не выделялся на фоне замка, можно сказать, сливался с камнем. Волос на голове почти что не было, только седые ростки на макушке да по бокам. Точно такая же седая борода, ровно подстриженная, как яблони в королевском саду. Лицо покрыто морщинами, и глаза почти заплыли, но мужчина выглядел внушительно даже в таком виде.       — Что Вы, сир Гастон, — чуть ли не заикаясь, пытается оправдаться наглая рожа позади мужчины. — У нас и в мыслях такого не было, — кажется, этот трус был готов целовать ему ноги, языком сапоги вылизывая.       Пока Гастон и толстяк не видели, Чон закатил глаза, язык высунув, отвращение показывая.       — Неужели? Тогда почему вы балаган на пустом месте разводите? — руками вскидывает, словно ударить обоих готов, хотя в размерах и формах у него преимущества не было.       — Сир Гастон, у нас тут проникновение, — жирдяй в сторону отходит, показывая Чонгука, что, кажется, вообще не удивляется.       Гастон, как только видит красную макушку, ахает, шаг назад делая.       — Всевышний, господин Чон Чонгук! — кланяется, чем недоумение на лицах стражей вызывает. — Прошу прощения за выходку этих двоих. Проходите, король уже ждёт не дождётся вашего прихода, — рукой открывает вид себе за спину, мол, милости прошу!       Чонгук ухмыляется подобной роскоши и, обходя жирдяя, не может удержаться не показать ему язык. Мужик лишь хмыкает, оружие в руках сжимая. Кажется, его честь немножко пошатнулась. А Чонгуку это только в забаву. Он обходит второго стража, хмыкая, и заходит внутрь. Гастон лишь смеётся дерзости мальчишки.       — Вам стоит сменить охрану, — говорит Чонгук, как только внутрь проходит. А куда дальше идти, не знает, вот и ждёт действий Гастона, что как мышь каждый укромный уголок знает.       Гастон же, замечая вставшую посередине коридора фигуру, двигается вперёд, направляя Чонгука. Стук сапог о красную дорожку ковра эхом разносится по коридору.       — Прошу простить охрану за грубость. Они, к сожалению, не знакомы с известнейшим охотником королевства, — и фраза эта звучит как издёвка, покрытая сахарной пудрой, поэтому-то Чонгук её мимо ушей пропускает.       — Они только знают, откуда булочек стащить, — хмыкает Чонгук, поправляя жилет.       Гастон смеётся с подобной глупости, шага не сбавляя. А Чонгук, пока они направляются к королю, разглядывает бесконечный тёмный коридор.       Красный ковёр с золотыми вышитыми нитями по краям освещает дорогу. По обе стороны от Чонгука на стенах висят горящие свечи, что зловещую тишину создают. Этот огонёк играется: то погасая, то с новой силой загораясь. Маленькие букеты висят на стенах и, вроде бы, должны создавать уют, но вызывают дискомфорт для глаз. Кажется, красотам природы явно не хватает проблесков света в кромешной темноте. Уж слишком они кажутся лишними, как шуба летом. Помимо свечей да цветов, на стенах можно увидеть гобелены, на которых храбрые подвиги короля запечатлены. Чонгук засматривается на них.       — Король скоро подойдёт, — сообщает Гастон, останавливаясь у одной открытой двери, — если Вам что-нибудь нужно — колокольчик на столе, — и, поклонившись, скрывается в коридоре. Его фигуры совсем не видать, и только стук сапог говорит о его далёком присутствии.       Чонгук сначала головой внутрь нерешительно заглядывает и, увидев ничего ровным счётом, внутрь проходит, а дверь за ним сама закрывается, от чего Чонгук вздрагивает, обернувшись.       Заперли или петли слабые?       Прежде, чем пройти Чонгук вновь осматривает убранство. И, как оказывается, это всё та же комната, в которой он был с братом. Знакомый вид — и Чон уже увереннее проходит внутрь, словно секунду назад не мялся на пороге, ногу ногой почёсывая. Золотая люстра привычно освещала пыльные гобелены и полки с книгами. Чонгук подошёл к стеллажу и попытался достать книгу, но поднял только пыль. Корешок книги намертво прирос к дереву.       Чонгук, чихнув от пыли, отбросил эту затею и подошёл к столу, на котором стоял расписной поднос с фруктами, бутылка вина, бокалы и маленький колокол. Чонгук сорвал виноградину и закинул её в рот, пока голова его обследовала стеллажи и гобелены. Изумлённые оленьи глазки так и бегали по всему, за что зацепиться только можно.       — Надеюсь не заставил долго ждать, — вновь король неожиданно появляется на лестнице, и Чонгук оглядывается.       — Нет, конечно, — приклонив голову и колено, отвечает Чонгук.       Король спускается по лестнице, рукой за перила придерживаясь, и подходит к столу, становясь напротив охотника.       — Чон Чонгук, — тянет король, — охотник из рода Чон. Не откажи в чести разделить время за бутылочкой дорогого вина, — и руками тянется к бокалу. Красная жидкость наполняет бокал до половины, и Намджун тянется ко второму.       — Ваше Величество, право не стоит, — машет растеряно руками Чонгук, словно впервые видит алкоголь на столе.       Намджун бросает на мальчишку вопросительный взгляд, мол, ты что уж, пить не будешь?       — Не хочешь распить со своим королём по бокальчику красного вина крепкой выдержки? — и бровь властителя земель дёргается.       Чонгук нервно сглатывает, готовясь к худшему. Злить короля в его планы не входило.       — Ваше Величество, я совсем не это имел в виду, — чуть ли не заикаясь, Чонгук старается не ударить в грязь лицом перед королём, но выходит откровенно скверно, — я не любитель крепких напитков, — а вот это уже наглая ложь от любителя пшеничного пива, — да и к тому же, — рука застревает в красной копне, — распивать спиртное не входило в мои сегодняшние планы, господин, — и ещё раз уважительно кланяется, улыбаясь робко.       Чонгук думает, что его пронесло, ведь, пока голова его склонена в поклоне, беглым взглядом из-под чёлки он замечает, что пустой бокал отставляют, и слышит разочарованный вздох, словно ребёнка спать рано отправили.       — Очень жаль, — Намджун подхватывает бокал, умещая цепкой хваткой в руках, — очень жаль, — повторяет король, свободной рукой по краю стола проводя, — что я не могу распить с Вами, Чонгук, — и тот видит, как пальцы на бокале сжались до побеления и, кажется, бокал чуть хрустит под натиском пальцев.       Чонгук выпрямляется и смотрит долгим взглядом, как король растягивает первый выпитый до дна бокал. Красная жидкость в прозрачном стекле так и переливается. Чонгуку на мгновение кажется, что в бокале не вино крепкой выдержки, а кровь самая настоящая.       — Выглядите уставшим, — подмечает король, делая второй заход, на Чона не глядя.       — Много работы, — врёт снова Чонгук.       В его голове сейчас только одна работа, скорее задача: забыть прекрасный образ чудного создания.       — Что ж, — Намджун берёт дольку красного яблока и умещает на кромке стекла. Он по-прежнему стоит по другую сторону от охотника, не совершая попыток сократить расстояние. Стол кажется мостом, что разделяет их. Они переглядываются через него, бросаясь: Чонгук — короткими взглядами, Намджун — изучающими. — Цинмин прошёл на славу…       И Чонгук шумно сглатывает.

***

      — Ох, опять картошка на пять серебряных подорожала! — раздосадованно качает головой Хосок, встряхивая газету.       Мужчина сидит на веранде в плетёном кресле-качалке. За спиной его открытые ставни окна, поддуваемые ветром. По другую от него сторону маленький круглый столик, на котором стоит ваза с пышными цветами, которые ваза не выдерживает, то и дело падая. А рядом с вазой стоит деревянная кружка крепкого чая с листиками мелисы, что создают приятный аромат, от которого в сон клонит. Чуть покачиваясь, Чон Хосок сидит в кресле, читая газету, принесённую маленьким рыжим мальчишкой с веснушками, в тёмно-зелёном потёртых штанах до колена, ободранных, и клетчатым беретом набекрень. Очень забавный малый.       На улице начинается дождь; тучи заволокли всё небо, закрывая солнце, лучи которого потерялись в тёмной непробиваемой стене. А Хосоку будто всё равно, что капли дождя по крыше барабанят, и на открытой веранде он вымокнуть до нитки может.       Ему это лишь в забаву — дождь слушать, наблюдая в открытую.       Он глазами не бегает по бумаге, а в умеренном темпе шагает, читая новости да сплетни. Но все его чтения прерывает птица, севшая прямиком на стол в паре сантиметров от кружки.       — Всевышний, храни! — вздрагивает Хосок, на кресле подпрыгивая, а птица голову склонят, мол, и к чему это сейчас было?       На столе сидит уже знакомый глазу белый кречет. Хосок вспоминает белые распущенные волосы, как водопад, и янтарные глаза-фонарики, и улыбка пробирается на лицо.       — Здравствуй, дружок, — подаётся вперёд, головку птицы оглаживая, — тебя опять мой лисёнок отправил, да? — и берёт свёрток, что к лапке привязан.       Птица тут же улетает, на прощание что-то крикнув, а Хосок лишь взглянул ей вслед.       — Лисёнок письмо написал. Наверно, что не сможет сегодня прийти из-за непогоды, — сам себе под нос бубнит красноволосый, маленькую бумажку разворачивая и сразу замечет, что она запачкана.       И только он разворачивает маленькую бумажку, как первое, что замечает — текст. Он написан красными чернилами. Закусив губу, Чон принимается читать коротенькое письмецо.       «Поляна… помощь… люблю.»       У Хосока сердце в ушах звенит. Всего три слова, никак между собой не связанных, хватает, чтобы мужчина сорвался с места, уронив вазу и письмо, пустив по ветру. Торопится так сильно, что калитку чуть с петель не снимает и не закрывает, буквально приглашая непрошенных гостей.       В голове набатом стучит: Шуга в опасности.       …Хосок бежит, что есть сил, пока капли дождя пропитывают его одежду. Они скатываются по подбородку, разбиваясь о траву или утопая в одежде. Перед глазами всё плывёт, но Хосок не сдаётся. На пределе своих возможностей, только бы своего малыша найти и с собой забрать, прятать от всех напастей. Грязь под ногами отдаёт хлюпанием. Земля под ногами превратилась в кашу, и Хосок прикладывает усилия, чтобы не подскользнуться.       Вдалеке он видит открытую поляну. На зелёной траве он видит маленький белый комочек, завёрнутый в тряпки. Завидев это нечто, Чон прибавляет бегу и за несколько секунд добегает до маленькой фигуры. Присев на корточки, он узнаёт в этом комочке свой родной комочек.       — Шуга… — неверяще произносит Хосок шёпотом и рукой касается бледного лица со шрамом. — Мальчик мой…       Лис лежит на сырой траве совсем не двигается и, кажется, не дышит. Ни звука не издаёт, маленький.       — Шуга… Шуга, пожалуйста, очнись! — не просит — умоляет Хосок, коленями падая и бездыханное тело к себе прижимая крепче.       У Хосока сердце в пятки уходит от одного только вида своего ненаглядного маленького малыша. Вся его одежда промокла до нитки и вымазана в траве и грязи. Лицо всё красное, словно плакал безостановочно несколько дней. Бледные персиковые губы приоткрыты, и Хосок бы рад оживить принцессу поцелуем, да только это не поможет.       Хосок кладёт голову лиса себе на бёдра, прилипшие пряди бережно за ушко заправляя. Даже сейчас: весь в грязи, перепачканный, заплаканный и усталый Мин Шуга выглядит, как мечта. Мечта одного безнадёжно влюблённого охотника. Хосок оглаживает нежно шрам, и слёзы его с дождём смешиваются.       — Хо…сок… — шипит, точнее, подаёт признаки жизни Шуга. А Хосок из транса выходит, часто моргая.       — Мальчик мой! Лисёнок! Живой, Всевышний, живой! — и прижимает к себе ближе, заставляя в шею носом уткнуться.       И этого Мин Шуга желал больше всего на свете.       Ощущать тепло близкого душе и сердцу человека.       Шуга прикладывает огромное количество усилий, чтоб разлепить глаза, которым препятствуют слипшиеся ресницы. Он чувствует, что не может этого сделать, но вдруг слышит родной и тёплый надрывной голос, и этого хватает, чтоб янтарные глаза распахнулись. Шуга смотрит на Хосока, словно впервые видит и заново влюбляется. Влюбляется в большие бездны чёрных глаз, широкую ослепительную улыбку и пламенные волосы, что сейчас напоминали не костёр, а потухший огонёк. Но даже такого Чон Хосока Шуга любит до потери сознания, в котором держится из последних сил. Глазами он хлопает, образ любимого по частичкам собирает, словно потерял.       — Как же ты меня напугал, мой маленький, — хрипит Хосок, маленькое хрупкое тельце из стороны в сторону покачивая.       Своего малыша собой укрывает от дождя, которым тот пропитался насквозь. И к чёрту, что сам на впитавшуюся губку смахивает. Главное — теплом безграничным с лисом поделиться.       Шуга трясущимися пальчиками сжимает промокшую рубашку на спине, держась маленьким медвежонком. Его прерывистое дыхание и слёзы Хосок чувствует на шее и готов впитать, только бы Мин рассказал причину своих терзаний и состояния.       — Маленький мой, — Хосок берёт его лицо в свои тёплые, слегка шершавые руки, щёки нежно оглаживая. Точно персики спелые! — Что случилось? — и целует нежно кончик носа, из-за чего Шуга рыдать сильнее начинает.       Как же он не заслуживает всей этой трепетной ласки и заботы. Он заслуживает только лежать и гнить в сырой траве. Только вот один охотник этого ни коим образом не допустит.       — Забери меня, пожалуйста… Хосок, не оставляй меня. Мой охотник, моя жизнь… — хнычет, носом шмыгая, лис, пока всё тело прошибает миллионом вспышек и сознание теряет.       Хосок подхватывает обессилено упавшее тело. Губами он припадет ко лбу, меряя температуру, и ужасается, когда чувствует какой же он горячий! Да он, верно, бредил!       — Ты — мой маленький мальчик, — шепчет Хосок, глядя, как капли дождя по идеальному фарфоровому лицу стекают, словно умывают и без того чистое. — Держись крепче, — и подхватывает Шугу на руку. Одной рукой держит спину, на которой позвонки можно пальцами пересчитать, а другой — внутреннюю сторону коленей, чувствуя кипяток под пальцами. — Мы идём домой, маленький, — говорит Хосок, маленькое тельце к себе прижимая.

***

      Шум потрескивающих поленьев помогает немного грудной клетке расслабиться. Искры, летящие из костра, похожи на мигающие порой звёзды на небе — такие же пугающие и таинственные. Хосок перебирает кочергой обугленные поленья, словно готовит очередной кулинарный шедевр. На кровати его окутанный в несколько слоёв одеял и шерстяных пледов посапывает Шуга, в комочек согнувшись ножками к груди, носом — в кулачки.       Только зайдя в дом, Хосок положил свою кроху на постель, снял с него промокшую одежду и окутал в тёплый плен. Специально затопил камин, чтобы Шуга согрелся. Заварил крепкого горячего чая и достал баночку густого мёда. Сидит, ждёт, пока красавица очнётся.       Глаз оторвать не может от дёргающегося во сне носа, словно бабочка на него садится. Ресницы дрожали, и брови сводились к переносице, заставляя образоваться круги на воде — морщины. Видно, кошмары снятся. И Хосок каждый раз отгонял их, будучи стражем его снов. Он сидел на краю кровати, убирая прилипшие длинные пряди, в которых были то листочки, то иголки, то травинки. Из всего, что Хосок смог вытащить из белокурой головушки, можно сварить нехилый такой ужин. Пальцами охотник водил по гладкой коже, как по звёздному небу, рисуя координаты. Но, поцеловав в вспотевший лоб, пересел в кресло переваливать поленья.       Вдруг окно резко распахивается, впуская ветер и дождь внутрь.       — Да чтоб тебя… — тихо ругается Хосок, с кряхтением поднимаясь с нагретого места.       Закрыв окно на защёлку, он слышит громкое сопение, за которым следует чесание носа кулачком.       — Лисёнок… — улыбается охотник, задерживая взгляд на Шуге.       Хосок в который раз умиляется маленькому проворному зверьку, который является опасным хищником, но, когда спит, выглядит таким непорочным и безобидным.       Хосок решает, что столько количества одеял не хватит, поэтому выходит из комнаты, направляясь на чердак за подкреплением.       И, вроде бы, дверью он не хлопает, но звука закрывающейся двери хватает, чтобы лис раскрыл глаза, тщательно поморгав. Первое, что Шуга даже не замечает — чувствует, что находится в тепле, а точнее, в самом настоящем пекле! Чуть приподняв голову, он дёргает носом — принюхивается. В воздухе чувствуется запах солёной карамели, огня и призрачные нотки сладкого-пресладкого сиропа.       Лис сводит глаза и видит, что не окутан — замурован в одеяла. Всё тело горит от чрезмерного количества жары. Ногами он пинает одеяло, стараясь выбраться из плена, и ему это удаётся. Выпутавшись, он чувствует небольшую прохладу, окутывающую всё тело: от макушки до кончиков пальцев.       Ногами он шлёпает по полу, осматривая сиё убранство. Первое, что бросается в глаза — большой камин, в котором горит огонь. Шуга босиком подходит к огню и присаживается на корточки, обняв себя за ноги. Пару секунд он смотрит на огонь, впитывая излучаемое им тепло. Оно не такое, как от вороха одеял. Оно покрывает тонким слоем кожу, заставляет чувствовать покалывание, но от него не больно, наоборот, приятно. Так и растаять недолго.       Поднявшись, он видит по другую сторону от камина маленький ящичек, сверху которого раньше явно что-то висело: картина или зеркало, быть может. Осторожно Шуга проводит пальцами по поверхности ящичка с чёрными, круглыми, на кольца похожими ручками и только хочет подойти к окну, как слышит скрежет и, взглянув из-за плеча, видит на пороге Хосока с оголённым торсом.       — Тебе нельзя пока что просыпаться! — подлетает он курицей-наседкой к лису, укрывая ничем неприкрытое, нагое тело одеялом. — Зачем ты встал, глупенький? — треплет длинные волосы на макушке под аккомпанемент довольного урчания.       — Мне просто стало жарко, — урчит Шуга, поворачиваясь к охотнику лицом, одеяло с плеч скидывая на пол, и улыбается.       Игривой, зазывающей улыбкой; маленький проказник!       — Ого, лисёнок осмелел и решил поиграть? — двусмысленно улыбается Хосок, скользя руками по талии, и Шуга ощущает пальцы кожей, от чего на голове появляются ушки, что в конверт складываются, и Шуга только сейчас понимает, что стоит обнажённым.       — Ой, — пищит Шуга, накидывая одеяло на плечи, от чего Хосок только смеётся заливистей. — Прости, я не знал, что я не… — глазами по полу бегает, смущённо краснея.       Хосок договорить не даёт, в губы манящие впиваясь. Шуга не ожидает, но подаётся вперёд, одной рукой одеяло держа, а другой волосы на затылке в охапку сгребая.       Как же ему до дрожи нравится, когда Хосок без предупреждения целует его!       Охотник не подозревает, что вызывает этим волну возбуждения по всему телу. Шуга пальчиками каждую прядку считает, пока языком по охотничьему водит. Хосок, у которого руки, в отличие от лиса, ничем лишним (одеялом) не заняты, окольцовывает талию, к себе теснее прижимая, но только одно несчастное одеяло портит близость двух тел. Оно то и дело скользит по телу, из-за чего Шуга комкает его сильнее и сильнее, чтоб не спало вовсе, открыв охотнику вид на изгибы собственного тела.       Хосок языком аккуратно проводит по губам, чуть оттягивая и прикусывая несильно, до тихого лисьего стона. От подобных ласк у Шуги ноги сводит, а живот скручивает волной возбуждения. Маленькими медленными шагами он пятится к кровати и, когда сталкивается с деревянной поверхностью, то останавливается загнанным зверем, который вовсе не против быть пойманным.       — Как же я скучал, — томно шепчет Хосок и валит своего малыша на кровать, сверху нависая.       Глаза лиса расширяются, когда он чувствует горячее дыхание у себя за ухом.       — Как же я испугался за тебя, малыш, — и падает на него всем телом.       Шуга ничего не говорит, только крепче обнимая своего мужчину, передавая лисью ласку и заботу. Хосок лежит на Шуге, своим весом к кровати придавливая, но второй вовсе не против этого. Он понимает, что заставил волноваться охотника, и на нём лежит вина. Пальчиками он водит по оголённой коже спины, каждый раз останавливаясь на выпирающем позвонке.       Хосок напряжён, и Шуга это чувствует.       — Я здесь, Хосок-и, — мурлычет лис, носом тычась в изгиб шеи, в нежную кожу, кончиком круги вырисовывая.       — Как же ты меня напугал, родной, — Хосок обнимает лиса, в медвежьих объятиях стискивая до скрежета зубов. — Никогда больше так не делай, слышишь? — и приподнимается, чтобы заглянуть в глаза из чистого янтаря.       — Не буду, — улыбается лис тёплой улыбкой, — никогда больше не посмею напугать охотника, — тихо посмеивается, красную прядку за ухо заправляя.       Сейчас охотник выглядит таким уязвимым, что защитить хочется. Его грозный, сильный мужчина сердце заставляет сжиматься из-за огромных чёрных глаз.       — Шуга, я серьёзно, — надувается охотник, выворачиваясь из греющих объятий, — я ведь подумал, что тебя ранили, — и падает, раскинув руками, на другой свободной половине кровати.       Шуга голову поворачивает и видит, как лицо Хосока напряжено, аж желваки играют. Смотря на него, он понимает, что Хосок не шутит; он серьёзен, как никогда.       Рукой парень нащупывает плед и обматывает вокруг талии. Извиваясь змеёй, он подкрадывается и носом тычет в бок, оставляя влажные поцелуи на каждом ребре.       — Прости, я правда не хотел тебя напугать, — и пальцем тычет в кожу, словно она оживёт или укусит, — не злись, пожалуйста, — он закидывает ногу на другую сторону кровати и седлает пах охотника.       Хосок с этого жеста выпадает из реальности. Его маленький, скромный, вечно смущающийся мальчик сейчас сидит у него на паху, прикрытый только одним одеялом. Такое Хосок видел только в своих самых смелых желаниях и мокрых снах. Руки сразу тянутся к своему и обхватывают тонкую талию, крепко сжимая, чтоб не упал (Хосок ведь знает, что не упадёт…).       — Я не злюсь, лисёнок. Просто, представь, какого мне было сначала получить от тебя то послание, а потом увидеть тебя без сознания на траве. Да к тому же, с окровавленными руками! — и головой кивает на замотанное марлей предплечье, в некоторых местах кровью заляпанное. — Просто, представь, — и прикрывает глаза, возвращаясь на ту поляну.       Шуга смотрит на своё предплечье и проводит осторожно пальцами. Шероховатая ткань с красными просветами замотана на несколько узлов, и видны длинные концы повязки. А лис, как заворожённый, смотрит на ткань, словно на ней что-то написано. Услышав обессиленный вздох и чувствуя отсутствие тепла на своей талии, он переводит взгляд на Чона, что руками лицо закрыл, чуть головой мотая.       — Хосок, — тянется лис, ложась грудью на грудь охотника, выпятив задницу, — прости меня, пожалуйста, — и носом старается раздвинуть руки, как животное, тычась. Но не получается, тогда он решает оставить множество поцелуев-бабочек на пальцах. Он целует каждый палец быстро и влажно, и вскоре все руки оказываются в его слюнях. — Прости, пожалуйста.       — Я очень боюсь за тебя, малыш, ты это понимаешь? — бубнит он в ладони, и Шуга кивает, хоть тот того не видит, и тогда бросает короткое, но понятое «да», — Каждый раз, отпуская тебя в Мииф, я боюсь, что там с тобой что-то случится. А ведь в случае чего я не смогу прийти к тебе на помощь. Меня это сильнее пугает.       Шуга в изгиб шеи проводит языком, вылизывая, как мама-кошка своего котёнка. Слыша прерывистое дыхание, лис отстраняется и смотрит в покрасневшее лицо, на котором слёзы скопились.       — Хосок-и… — Шуга подхватывает лицо двумя руками, губами ловя каждую слезинку, не давая ей скатиться.       — Я боюсь тебя потерять… — заикаясь, хнычет Хосок, руками сырые простыни сжимая. — Я ничего так не боюсь, как потерять тебя, Мин Шуга, — и от полного имени своего у лиса мурашки пробегают по всему телу.       — Посмотри на меня, — уверенно говорит лис, пальцем стирая следы влаги на безупречно красивом лице. — Хосок, — и тот смотрит, — ты никогда меня не потеряешь, слышишь? Знаешь почему?       — Почему?       — Потому что прирученное животное всегда будет рядом со своим хозяином, что бы ни случилось, — и целует в губы, чувствуя горечь слёз, но он пробует её, своими губами перебивая. — Я — твой лис, а ты — мой охотник, и так будет всегда, слышишь? — шепчет он в губы так тихо, что дождь по окнам сильнее барабанит.       — Я люблю тебя, Шуга, — шепчет Хосок, смотря, как же красиво сверкают янтарные глаза в темноте комнаты.       — И я люблю тебя, Хосок, — и вновь касается охотничьих губ, нуждаясь передать своё тепло и поддержку. — А лисы любят лишь раз в жизни, — роняет он в губы и, не давая вставить слово, наощупь находит руки Хосока и прижимает к своей груди. — Слышишь? Оно бьётся для тебя.       Хосок утопает в заботе и любви к этому странному, но чудесному созданию, в котором жизнь обрёл. Он руки на груди держит, слыша, как сердце неистово бьётся в бешенном ритме. И чувствует, как собственное бьётся не медленней.       Шуга целует, как в последний раз, цепляясь за губы охотника и размазывая слюну по губам. Хосок плавится в его руках и желании передать свою любовь, поэтому не уступает губам лиса.       В этом сражении нет проигравших и победителей, есть только лис и охотник.       В комнате, в доме, во всей всей вселенной не существует никого и ничего, кроме этих двоих, что по губам друга друга плавают, не разбиваясь о скалы, а в волнах плескаясь.       Шуга наслаждается мягкостью губ, посасывая их то одну, то другую, маленькими клыками царапая.       — Шуга, — останавливает его охотник, губ пальцем касаясь, и чувствует металлический привкус.       Шуга видит, как губа кровоточит, и на своих чувствует её вкус.       — Прости, я случайно. Я-я… не хотел, честное слово, — и хочет сползти с тела Хосока, как тот прижимает его сильнее, не давая и шанса отстраниться.       — Ничего страшного, лисёнок, — и целует в нос, — ненасытный мой зверёк, — припадает к губам, кровь по губам обоих размазывая.       Шугу то вверх, то вниз подбрасывает от слишком острых и воздушных ощущений. Он пахом трётся о пах Хосока, довольно поскуливая из-за образовавшегося трения.       Хосок же хочет овладеть лисом полностью, но понимает, что тот делает это неосознанно и пока что не готов.       А Хосок будет ждать столько, сколько понадобится.       Руками он скользит по изящным изгибам лисьего тела и останавливается на ягодицах. Руки сжимают половинки до красных отметин. Такие мягкие, они моментально покрываются волной мурашек, из-за чего лис прогибается в спине волной.       — Хосок, — срывается стон с покрасневших губ.       — Тише, малыш, — и гладит по одной половинке, после чуть сжимая, и хлопает несильно. — Лисёнок?       А лисёнок, собственно, уже растаял.       Эта грубость будоражит сознание, подкидывая картинки, на которых он стонет под Хосоком, за плечи цепляясь. Прикусив губу охотника, он мурлычет, подставляя задницу под очередной удар.       — Да-ах… Продолжай… — будь Шуга сейчас в трезвом уме, он бы с ума сошёл, что творит в опьянённом сознании. — Ещё… Хосок-а! — и взвизгивает, когда ладонь ударяет сильнее.       — Малыш? — на пробу спрашивает Хосок, понимая, что приложил в удар больше усилий.       — Всё хорошо, — кивает он, по губе языком проводя, улыбаясь пошло, и Хосок видит, как в его глазах черти пляшут. — Мне… нравится, — между губами повисает ниточка слюны, которую Шуга подхватывает губами, проглатывая.       — Лисёнок любит пожёстче, — усмехается Хосок, не прекращая бессовестно мять чужую задницу, как тесто, что в его руках так податливо.       — Лисёнок любит тебя, дурачок, — смеётся лис, искры пуская, и Хосок ударяет по заднице громче, срывая громкий протяжный стон, от которого у Шуги звёзды перед глазами. Высунув кончик языка, он аккурат лижет по губам, пока щёки его румянцем наливаются.       Хосок после каждого хлопка ударенное место ладонью поглаживает, боль заглушая, но пальцы ниже спускаются и только оглаживают колечко мышц, как Шугу дрожь пробирает.       — Хосок! — вскрикивает тот и напуганным зверем смотрит на охотника, что сам испугался. — Я-я… — и отстраняется, через рот дыша загнанно.       — Я понял, малыш, — рука, что оглаживала половинки, сейчас поглаживает спину, успокаивая своего маленького напуганного мальчика. — Ты ещё не готов. Я понимаю, — и, приподнимаясь на локтях, мажет по кончику носа, обратно ложась.       — Прости, — неразборчиво бросает тот, голову склонив, и обзор прекрасному лицу загораживают спадающие водопадом пряди.       — Мой маленький глупый мальчик, — смеётся Хосок, пряди за ушко заправляя, — я буду ждать сколько потребуется, пока ты сам не захочешь.       Шуга, округлив глаза, растерянно моргает, смотря на охотника, что улыбается довольно. Больше на лице его не красуются дорожки солёных слёз, и Шуга этому несказанно рад. Смущённо прикусив губу, лис водит линии на оголённой груди, что вздымается.       — А если я никогда не буду готов к этому? — спрашивает без всякого смущения, глядя в искрящиеся глаза.       — Тогда так тому и быть, — ни секунды не колеблясь, отвечает Чон, — можно найти множество замен простому сексу.       Шуга резко голову поднимает, рот разинув. Сейчас он походил на маленького совёнка.       — Это ещё какие такие замены? — спрашивает лис, ладошками оба соска прикрывая.       — Ну… Например, та игра, которую я провернул с гранатом. Хм… Что же ещё такого в пример привести, — задумчиво тянет тот, запрокинув голову к потолку, и губу закусывает, варианты придумывая.       — Ай-я, Хосок! — ударяет тот по груди кулачком несильно, вызывая волну смеха, — я понял тебя, — и головой мотает так, что пряди кружатся, как длинные подолы у девичьих платьев.       — Неужто моего лисёнка смущают подобные вещи?       — Ещё как, — краснеет лисёнок, по груди рукой водя, словно в песочнице. — Это всё так… странно, — и подобрал точное слово.       — Шуга, — продолжает смеяться охотник, головой мотая, — ты можешь превращаться в лиса, читать мысли, и у тебя появляются уши и хвостик, стоит мне тебя коснуться — это странно, а любить друг друга вовсе не странно, — и прекращает смеяться, но не улыбаться.       — Тебе не нравится моя странность?       — Я не это имел ввиду, глупышка, — одной рукой треплет шелковистые волосы, в которых горящий огонь отражается, что завораживает. — Твоя странность для меня особенность. И я безумно счастлив, что у меня есть такое маленькое глупенькое, — за нос треплет, — чудо.       — И вовсе я не глупый, — морщит тот нос, щёки надувая, как спелые персики.       — Конечно нет, — улыбается охотник.       Шуга только хочет вставить словечко, как Хосок находит наощупь маленький пушистый белый хвост и проводит пальцами, касаясь основания. Шуга резко дёргается и обмякает, словно в него молния ударила. А из глаз его искры летят.       — Хосок! — пищит тот тоненьким голоском.       — Что такое, лисёнок? — встревоженно интересуется Чон, глазами скользя по тельцу, которое волны дрожи одна за другой пробирают.       А тот лишь дышит сбито и моргает часто, словно холодной водой облили.       — Мой хвост… — говорит, еле дыша, перед глазами его звёзды кружатся, — очень чувствителен.       Хосок ещё раз по всему хвосту проводит, уделяя внимание основанию, и Шуга, запрокинув голову, открыто, не стесняясь, стонет, промежностью трясь о пах мужчины. А Хосок лишь тяжело дышит, пальцем лаская основание хвоста. Он массирует напряжённый хвост, слушая стоны один за другим. У Шуги по всему телу волны мурашек идут, и он чувствует, что близок к своему концу.       — Хосок… Я сейчас… — загнанно дышит лис, голову запрокинув, и капельки пота по его телу стекают.       — Давай, малыш, — шепчет Хосок, а голос его хриплый звенит в горле, ласки не прекращая.       — Хосок… — стонет тот, на грудь падая, пока тело дрожь пробирает.       Щекой он трётся о кожу охотника, поддаваясь задницей навстречу играм. Кончик хвоста весь распушился, и он виляет им из стороны в сторону.       — Давай, малыш, — рукой талию обвивает, на ушко нежно шепча, — кончи для меня…       А Шуге дважды повторять не нужно.       — Ах… — только с губ срывается, и он обмякает, чувствуя, как помокрело одеяло.       — Хороший, послушный мальчик, — гладит нежно по спине Хосок, пока Шуга устало хвостом виляет. Возбуждение ещё никуда не делось, как и вспышки перед глазами. А ещё чувство неловкости.       Шуга только что кончил от того, как Хосок массировал его хвост. Только этого хватило, чтоб постыдно излиться на чужое одеяло. Он даже к себе не прикасался. Смущение вырисовывается на щеках, сбивая дыхание.       — Прости, твоё одеяло… Я всё уберу, — еле дыша, бубнит Шуга, слыша, как сердце охотника стучит громко.       — Это сейчас не столь важно, лисёнок. Тебе же было приятно?       — Невыносимо приятно, — поправляет его Шуга, улыбаясь устало.       — Значит, оно того стоило, — улыбается Шуга — улыбается и Хосок, чувствуя, как щёки на груди приподнимаются.       Они лежат какое-то время, и, вроде, Хосок сам задремал, обнимая своего мальчика за талию, пока тот пальцем тыкал по вздымающейся груди. Но просыпается из полудрёмы Хосок один. Рука не обнаруживает тепла под боком. Сонно он озирается по сторонам в поисках своего мальчика и находит его, сидящего на корточках, сжавшего лодыжки, у огня, хвостом, как веником, по полу размахивая.       — И давно ты не спишь? — сонно, с хрипотцой бурчит Хосок, глаза протирая.       Лис оборачивается, а в глазах его огонь отражается, и, чёрт, кажется, Хосок влюбился снова. В блеск янтарных глаз, улыбку на лице и блестящий от согревающего огня шрам.       — Я и не спал вовсе. Я смотрел, как ты спишь, — и улыбается, прикрыв веки. Показывает охотнику излюбленную улыбку дёснами.       — Стало скучно смотреть, как я слюни во сне пускаю, и ты решил к огню перебраться? — смеётся Хосок, приняв сидячее положение на кровати.       — Нет, просто не даром говорят, что на огонь смотреть вечно можно. Вот я и решил проверить.       — И как оно? — спрашивает Хосок, голову вперёд выставив.       — Красиво, — выдыхает лис, — но вечно смотреть я могу только на тебя, — и губками чмокает, как уточка, поцелуй посылая.       И… Хосок краснеет! Шуга впервые смог смутить охотника такой простой истиной. Увидев румянец на щеках, Шуга, похоже, понимает, что чувствует охотник, видя румянец на его щеках.       — Я смутил тебя? — и хитрым лисом улыбается, пока в глазах огонь да черти пляшут. — Надо же! Наверно, снег на улице пойдёт.       Хосок шею потирает, румянец пряча. Но прячь — не прячь, а Шуга-то смущение на щеках уже видел. От этого не отвертеться.       — Тебе нужно руку перевязать, — внезапно выпаливает Хосок, с кровати поднимаясь. И только он поднимается, как Шуга руку выставляет, не поворачиваясь       — Для начала мне нужна одежда. Не могу же я голым ходить.       — А почему бы и нет? Мне твоя идея нравится, — и брови его волнами ходят по лбу.       — А мне — нет, — резко отрезвляет Шуга. — Где моя одежда?       Хосок перестаёт ёрничать и, резко поднявшись с кровати, подходит к шкафу напротив камина и распахивает дверцы.       — Когда я тебя нашёл, она была вся в грязи и вымокла. Я решил её выстирать и высушить, так что придётся тебе в моей одёжке походить. Заодно и свою закинул.       — Хорошо, если ты не про… — расслабленно говорит, глядя на языки пламени, как его прошибает, и он оборачивается, вскрикнув. — Подожди… что?       — Что? — непонятно складывает брови охотник, голову из шкафа высунув, смотря на маленькую лягушку на полу.       — Ты меня раздел сам?       — Нет, попросил соседей, — отвечает Хосок с серьёзным лицом, от чего глаза Шуги чуть ли не слезятся, а губа дрожать начинает. — Малыш, конечно я тебя раздел и в одеяла замотал, как гусеницу.       — То есть, ты видел меня… там? — робко спрашивает лис, за прядкой волос прячась, как маленький ребёнок за шторкой.       Хосок лишь головой качает, смеясь заливисто. Ну какой же лис забавный маленький зверёк!       — Шуга, всё хорошо, — успокаивает тот, вновь в шкафу пропадая, — я не видел ничего ниже твоего пояса, — доносится отдалённо из шкафа.       — Правда?! — удивляется зверёк.       — Правда-правда, — смеётся Хосок, закрывая шкаф, и на предплечье его висит одна рубашка бордового цвета, похожего на изысканное вино, и протягивает её парню. — Это самая большая рубашка, что у меня есть. Тебе должна подойти, — и присаживается рядом, кусок ткани сжимая.       — Тонко намекаешь на то, что я потолстел? — изгибает бровь лис, скептически оглядывая рубашку, красивую рубашку.       Хосок лишь головой покачивает, как неваляшка, и свободной рукой притягивает парня за затылок.       — Намекаю, что не знаю твоего размера. И только эта рубашка сможет прикрыть то, чего ты показывать мне боишься, — Хосок приближается и целует парнишку в шрам, а тот улыбается.       Хосок видит, что лис подняться хочет, но не может — сидит абсолютно голый перед ним, поэтому себя за ноги обнимает, дабы ничего охотник не успел увидеть.       — Припасу пока ещё бинтов, — на выдохе говорит Хосок и поднимается, рукой проведя по бледной, нагретой пламенем щеке.       Шуга поднимается и босыми ногами по полу шлёпает, подходя к кровати. Через голову он надевает рубашку и зашнуровывает её на груди. Пока лис путается в одежде, Хосок даже не обернулся, чтобы голодным взглядом по обнажённому телу пробежаться, оценить каждый изгиб и покрасневшие ягодицы, на которых его отпечатки. Он достаёт парочку бинтов и йода с зелёнкой.       — Ну как? — слышит родной голос и оборачивается, теряя дар речи, чуть баночки не разбивая.       Бордовая рубашка, что на Хосоке смотрелась бы в облипку и до живота, на Шуге же смотрится свободно и до половины бедра, чуть прикрывая пятую точку, но Хосок уверен, что, если лис присядет, то и её будет видать невооружённым взглядом. Ткань не облегает худое тело, а смотрится очень свободно. Но, даже зашнурованная на груди завязка, открывает вид на грудь, открывает вид на один сосок.       Шуга стоит, пальцы за спиной переминая, пока его оценивают взглядом.       Интересно, от кого ему передалась эта привычка?       Хосок подходит ближе, становясь впритык к Шуге, что дыхание затаил от жалких миллиметров, что разделяют их.       — Чудо моё маленькое, — вздыхает охотник, поправляя завязку, и делает её на свой лад, чтобы грудь лиса не была открыта всему свету.       А Шуга рот открывает, громко вздохнув. Пока Чон путается со шнуровкой, лис рассматривает в открытую своего мужчину. Его глаза сейчас похожи на шары, а нос дёргается. Удивлённым взглядом он разглядывает, как Хосок завязывает рубашку, кончик языка прикусив, а брови его к переносице сведены. Видно, Хосок очень занят своим делом, что даже не замечет изумлённого взгляда парня.       Руки его кулаки сжимают и разжимают от нехватки прикоснуться к охотнику. Хочется провести по его лицу и разгладить стаю морщин, образовавшихся на лбу. Зацеловать припухшие от этих поцелуев губы и рукой забраться в красные пряди. Но лис может только наблюдать за Чоном и радоваться, что ему настолько в этой жизни повезло встретить светлого доброго охотника, что всегда готов о нём позаботиться.       — Готово, — голос охотника выводит из мечтаний, и Шуга смотрит, как охотник отдаляется на пару шагов, дабы оценить свою работу. — Так-то лучше, — встав напротив лиса, сложа руки на груди, голова его склоняется к плечу и, закусив губу, выдаёт свой вердикт охотник, вновь к лису возвращаясь.       — Мне кажется, она мне коротка, — Шуга руками края рубашки растягивает, чтобы прикрыть ничем не прикрытые ножки, которые он сводит, чтобы спрятать оголённые участки.       — Она была создана для тебя, — взяв его за руку, Хосок присаживает его на кровать, рядом на корточки садясь. — Бордовый тебе к лицу. Он выделяет твою бледную кожу и светлые волосы.       — Спасибо, — мнётся Шуга, края рубашки руками теребя, губу нижнюю терзая.       — Ты не сказал, откуда у тебя эти порезы, — Хосок кладёт рядом на маленький столик с незажжённой свечой бинт и пузырьки.       Он разматывает сначала новый бинт, чтобы после не мучаться, и переводит взгляд на лиса, что глаз оторвать от него не может.       — Да я и не собирался, — чуть улыбается лис, ноги поджав, — это не важно.       — Всё, что касается тебя — для меня важно, — заявляет Хосок, неотрывно глядя на лиса. — Твои порезы — это и мои порезы тоже. Расскажи мне, что произошло на той поляне, — ну и как такому мужчине можно отказать?       Шуга протягивает руку, когда охотник выставляет ладонь и начинает разматывать грязный кусок марли. И в этой тишине Шуге неудобно. Он чувствует напряжение и недосказанность, повисшую в воздухе, и только он способен избавиться от всего этого, что дышать спокойно мешает. Свободной рукой он сжимает одно из колючих, но тёплых одеял и, запрокинув голову высоко к потолку, вздыхает.       — Чтобы послать тебе письмо, чернил у меня с собой не было, так что я решил использовать подручные средства, — горько усмехается, рассеивая тишину, — сначала я клыками прикусил палец, но этого оказалось мало, так что я укусил себя за предплечье.       — Ты написал то письмо собственной кровью? — спрашивает Хосок, занятый перевязкой лиса, чтобы даже глаза на него поднять.       — Да…       — Было больно? — Хосок окончательно развязывает укус и смотрит на быстро обработанную, на скорую руку, рану, местами продолжающую кровоточить.       — Нет. Больнее было до этого, — усмехается Шуга, с вымученной улыбкой на глазах, головой мотая, как пленник.       — Что случилось до этого? — на один из кусков бинта Хосок льёт йод и прикладывает к ране, не забывая дуть на неё, чтоб лис не почувствовал неудобств.       Лис прикусывает язык, не готовый сейчас всё выложить. Хосок понимает эту заминку. Случилось что-то серьёзное, раз Шуга не хочет говорить, но и пытать его он не в праве.       Тыкая бинтом рану он сразу же обдувает её, и Шуга улыбается такой простой заботе. Пальцы на ногах поджимаются от такой милой глупости. Лису вовсе не нужны ни бинты, ни йод с зелёнкой. Собственной регенерации вполне достаточно, чтоб заживить и предплечье, и палец, но сидеть вот так на кровати, поджав пальцы на ногах, и смотреть, как Чон обрабатывает рану, гораздо интереснее, чем сделать всё в одно мгновение самому.       — Агуст видел нас на празднике, — выдаёт Шуга с печалью в голосе.       Хосок перестаёт обрабатывать рану и застывает с марлей в руках в миллиметрах от укуса.       В его глазах застыл страх.       Не за себя.       За паренька, что сидит перед ним с печальной улыбкой узника.       Вторая рука больше не сжимает простыни, она лежит рядом с порезанной и сжимает рубашку.       — Шуга…       — Он сказал, что у него больше нет брата, представляешь? — лис поднимает глаза, и Хосок видит в них слёзы, но больнее всего, что со слезами на глазах лис улыбается, но улыбка эта не яркая и не высекает искры. Она вымученная и разбитая, как сам её владелец.       — Шуга… — зовёт его осторожно охотник, за руку держа, кулак руша, но тот его не слышит, продолжая говорить колкую правду.       — Я соврал ему. Сказал, что не пойду на праздник, но он видел меня на площади, когда мы смотрели уличное выступление. Он видел тебя. Меня. Нас. Он чувствовал себя обманутым, и я его понимаю… Я врал, чтобы его защитить. Защитить от чего? — вскидывает руками, не переставая улыбаться и режет не только себя, но и Хосока, что брови к переносице свёл, губы в тонкую линию пряча, — У меня в голове его фразы застряли. «Ты пытался защитить меня от своих фантазий! От придуманных собой опасностей!». А ведь он прав оказался! — лис смеётся так поломано, что дрожь пробегает.       — Шуга, — Хосок не прекращает попыток достучаться до лиса, сжимая его руку в знак немой поддержки.       — Знаешь, что он сказал? — спрашивает Мин, не нуждаясь в ответе, — Что он рад за меня. Представляешь? — и снова смеётся, и Хосок прикрывает глаза, лбом в его руки утыкаясь, моля прекратить смеяться. Это смех давит. Он боль приносит. Ножом по ушам режет. — Он сказал, что счастлив за меня. Но он зол, что я его обманул. Он сказал, что ему не важно: кто ты и твой брат. Только бы я был счастлив…       Хосок отстраняется, и Шуга носом утыкается в ладони, кристаллы слёз роняя. У Хосока сердце кровью обливается слышать страдания своего мальчика. Он не заслужил такого. Хосок хочет его страдания на себя перенять, только бы Шуга не плакал так горько.       — Лисёнок, эй, посмотри на меня, — зовёт его Хосок, гладя по светлой головушке, каждый всхлип через себя пропуская.       Лис послушно поднимает голову, носом шмыгая, пока капли с носа ручьём текут. Хосок берёт маленькое лицо и прислоняется лбом ко лбу. Теперь каждый всхлип и вдох он губами ловит. Лиса трясёт, и Хосок унимает дрожь своим присутствием.       — Я плохой брат.       — Это не так, — категорично качает головой красноволосый, — ты заботливый старший брат, о котором только мечтать можно, — лис пускает смешок, — я не шучу, — охотник пальцем слезинку утирает. — Ты хотел защитить брата, и в этом нет ничего плохо. Ты выбрал этот путь, и он оказался неверным, но ты же не над пропастью идёшь — есть бесконечное множество путей, которые ты можешь выбрать. Он простит тебя, я уверен. Ему просто нужно время принять правду.       — Что я его обманул, — устало качает головой.       — Защитил, — отрезает Хосок.       — Прости, от меня столько проблем, — выдыхает он, смотря в чёрные пучины, что улыбаются ему так ласково и мягко. — Я одна сплошная проблема. Как ты меня вообще терпишь? — и сам глазами улыбается, но, опять же, раненным зверем.       Хосок нежно оглаживает щеку, по шраму проходясь заботливо.       Как только в одном простом касании заботы может быть так много?       — Мин Шуга, — говорит охотник, а вздрагивает названный, — я терпеть тебя не могу! — заявляет Чон и видит, как глаза янтарные слезиться начинают, но вовремя продолжает, — Я тебя не терплю вовсе, знаешь почему? Потому что невыносимо сильно люблю, — и целует во влажные губы. — Я люблю тебя каждой своей частичкой тела. И ты прекрасно это знаешь. Можешь в голову мою проникнуть и убедиться, что мысли мои тобой одним заняты, и я этому счастлив. Ты — лучшее, что случалось со мной. Я рад, что в тот день зашёл в лавку и встретил маленького блондина с янтарными глазами и шрамом на правом глазу, — снова в губы целует, только более глубоко, плавно.       Шуга наслаждается моментом, проникая языком в рот Чона. Тот же, в свою очередь, по чужому языку скользит и чувствует, как талию обнимает один мягкий хвостик.       Его целует не только Шуга.       Его целует лис.       Принимает в нём хозяина.       Принимает в нём главного.       Шуга за губы цепляется, наклонив голову, носом трясь о щеку. Хосок не прекращает танцевать с влажным языком. Воздух в лёгких не бесконечный, поэтому охотник отстраняется, а Шуга снова ниточку слюны с губ его слизывает.       — Я люблю тебя.       — Я люблю тебя.       Три сказанных в один момент слова вызывают волну смеха, не измученного или усталого, нет, этот смех искрящийся и живой. Он полон жизни и искренней любви, да такой, что крепче не сыскать. Оставив целомудренный поцелуй на лисьем лбу, Хосок отстраняется, чтобы закончить начатое.       — Скажешь, если больно, — и лис кивает, совершенно не чувствуя ни намёка на боль.       Хосок сначала проходится марлей с йодом, дуя, что есть сил, чтоб не щипало. Шуга спрашивал пару раз, зачем он слюни на рану пускает, и тот, смеясь, отвечал, что так быстрее заживёт. Управившись с йодом, он приступил снова заматывать рану и чуть не пережал лису руку, если бы тот не сказал. Закончив с рукой, ту же процедуру он проделал с пальцем.       — Прости, что доставляю неудобства, — роняет лис, стоит только охотнику отойти убрать лекарства.       — Не неси ерунды. Мне только в радость твои раны лечить и постель делить.       — Я уйду, как только дождь закончится.       — Уйдёшь, как только готов будешь. Это теперь и твой дом, Шуга, — поправляет его охотник и, поцеловав в лоб, выходит из комнаты, бросив напоследок, — скоро вернусь, не скучай.       Осмотрев свою забинтованную криво-косо, но с любовью и старанием руку, Шуга спрыгивает с кровати. У него есть время, чтобы осмотреть убранство комнаты поподробней. Первое, что он ощущает босыми ногами — маленький коврик, запачканный кровью. Его кровью. На лице образовалась гримаса виновника, и, потоптав мелкими шажками коврик, он подходит к большому шкафу.       Его лисье чутьё ведёт к деревянным широким дверцам, ручками которых служит два чёрных узорных кольца. Потянув за одно из них, дверца открывается, и Шуга отшатывается назад, чуть не падая.       Перед глазами предстаёт весь арсенал ножей охотника.       У лиса аж дыхание спирает, а глаза из орбит вылететь готовы. На расстоянии он осматривает холодное оружие, которым полон шкаф. А руки сами тянутся потрогать каждый кусочек металла, прикоснуться к холодному и провести пальцем, чтоб капельки крови стекали медленно. Дыша через рот, он всё же подходит ближе и застывает, глазами бегая по заточенным клинкам. В каждом он видит своё восхищённое выражение лица.       Как иронично, что он полюбил Чон Хосока — мастера ножей.       Дрожащие пальчики касаются рукояти, и слышится тихий перезвон металла.       — Невероятно, — шепчет он каждому оружию, восхищаясь его великолепием.       Закрыв шкаф, он подходит к кровати, на которой горка одеял. И глазами он замечает то самое одеяло, которое им же запачкано. Румянец к щекам приливает, а хвост начинает легонько вилять, вспоминая ласку охотника. Рукой он проводит по тёмному резному дереву, очерчивая пальцами витки и узоры.       Его внимание привлекает окно, которое ничем не занавешено, кроме лёгкой тюлевой занавески. На улице уже заметно стемнело, и Шуга мысленно прикидывает в голове, сколько он провёл в гостях у охотника. Лис пальчиками подцепляет занавеску и задумчиво устремляет взгляд в окно, по которому стекают капли дождя. Услышав хлопок двери, он оборачивается и, улыбаясь, выбегает из комнаты.       — Ты вернулся! — радостно вскрикивает Шуга с улыбкой на лице, но тут же отпрыгивает в сторону, когда видит перед собой младшего из охотников. А хвост и уши пропадают, белыми искрами оседая на пол и тут же пропадая.       — Не знал, что моего появления так рьяно ждали, — прыскает Чонгук, снимая промокшие насквозь ботинки, на которых грязь вперемешку с водой. С его красноволосой головы градом стекает вода. Жилет липнет к телу, а с носа капает струйка остатков дождя. — Здравствуйте!       — Здравствуйте, — чуть замявшись, отвечает лис, — Чонгук.       — Хосок не успел меня предупредить, что у нас гости, — Чон с волос воду прямо на пол выжимает, под собой лужу образовывая. — Простите за внешний вид. На улице дождик… грибной, — и посмеивается тихо.       Шуга мнётся на месте, не зная куда себя деть. Он в чужом доме, и пришёл один из его хозяев, а что делать, он не знает. Он стоит на одной ноге, а другой первую потирает. Как же лис неловко себя чувствует. Да и к тому же, на нём лёгкая рубашка, что только задницу прикрывает.       — Грибной? — спрашивает удивлённо лис и подходит ближе, касаясь промокшего жилета, — Позвольте?       — Не стоит, — отвечает охотник, но помощь принимает, и Шуга стягивает вымокшую до нитки одежду. — Благодарю, — чуть голову склоняет, и Шуга ему в ответ тоже самое.       Чонгук проходит на кухню, мокрыми босыми ногами хлюпая, а после него остаются следы на полу. Его расслабленное дыхание, как пар в бане, оседает на стены.       Шуга взглядом следит за охотником и решает пройти за ним следом.       — А где Хосок?       — Если бы я знал…       — Простите за моё внезапное вторжение, — несмело начинает Шуга, подбирая слова, и опять ногами трётся у порога, сложив руки за спиной.       — Ну что Вы, право не стоит, — Чонгук возится на кухне, наливая в стакан для виски воды из стеклянного графина. — Это я ворвался не вовремя, — оглядывает взглядом охотник лиса со стаканом около губ, смотря поверх него.       А Шуге сгореть со стыда хочется. Он выглядит, как маленький мальчик для утех, с которым успели поиграться. Его распущенные волосы, припухшие губы, покрасневшее лицо и коротенькая рубашка говорят о том, что в него несколько раз уже вгоняли по самое не балуй, и ему это понравилось.       — Это не то, о чём Вы подумали! — машет руками лис, вскрикнув, и Чонгук замечает бинты на предплечье и пальце.       Младший охотник замолкает, отставляя стакан с громким звуком, и подходит вплотную к лису.       — Это Хосок Вас так? — спрашивает Чонгук на полном серьёзе, аккуратно касаясь неумело завязанных повязок.       — Ох, что Вы! Нет, конечно. Это я сам поранился, а Хосок привёл меня в дом и обработал раны, — краснея, отвечает лис, глядя на пальцы.       — Что же с Вами случилось? — Чонгук глаза поднимает, смотря с прищуром.       Прикусив щеку изнутри, Шуга пальцы на ногах поджимает.       — Лисы покусали. Гулял в лису, и вот случилось, — посмеиваясь напряжённо и фальшиво, выдаёт Шуга.       — Поаккуратнее, — бросает Чонгук и снова к столу возвращается. — Вы не голодны? Хосок Вас не кормил? — и спрашивает, смотря из-за плеча.       — Спасибо, я не голоден, — и как раз не вовремя живот его урчит целой стаей голодных китов. Чонгук этот звук услышал и удивлённо вскинул бровь, мол, неужели? — простите, — и краснеет, голову опустив, буравя взглядом дощатые доски.       — Ай-я, Хосок-а! — скидывает руками Чонгук, по столу ударяя. — Совсем не кормит Вас, видать, — и достаёт из верхнего шкафчика парочку фруктов. — Если я не накормлю, то никто не накормит.       Чонгук достаёт доску и нож, укладывая на стол рядом с фруктами. Краем глаза он замечает, что маленький гость до сих пор на пороге мнётся.       — Вы проходите, не стесняйтесь, — и с ножом в руках на кухню, за стол, зазывает.       — Я чувствую себя лишним, — говорит Шуга, к столу подойдя. — Мне здесь точно не место, — и смеётся, почёсывая шею.       Чонгук перестаёт нарезать фрукты и, оборачиваясь, облокачивается пятой точкой на столешницу.       — Вы — любимый человек моего никудышного брата, который даже не соизволил Вас накормить, — и отворачивается, продолжая готовку. — Из Хосока повар такой же никчёмный, как и охотник, так что, я постараюсь Вам угодить.       Звук режущего ножа разносится по кухне, перемешиваясь с дождём за окном. Шуга присаживается на стул и качает голыми ногами, как дитё малое, смотря, как Чонгук лихо справляется с готовкой.       — Можно задать вопрос? — спрашивает Чонгук, заканчивая приготовления.       — Конечно, — виляет ногой Шуга, заинтересованно отвечая.       — Вы так сильно любите моего брата? — и ставит перед носом тарелку с нарезанными яблоками, персиками и виноградом, смазанными густым мёдом.       У Шуги слюнки текут от того, как же аппетитно выглядит лёгкий салат, приготовленный младшим Чоном.       Чонгук подвигает тарелку ближе и протягивает вилку.       — О чём Вы? — осторожно принимая вилку, спрашивает Шуга, глаз с охотника не сводя.       — Просто хочу понять, что Вы чувствуете к моему брату. Считайте это любопытством или простой братской заботой, — театрально размахивает руками, непонятые фигуры в воздухе рисуя искусно.       Шуга вилкой протыкает персик, с которого капает мёд, и отправляет лакомство в рот. Довольно простонав, он смотрит на Чонгука, что руками о стол облокотился и ждёт ответа.       — Я очень сильно люблю Хосока. Вы не представляете, как. Он для меня всё.       — Поэтому это «всё» Вы сначала отвергли, — Чонгук изгибает бровь, вызывая удивление на молодом лице. — Хосок мне рассказывал, — поясняет охотник. — Он был очень опечален Вашим безразличием. Ходил, как в воду опущённый. Поэтому у меня вызывает сомнения искренность Ваших чувств.       Шуга откладывает вилку в сторону и смотрит на охотника, жуя за щекой кусочек сочного красного яблока. Он не бегает глазами по лицу в панике, нет. Он смотрит ровно и уверенно, стойко выдерживая этот почти что безразличный взгляд, что давит.       — Я отверг Хосока потому, что думал, что со мной ему будет хуже. Но за те дни, проведённые без него, осознал, что без него жить невозможно. Я дал Хосоку выбор убедиться в искренности своих намерений, и он знает, что они чисты. Я люблю его больше всего на свете. Он — смысл моей жизни, и я готов получать удары за него. Я буду защищать и бороться за него, если это потребуется, — ни один нерв на его лице не дрогнул.       Он говорил с такой уверенностью и силой в голосе, что лицо охотника изменилось. Напыщенное безразличие сменилось на тёплую отеческую гордость.       — Теперь я могу быть спокоен, — улыбается Чонгук, показывая, что два передних зуба чуть выставлены вперёд, как у кролика. — Простите, если задел Вас.       — Нет-нет, вовсе, нет, — улыбается Шуга, продолжая трапезу, — Вы задали правильный вопрос, и я не держу на Вас зла. Будь я на Вашем месте, я бы задал такой же вопрос.       Входная дверь открывается, и оба парня оглядываются.       На пороге стоит Хосок, с которого в три ручья течёт вода. В одной руке он держит корзинку, накрытую газетой, которая выглядит не лучше одежды охотника. Буквы на бумаге поплыли в разные стороны, слипаясь со страницами.       — Хосок! — Шуга вскакивает с места, вилку на пол роняя, и подбегает к охотнику, крепко-крепко его обнимая, словно он опять исчезнуть может.       — Ну ты чего, малыш? — смеясь, спрашивает Хосок, сырыми руками белую головушку поглаживая и замечает, что ушей и хвоста у лиса нет.       — Ты сказал, что скоро вернёшься, — Шуга носом водит по промокшей рубашке, как кот трётся. — А тебя вон как долго не было.       — Соскучился?       — Очень, — и отлипает от рубашки, даря очаровательную улыбку, дёсны оголяя.       — Иди ко мне, лисёнок, — Хосок ставит корзину на пол, рядом со снятыми сапогами и, вытерев сырые руки о не менее сырую рубашку, подхватывает лиса за ягодицы.       — Хосок! — взвизгивает тот и ногами поясницу обвивает. — Мы тут не одни, — и, краснея, прячется щекой в рубашке.       Чонгук выходит, прислонясь плечом о косяк, и смотрит хитрой улыбкой, как рубашка парня задирается, оголяя задницу, на которой красные отпечатки виднеются. А Чонгук узнаёт почерк, узнаёт следы и хмыкает, головой к косяку прислоняясь.       — Я вам не мешаю? — спрашивает Чонгук, и Хосок понимает смысл слов «мы тут не одни».       Он смотрит поверх белой макушки и видит нахальную рожу младшего братца. А руки, сжимающие ягодицы, сжимают их сильнее.       — Мешаешь, — хрипит Хосок, и Чонгук смеётся, голову запрокинув, плечами подрагивая.       — Могу присоединиться, чтоб не смущать, — и Чонгук кулаком вверх-вниз трясёт язык, за щеку толкая.       — Чонгук! — вскрикивает Хосок, пугая лисёнка на его груди, что ножками рубашку сжимает, всем телом трясясь. — Ты чего здесь забыл? — и отворачивает своего мальчика подальше от глаз брата.       — Если ты не забыл, то это и мой дом тоже. И ещё скажи спасибо, я твоего лисёнка покормил, а то ты, вижу, с этим не справляешься, — и уворачивается, когда в него летит один из ножей, громко смеясь.       — Мелкий, ты у меня ещё получишь, — и, подхватив корзину, направляется на кухню с Шугой на руках. — Лисёнок, ты как? — шёпотом опаляет лисье ушко.       — Хосок, пожалуйста, прошу, отпусти меня, а не то я сейчас не сдержусь, — пищит парень, — мои хвост и уши только и ждут, чтобы показать себя тебе, — и краснеет, пуще прежнего.       — Твоё лисье обличье меня обожает, — смеётся Хосок, за мочку кусая, и чувствует, как лис на руках напрягся телом, дрожа, чуть ли не поскуливая.       — Это плохо?       — Превосходно, — спускает его Чон на стул, усаживая и оставляя целомудренный поцелуй на макушке, запах сакуры вдыхая.       — Что в корзине, братец? — спрашивает Чонгук, любопытный нос суя туда, куда не нужно — в корзину нас столе.       И за своё любопытство получает подзатыльник.       — За что? — возмущённо потирая голову, спрашивает Чонгук, дуя губы.       — Да просто захотелось, — бросает расслабленно старший и убирает намокшую газету, ставя на стол маринованное мясо и рыбу, и, перевернув корзину, вываливает кучу персиков. Фрукты скатываются на пол, и Чонгук следит, как каждый прокатывается по полу.       — Я не хочу спрашивать, но всё-таки поинтересуюсь, — младший садится на корточки, поднимая парочку персиков, — а вот это вот всё нам зачем?       — Я хотел приготовить ужин Шуге, — отвечает Хосок, фрукты с пола поднимая.       — А теперь вместо романтического ужина будет семейный, — хмыкает Чонгук, отправляя фрукты в воду.       — Чонгук? — оборачивается старший, изгибая вопросительно бровь.       — Понял-понял, я — лишний, — грустно бубнит младший и, тщательно вымыв один из персиков, кладёт его на стол перед Шугой, — что ж, приятного вам ужина, — и собирается покинуть кухню, но останавливает его голос брата и взгляд Шуги.       — Принеси тёплые носки из моей комнаты и помоги мне с готовкой, — улыбается Хосок, а у Чонгука глазки загораются, словно он только этого и ждал.       — Сейчас принесу! — кричит он, убегая в комнату брата.       Хосок убирает продукты со стола и смотрит на лиса, что ногами виляет игриво.       — Ты не против, чтобы Чонгук с нами?..       — Нет конечно! — и откусывает сладкий персик, а стекающий сок капает над тарелкой с салатом. — Это Чонгук для меня приготовил, — застенчиво улыбается лис, в другую руку вилку беря, тем самым отвечая на немой вопрос охотника.       — Мы приготовим твою любимую жаренную курочку и тушёную рыбу с овощами, — говорит охотник, рукава рубашки засучив, и достаёт посуду с верхних полок.       — Ты за ними в дождь ходил?       — Да.       — Но зачем? — пережёвывая виноградину, спрашивает лис, глаза выпучив.       — Знал, что проголодаешься, — подмигивает он, смущая лиса сильнее.       — Эти носки? — спрашивает внезапно появившийся Чонгук и тычет Хосоку в лицо шерстяными красно-синими носками с вышитыми оленями.       — Да, они, — выхватывает старший и направляется к Шуге, за щеками которого набиты персики в мёде. Так он походил на пухленького цыплёнка, и Хосок умиляется этому пушистому птенчику. — Лисёнок, давай лапки, — тот присаживается и натягивает на тонкие замёрзшие ножки носки, что ему до колена.       Смотрелись вообще как чулки.       Чулки с оленями.       Хосок и Чонгук начинают совместную готовку, в ходе которой чуть не разгромили кухню. Хосок голыми руками схватился за горячую кастрюлю, а Чонгук его чуть половником не огрел за его халатное отношение к готовке.       — Ты можешь работать головой, хоть иногда? — Чонгук сжимает в руке лопатку, только бы брату по голове не настучать.       — Чего… сказал? — шипит сквозь зубы Хосок.       А Шуга сидит за столом и, виляя ножками, которые согрелись, посмеивается, ребром ладони прикрываясь.       Чуть не спалив кухню к чертям, они, с горем по полам, пожарили кубики курицы и потушили рыбу с овощами. Шуга смотрел, как аппетитно выглядит еда, и пускал слюни, пока братья сервировали стол на три персоны. Шуга успел уже умять салат, съесть с десяток персиков и только хотел вымыть тарелку, как Чонгук её перехватил и положил на стол к грязной посуде, которой было больше, чем чистой. Они успели загадить всю кухню.       — Что ж, приятного аппетита! — хлопнув в ладоши, Чонгук палочками тянется к ароматной курочке и замечает, что лис на неё слюнки пускает, но не трогает. — Вот, держите, — и придвигает курочку ближе к лису, что губы поджимает. — Кушайте, не стесняйтесь.       Шуга смотрит на своего охотника и видит, что тот кивает, разливая красное вино по бокалам, и тянется к бокалу Шуги, наполняя на половину.       — Шуга, Вы пьёте вино? — жуя рыбу, спрашивает Чонгук, смотря, как брат подвигает бокал к парнишке.       — Нет, но хочу попробовать, — и обнюхивает сомнительное пойло, что кисло пахнет.       — Если не хочешь, я налью молока, — Хосок поднимается с места, доставая прохладную бутылочку молока, и наливает в стакан из-под виски.       Теперь чистой посуды в доме нет совсем.       — Вы любите молоко? — припадая губами к бокалу, спрашивает младший, смотря сразу и за лисом, и за братом.       — Если выбирать между вином и молоком, то мой выбор очевиден, — и незаметно для младшего лакает языком молоко. Но старший охотник это замечает, растворяя улыбку в бокале вина.       — Ха, звучит, как тост! — и поднимает бокал, чокаясь с братом и парнем.       — Чонгук-а, а где ты сегодня был? — отпив вина, спрашивает Хосок, губы облизывая.       Младший затихает, кашляя, и поправляет воротник рубашки, глазами в тарелку упираясь, и начинает водить по ней палочкой, как клюшкой, гоняя кусочек рыбы от одного края тарелки к другому.       — Чонгук? — спрашивает Хосок с напором, слышимым только для брата.       — У короля, — выдаёт младший, смотря безразлично, хотя внутри ураган эмоций, и Шуга видит его обеспокоенную ауру. — Это была личная встреча.       — Позволь спросить, что же вы обсуждали такого важного? — отложив вилку, Хосок складывает руки в замок, подбородком на них опираясь.       Чонгук сначала смотрит на лиса, что на полпути застыл с кусочком рыбы, после на брата.       — Ты знаешь о чём, — коротко хмыкает тот, продолжая трапезничать.       Хосок смотрит на Шугу, и тот чувствует это взгляд. От этого становится неудобно. Он понимает, что эта тема не для лишних ушей и съёживается, палочкой тыкая по рыбе. На этом странная тема, касающаяся короля, закрывается, так и не успев толком открыться.       Чонгук начинает говорить на всякие бессмысленные темы, а Хосок каждый раз вздыхает, говоря, что брат не даёт нормально поесть. Но, благодаря этому, Шуга не чувствует себя скованно. Он отвечает Чонгуку, иногда сам задавая вопросы, и Чону нравится открытая сторона лиса, которую он приоткрывает. Шуга не чувствует перед собой охотника, который ранил брата. Сейчас он видит перед собой… друга?       — Шуга, а Вы у нас надолго? — бестактно спрашивает Чонгук, из-за чего тишина повисает, даже бренчания вилок не слышно. — Что? — спрашивает Чонгук, когда видит, как брат на него скалится.       — Я уйду, как только дождь закончится, — улыбается Шуга неловко.       — Он останется на столько, сколько потребуется, и, если тебя что-то не устраивает, то можешь… — заявляет Хосок, ставя бокал на стол с громким звоном.       — Хосок… Я же… — мямлит лис, готовый на месте расплакаться.       — Добро пожаловать в семью, Шуга! — смеётся Чонгук, снова бокал поднимая. — Звучит, как ещё один тост.       В звоне бокалов Шуга чувствует, как румянец оседает на его щеках. Чонгук только что назвал его семьёй, а ведь даже толком его не знает. Он видит его второй раз в жизни, но принимает, как родного. Он отказал его брату в первый раз, а сейчас сидит и мило ужинает с его семьёй. Комочек тепла разгорается в сердце, и Шуга греется в этом тепле, чувствуя родной взгляд Хосока, что тоже улыбается ему тепло.       Вскоре Шуга, не стесняясь, кушает курочку не палочками, которыми чуть не выколол глаза себе и Чонгуку, а руками, и никто за столом его осудить не может. Хосок сидит, молча попивая вино. Смотрит только на лиса, что жуёт курочку, изредка клыками сверкая. На краешке губ остаётся соус, и Хосок, вытягиваясь через весь стол, вытирает уголок губ. Шуга конечно же смущается, а Чонгук стреляет глазами то в одного, то в другого. Младший рассказывает постыдные истории Хосока, и лисий смех, вперемешку с чонгуковым, разряжает обстановку.       — Хосок, он такой милый, давай его оставим, — умиляется Чонгук, глазками в сторону лиса хлопая.       — Чонгук, он тебе не домашний зверёк, чтоб его оставить, — устало выдыхает Хосок в бокал.       И знал бы только Чонгук, кто на самом деле паренёк, что напротив него сидит, скромно улыбаясь. Возможно, знай он это, то не пустил бы на порог вообще…       Чонгук рассказывает ещё парочку постыдных историй Хосока и слышит вдохи главного героя рассказов и тихий смех в кулачок Шуги. Когда на столе не остаётся практически ничего съедобного, они вместе выходят из-за стола.       — Иди в комнату, я скоро приду, — шепчет охотник на ушко лиса и целует на недолгое прощание.       — Если что, у меня очень чуткий слух, так что не балуйтесь, — подмигивает Чонгук, и в него летит очередной нож, от которого он в очередной раз уворачивается.       Шуга послушным зверьком направляется в комнату, прощаясь с Чонгуком. Он присаживается на кровать и виляет ногами в красивых тёплых носках. Он не знает сколько так сидит, но слышит тишину на кухне и решает проверить, где его охотник. Приоткрыв дверь, он высовывает носик, принюхиваясь, а потом выходит целиком.       — Хосок? — зовёт его лис, по сторонам озираясь. И ответом ему служит шум наверху. Он задирает голову и растерянно моргает. — Хосок? — вновь повторяет он и направляется на источник шума.       По дороге он забирает подсвечник со стола и направляется по лестнице на чердак. Маленький огонёк прыгает на тёмных стенах и танцует, плавными движениями двигаясь. Скрипя дощечками, он топает мелкими шажками по лестнице. Перед глазами его возникает дверь. Оглянувшись по сторонам, он нерешительно дёргает за ручку. Тёмная дверь открывается со скрипом, и он входит в помещение.       — Снова здравствуйте, — улыбается Чонгук, уместив руки по бокам на столе. Похоже, лис прервал его размышления.       — Простите, что прерываю Ваш покой, но не видели ли Вы Хосока? — тоненьким голоском спрашивает Шуга, свечой комнату оглядывая. Но ничего, кроме паутины и пыльных стеллажей, не видит. Даже одной свечи не хватает, чтобы оглядеть помещение       — Он, видно, ушёл в купальню. Если хотите, можете к нему присоединиться, — играет бровями охотник, открыто намекая лису, куда идти нужно.       — Я, пожалуй, дождусь его в комнате, — кланяется лис и только хочет уйти, как его окликивают.       — Шуга, постойте! — протягивает руку Чон, — Могу ли я задать ещё один вопрос?       — Да, — останавливается лис, обернувшись.       — Есть ли у Вас родственники?       Этот вопрос заставляет сердце пропустить кульбит. Перед глазами всплыли образы Юнги и Агуста. Да, конечно, у него есть семья.       У него есть два маленьких волчонка, которые заполняют пустоту в сердце.       У него есть два маленьких волчонка, которые любят его и всегда готовы защищать.       У него есть два маленьких волчонка, которых он готов защищать.       К чему охотник вообще задал этот вопрос?       Сжав подсвечник как можно крепче, Шуга улыбается, хотя совсем этого не хочет.       — Нет, у меня нет семьи, — так просто бросает лис, — мои родители бросили меня, когда я еще был щен… — и осекается, — щенком, — вдохнув, продолжает, — братьев и сестёр у меня никогда не было, — перед глазами предстают оба младших брата, что пальцем у виска крутят, — я всегда был один…       — Простите, я не хотел, — Чонгук понимает, что сделал большую осечку: затронул больную тему.       — Вы не знали, — улыбается лис, освещая свою улыбку. — Но почему Вы спросили?       Теперь очередь Чонгука уходить на секундные рассуждения. Он глазами бегает по шаткому столу, покрытому толстым слоем пыли. Но долго молчать не может никто, поэтому Чонгук переводит взгляд на лиса и продолжает.       — На празднике я видел человека с похожим, как у Вас, шрамом и лицом. Подумал, что Ваш брат.       Шуга нервно сглатывает.       Значит, Чонгук видел Агуста на Цинмине.       Прикидывая в голове все возможные варианты, он чувствует, как громко бьётся его сердце. Кажется, что и Чонгук его тоже слышит.       — Хотелось бы и мне его увидеть, — смеётся нервно Шуга и собирается уйти, потому что, кажется, сейчас кубарем по ступенькам покатится, — доброй ночи Вам, Чонгук.       — Зовите просто Чонгук, без всяких «Вы», — и тоже смеётся, присаживаясь на пыльное кресло.       Как же ему странно слышать обращение «Вы» в свой адрес. Каждый раз он чувствует себя важной особой, хотя таковой не является.       — Доброй ночи, Чонгук.       — Добро пожаловать домой, Шуга, — улыбается Чонгук, когда свеча пропадает из виду.       Закрыв дверь, Шуга хватается за сердце. Образ брата в его голове не может никак исчезнуть. Страх за него только усиливается. И лис понимает, что ещё одного разговора с ним он не выдержит.       Посидев какое-то время на кухне, приводя безрассудные мысли в порядок, он входит в комнату и видит своего охотника, вытирающего голову полотенцем. Мужчина стоит в одном полотенце, прикрывающем нижнюю часть тела. И как же Шуге нравится видеть его таким открытым.       Услышав скрип, охотник оборачивается, улыбаясь.       — Где же ты был, любопытный лисёнок?       — Тебя искал, вечно прячущийся охотник, — парирует Шуга, грациозной кошкой крадясь.       Шуга обнимает его со спины и трётся щекой о выпирающие позвонки. Хосок испускает вдох и запрокидывает голову. Его распаренное и горячее тело только и жаждет игр маленького проворного лисёнка.       — Ты ещё не устал? Неужели лисёнок играть хочет?       — Я хочу уже поскорее лечь спать с тобой, — Шуга выцеловывает каждый открытый участок кожи, причмокивая и языком оглаживая.       — Не играйся со мной, малыш, — хрипит Хосок, оборачиваясь, и поднимает лиса на руки, на постель роняя, и нависает над ним опасным хищником.       Шуга довольным котом улыбается и губы облизывает, заманивая. Ножки в коленях сгибает и ступнёй по копчику водит.       — Малыш… — томно зовёт его охотник и целует за ушком. Хвост и уши не заставляют себя долго ждать. Шуга ушами хлопает, как крыльями, а хвостом обвивает талию Чона.       — Ты помнишь, что сказал Чонгук? — шепчет Шуга томно, смотря из полуприкрытых глаз.       — Я ему не обещал, — и припадает к шее, оставляя новые засосы, которые завтра расцветут прекрасными цветами. — Не хочешь тоже искупаться?       — Нет… Я хочу только тебя, — облизываясь, говорит Шуга и опрокидывает охотника, под бок устраиваясь и мурлыча.       — Устал? — спрашивает Хосок, смиренно ложась рядом и пальцы запускает в светлые волосы.       — Столько всего произошло, что голова кругом идёт, — урчит Шуга, ноги переплетая с ногами Чона.       — Тогда ложись спать. Я буду рядом, чтобы разгонять твои кошмары, — лениво целует в губы. А звук причмокиваний заглушает треск поленьев.       — Рядом с тобой кошмары сниться не могут, — лис кладёт голову на грудь и щекой трётся, а хвостом обнимает охотника, как ещё одним одеялом.       — Добро пожаловать домой, Шуга, — Хосок оставляет поцелуй на макушке и прижимает лиса плотнее.       Хосок уже погружается в сон, когда слышит голос в голове.       «Спасибо за всё…»       Три простых слова достаточно, чтобы охотник почувствовал себя самым счастливым в этот дождливый день. Прижимая маленькое тельце к себе, он благодарит Вселенную за такой радушный подарок.