Легенды земель Миифа

      Странное чувство окутывает тело лиса когда, он несёт Агуста на руках по ступенькам в храм. Дежавю. Точно также несколько месяцев назад, что, кажется, были в прошлой жизни, он нёс младшего брата на руках к сакуре, чтобы излечить от серебра, выпущенного охотником. Сейчас ничего не меняется. Брат снова ранен, и Шуга спешит в храм, чтобы привести его в чувства.       Он всё так же без сознания, а дыхание тихое и хриплое, словно сопение. И Шуге очень хочется верить, что он просто спит. Но его тело говорит, кричит об обратном. Всё в ожогах, волдырях, а где-то сходит кожа, оголяя мясо. Шуга не чувствует отвращения, пока несёт тело в свою комнату. Единственное, что он сейчас чувствует очень ярко и сильно — боль. Если бы он только пришёл раньше, если бы он только успел, то схватил бы брата за руку и оттащил в сторону. Он бы выслушал его недовольства, крики, получил бы пощечину или удар пожёстче, но не дал бы ему прыгнуть в самое пекло. Он бы вместо него вошёл в горящий дом и был бы на его месте. Но в жизни не случается всё так, как хочешь ты один. У неё на тебя другие планы. Но Шуга не понимает, почему жизнь так жестока с его младшим братом, который от жизни получает все тумаки. Он получает всю боль и несправедливость. Но даже несмотря на это, он улыбается и смеётся.       Агуст гораздо сильнее Шуги.       Лис заносит тело брата в свои покои и аккуратно укладывает на постель. Холодный шёлк касается горячей кожи, и мягкая кровать со скрипом принимает на себя тело волка. Глаза его по-прежнему закрыты, веки не двигаются. Он словно погружён в сон, и Шуга надеется, что снится что-то светлое и хорошее, а не кошмары. Но даже если так, то старший брат всегда рядом и прогонит их. За руку держать будет, отгоняя страшных чудовищ.       Остаток вечера и всю ночь Шуга, как курица-наседка, клохочет над братом. Лис приготавливает всё необходимое для отваров, мазей и прочих лекарственных средств. Одной магии мало, чтобы вылечить брата, её недостаточно, нужны посторонние вмешательства, дабы укрепить тело.       Мин, как следует, взбивает подушку, чтобы Агусту было удобно, хоть он и не может почувствовать и сказать, если ему не по нраву, но Шуга проявляет крайнюю заботу. Рукой проверяет на наличие температуры и вздыхает, когда чувствует жар. Мин закатывает рука по локоть и разминает шею и руки прежде, чем вытянуть их и направить весь поток энергии в тело брата.       Здесь важна точность. Нужно правильно распределить силу по всему телу, иначе с пробуждением волчонок не сможет почувствовать одну или несколько частей тела. Шуга дышит глубоко носом и выдыхает через рот. Его глаза закрыты, и он чувствует лёгкое покалывание на концах пальцев. Ощущение, словно они вот-вот онемеют, но Мин контролирует процесс.       Он сидит так часа три-четыре, не вставая и не двигаясь. Но это того стоит, ведь тело Агуста принимает прежний вид. Где-то ещё видны открытые участки кожи и волдыри, но их можно убрать без помощи сил. Лицо полностью приняло прежний вид, и Шуга улыбается, видя родной шрам, по которому проводит легко пальцами, едва касаясь шершавой поверхности кожи. Остался небольшой шрам на скуле, но он заживёт. Дело времени.       — Самое страшное позади, — выдыхает, запрокинув голову назад, и позволяет себе минутный отдых.       Силы на исходе, а организм требует сна, который Шуга откладывает в дальний ящик. Сейчас сон не важен. Успеет выспаться в другой раз. Вот только лис забывает, что не спал уже второй день. Без охотника под боком не получается сомкнуть глаз. Он его сон. Он — успокоение.       Лис поднимается и укутывает нагое тело брата тёплым одеялом. Жар так и никуда не делся. Парень быстро бегает за водой до родника и возвращается с полным ведром природной чистой воды. Он смачивает белую тряпку и прикладывает ко лбу брата, а сам уходит недалеко к столу и принимается готовить отвары и мази.       Так и пролетает ещё одна бессонная ночь. Шуга меняет тряпку на лбу и обтирает тело брата прохладной водой. Оно по-прежнему горячее. Но Мин не теряет надежды на скорое пробуждение младшего брата. Лис убеждён, что скоро Агуст очнётся. Эта вера не даёт опустить руки. Он борется не только с усталостью, но и угнетающими мыслями, которые хотят утянуть его на дно безысходности. Встряхнув головой, он размазывает голубую мазь по груди младшего, которая пахнет мятой, а пальцы из-за неё сводит, словно в ледяную воду окунул. После всех махинаций он садится на стул возле кровати и берёт брата за руку.       — Прошу очнись, Агуст… — молит Шуга, оглаживая большим пальцем костяшки. — Ты нужен мне.       Сгорбив спину в три погибели, он прижимает холодную руку ко лбу и выдыхает. Потерять брата он не может. Лишиться частички себя не позволит. Он выпрямляет спину и смотрит на безмятежное лицо брата. Ресницы даже не дрожат. Рука так и тянется прикоснуться к нему, и лис не может себе в этом отказать. Шуга проводит ласково по щеке и заправляет волосы за ухо.       — Я всю чернику принесу, только, прошу, открой глаза… — с улыбкой шепчет Шуга, а одинокая слеза скатывается и падает на подушку рядом с лицом брата.       Лис не знает, кому молиться и что ещё сделать, чтобы Агуст открыл глаза и взглянул на него чёрными глазами, в которых всегда полно смеха и искры. В которых много жизни и любви, выражать которую он любит ярко.       Сколько он так сидит — неизвестно, но спина начинает болеть. На свою боль всё равно. Боль в спине не сравнится с той, что сейчас на сердце. Она ничто по сравнению с тем, что происходит на душе. Самые сильные терзания. Сердце кровью обливается от того, что сделать ничего не можешь. Только сидеть, ждать и надеяться, что не поздно.       Шуга слышит шаги по коридору и в ту же секунду, когда он переводит взгляд с ладони брата на дверь, входит Юнги.       — Ох, Всевышний… — Юнги появляется на пороге, держась за маленькую ручку двери, и рука соскальзывает, когда он видит своих братьев. Не самая лучшая картина.       Один лежит на постели и не двигается. Его кожа совсем бледная, только чуть розовые щеки говорят, что в нём ещё теплится жизнь, она не покинула его. Второй сидит, сгорбившись, и держит Агуста за руку. Под его глазами залегли большие мешки, словно он не спал больше суток, а то, поди, и больше. Он выглядит не лучше того, что лежит рядом на постели и напоминает Юнги призрака. Комната пропитана печалью, и находиться в ней тяжело, но всё же волк ступает за порог и приближается медленными шагами к постели. Шуга замечает это шевеление и стискивает плотно челюсти, сдерживая поток слёз, которые хотят не просто сорваться, а уже на грани срыва.       Юнги оказывается у кровати и медленно опускается на колени, а глаза уже слезятся. Одной рукой он прикрывает рот, чтобы не дать голосу сорваться и закричать, что есть силы, а второй касается уголка одеяла и сжимает его в кулаке.       — Агуст…       Мин опускает голову, пряча лицо в одеяле, а Шуга видит, как его плечи дрожат. Плачет. Ещё как плачет. Лис касается плеча брата свободной рукой и сжимает его, одним касанием передавая всю свою скорбь и сочувствие. Он понимает, что сейчас чувствует Юнги и понимает, как ему сейчас больно и тяжело. А тот сжимает в зубах одеяло, пока на пододеяльнике образовывается мокрое пятно. Шуга отпускает руку брата и садится на колени рядом с Юнги и рывком отрывает его лицо от одеяла, разворачивая грубо к себе лицом. Эта грубость сейчас нужна, чтобы привести его в чувства.       — Посмотри на меня, — зажимая нижнюю губу, просит Шуга. У него сил и слез плакать не осталось, но желание не исчезло.       Юнги исполняет просьбу и поднимает взгляд на брата. Тот хорошенько его встряхивает за плечи и прижимает к своему плечу, давая хорошо проплакаться.       — Не сдерживайся, — говорит лис и обнимает брата, словно может и его потерять.       Тот прижимается и руками хватается за плечи, как якорь за дно морское. Трясущимися пальцами сжимает плечи и спину, стараясь охватить всё, и дрожит от слёз. Его тихое дыхание и невнятные слова растворяются в плече лиса, который ласково и так по-братски гладит по спине. Он не просит прекратить распускать нюни и вести себя как тряпка. Он, как настоящий брат, в трудную минуту рядом, как и сам Юнги, пришедший увидеть Агуста и Шугу.       — М-мне сказали, ч-что случил-лось, — всхлипывает спустя время волк и прижимается ближе, словно расстояние между ними сотни непреодолимых километров, — Ф-феи видели т-тебя и Агуста…       Юнги зарывается носом в плечо и теперь мокнет рубашка лиса, но чистота ткани сейчас обоих не волнует. Только чувства, которые они испытывают и делятся друг с другом.       Доверие и честность.       Шуга прикрывает глаза и глубоко выдыхает. У него нет такой способности, как у Агуста, забирать чужую боль, и он ничего не может сделать со своей. Ему остаётся только гладит спину брата и слегка сжимать его шею в лёгком успокаивающем массаже.       — Тише-тише, маленький, всё хорошо, — шепчет Шуга и покачивает из стороны в сторону, укачивая, как дитя, что уснуть поздней ночью не может.       — Ш-шуга, я… — заходясь, говорит волчонок и всхлипывает, дёргая кончиком носа.       — Я с тобой, малыш, рядом, — хлопает по спине и слышит прерывистый вздох. — Говори всё, что хочешь. Всё, что накопилось. Давай, я слушаю тебя, маленький…       Юнги вновь вздыхает и трётся носом, как маленький волчонок о шерсть матери перед кормёжкой, ища молоко.       — Мне сказали, что дом Тэхёна горел, что он сам его поджег. Сказали, что видели тебя, волочащим Агуста на спине, и что он был похож на уголёк… Всевышний, — вздыхает и сжимает рубашку старшего крепко под пальцами до противного скрежета, — я думал, что потерял его.       — Агуст сильный, его просто так не сломить, — горько усмехается старший и треплет кудрявые волосы.       Шуга целует заботливо в висок и спустя минуты молчания отрывает от груди более нежно и заглядывает в любимые и знакомые карие глаза, в которых всегда поддержка и понимание. В глаза, что при свете солнца отдают теплом и горячим, терпким, свежесваренным чаем во время заката.       — Посмотри на меня, — глядя в заплаканные красные глаза, просит лис и получает в ответ отрицательный кивок. — Юнги, посмотри на меня, пожалуйста, — волк поднимает на него несмело взгляд, — не смей себя винить, слышишь? Твоей вины здесь нет. Сейчас Агусту ничего не угрожает. Он в безопасности. Ему нужен только покой и наше присутствие. Он нас чувствует. И должен знать, что мы рядом и не бросим его.       Юнги сейчас похож на брошенного щенка, которого оставили посреди дороги в дождь. А Шуга чувствует себя человеком, который подобрал по доброте душевной бедное создание.       Сложнее всего видеть боль родного человека. В этот момент сердце мечется и на части разрывается.       Юнги кивает, как болванчик, а самого слегка потряхивает. Он вздыхает и поднимается с пола.       — Я принесу чай, а ты побудь с ним, — говорит старший брат и спешно покидает комнату и застывает у самого выхода. Так и хочется обернуться и посмотреть на двух маленьких волчат. Лис слаб перед своими желаниями и оборачивается, тяжело вздыхая с тяжёлым грузом ответственности на плечах.       Юнги кладёт голову на постель рядом с бледной рукой маленького волка и тычется в неё носом, как несмышлёный волчонок. Сердце щемит. Не в силах смотреть Шуга покидает комнату, оставляя волков наедине.       Мин хочет, чтобы Агуст открыл глаза и улыбнулся ему, подарил хотя бы что-то, похожее на улыбку. Сейчас его губы бледны, а лицо не выражает абсолютно ничего. Видеть таким шумного Агуста непривычно. Он, как ураган — несносный и неугомонный — в нём энергии, хоть отбавляй, никогда не устаёт волчок. И Юнги готов вместе с ним устроить скачки по всему Миифу пусть только подаст хоть какой-то признак жизни.       Он несмело берёт его руку в свою и сжимает холодную ладонь, орошая её солёными слезами.       — Мы не бросим тебя, Агуст… — шепчет он беззвучно и целует дрожащими губами, словно хрупкий цветок.       Шуга возвращается быстро с двумя чашками чая в руках, от которых исходит приятный запах и пар. Он подходит к столику и ставит чаши, видя, что волк так и не сдвинулся с места. Тяжело выдыхая, он подходит тихо к Юнги и касается его плеча, заставляя брюнета вздрогнуть и перевести взгляд на брата.       — Чай готов, — сообщает лис и указывает носом на столик, на котором уже ждёт горячий напиток.       Юнги поднимается на ватных ногах и подходит к столу. Заняв место на мягком пуфе, волк охватывает в привычной манере чашку с горячим чаем с ромашкой. Цветок в середине чаши напоминает об эльфе, который сотворил с Агустом это. Руки начинают мелко дрожать, и Шуга улавливает действие, касаясь вновь плеча и смотря с поджатыми губами. И по этому взгляду можно понять многое.       Они умеют говорить без слов, обмениваясь молчаливыми взглядами, которые говорят за них. Шуга смотрит понимающе и кивает. Он знает, что напоминает ему цветок, и о чём сейчас думает волк, но сейчас не время этим мыслям.       — Где Чимин? Он обычно за тобой хвостиком бегает. — Шуга решает перевести тему, чтобы снизить градус мрачного унылого настроения.       — Он сейчас с Сокджином, — волк опускает взгляд в чашу и рассматривает, как ходят круги на воде от его дыхания, — в Эдемов сад прибыли варги.       — А Чимин, как прирождённый дипломат, решил взять на себя роль проведения переговоров с Сколем и Хати, — хмыкает старший и опирается о спинку кровати, становясь перед лицом волка.       На лице Юнги появляется улыбка, и он издаёт тихий смешок. Шуге от этого делается легче. А атмосфера становится не такой напряжённой.       — Он сказал, что без него там точно не справятся, — дёргает носом Юнги и отпивает горячий чай, так и не поднимая головы. Сидит, как виновный, словно перед повешанием. Уже голову склонил.       — Это уже точно, — закатывает глаза Шуга, вызывая тихий приступ смеха у волчонка. Он старается сдержаться и прикрывает рот ладонью, но смешинки так и сыплются из его рта.       Вскоре повисает тишина. Она не давит и не смущает. Между ними никогда не было неловкости. Они же братья и знают всё друг о друге. Самым сокровенным делятся и дают советы, а потому и тишина между ними такая расслабляющая, как лёгкий летний бриз.       Шуга оглядывается назад на открытый балкон и видит прилетевших воробьёв. И вновь переводит взгляд на брата, ловя его немой вопрос, и кивает, направляясь в сторону балкона, указывая идти за собой. Юнги, как по приказу, поднимается, оставляя чашку на столике, и направляется за братом.       Свежий воздух. Он приводит в чувства и мысли в порядок. Как раз то, что сейчас обоим нужно. Лёгкий холодок пробегает по коже, вызывая табун мурашек один за другим. Лис ёжится и обнимает себя за плечи. Сейчас бы рядом Хосока. Охотник бы обнял так крепко, что никакая снежная буря не страшна. Он бы согрел теплом своего тела и укрыл лиса, но перед этим отругал бы за то, что вышел на улицу в лёгкой одежде. Эти мысли вызывают улыбку на лице, что не проходит незаметно для волка, подошедшего со спины.       — О Хосоке думаешь? — спрашивает с лёгкой улыбкой волк и облокачивается сложенными руками о перила, одним коленом упирается в балясину.       — Что? С чего ты взял? — Шуга вытягивается, как по струнке, и смотрит в сторону брата, часто хлопая глазами. Юнги слишком хорошо его знает. Читает его, как открытую книгу.       Юнги тихо посмеивается.       — Ты улыбаешься только по двум причинам, когда Агуст или Чимин творят глупости или от мыслей о охотнике, — Юнги обнимает себя за плечи и растирает их, пытаясь согреться. — Как вы вообще?       Шуга рассказал быстро и скомкано, что произошло в доме охотников. И Юнги сразу понял, что он что-то скрывает, замалчивая детали. Возможно, он не хотел говорить при Агусте, чтобы не пугать его или виной было присутствие Чимина. Волк точно не знает, но сейчас у него есть возможность узнать.       Шуга понимает, о чём говорит младший и вздыхает, отпуская с этим выдохом все свои переживания и то, что так трепетно хранил, внутри скрывая. Его переживания — только его переживания и ничьи больше.       — Расскажешь, что произошло тогда? — без напора спрашивает Юнги, хмуря брови. Легкий холодок заставляет и волка ёжится, хоть и температура его тела всегда высока и низкие температуры ему не страшны.       Шуга чувствует, что деваться ему некуда и молчать — смысла нет, ведь Юнги ему не чужой. Он всегда умел выслушать и дать дельный совет. Порой он был старшим братом для лиса, а себя он чувствовал провинившимся младшим.       — В ту ночь… Я и Хосок остались одни. Мы не думали, что за нами будет кто-то наблюдать, — сложно сказать, чем они занимались в ту ночь.       Шуга не маленький, чтобы стесняться таких вещей без возможности сказать прямо. Да и Юнги не маленький, чтобы не знать таких вещей. Он хоть и мальчик из леса, но понимает, как устроен мир.       С вздохом он продолжает.       — Мы отдались друг другу, и Чонгук это увидел. Он увидел мои уши и хвост. Я пошёл на кухню за водой, а он появился из темноты и приставил нож к моему горлу, — с каждым словом он погружался в тот день и проживал всё то же, что и тогда. Чувство не из приятных. — Хосок просил его прекратить, но он не унимался. Я чувствовал, что смотрю в последний раз ему в глаза, и когда уже попрощался с ним, то Чонгук выпустил нож и скрылся в ночи.       С последним словом он прикрывает лицо руками и трёт усиленно, словно так может стереть тот день и воспоминания о нём, но это так, к сожалению, не работает. Юнги не прекращает смотреть на брата и видит его терзания и нервное поведение. Медленно и незаметно он приближается к нему и слабо приобнимает за плечо, прижимаясь к его предплечью и локтю. Поддержка брата ему сейчас необходима       — Он просто ушёл, не сказав ни слова? — заглядывает в янтарные глаза с вопросом.       — Да.       — Мне очень жаль, — слов не достаточно, чтобы передать чувства сопереживания, поэтому Юнги кладёт голову на плечо брата, а тот без промедления реагирует, прижимаясь в ответ к кудрявой макушке.       — Главное — никто не пострадал.       — Что говорит Хосок? — интересуется Юнги, жуя нижнюю губу.       — Он сказал, что теперь стоит быть осторожнее. Впредь наши встречи проходят только в лесу или на озере. Теперь он боится отпускать меня в Мииф. Боится, что что-нибудь случится, пускай и здесь я в безопасности, но не чувствуя себя дома… Хосок стал моим новым домом. Не его жилище, а он. — Шуга замолкает на пару секунд, обдумывая, прежде чем сказать простую истину, — Никогда бы не подумал, что полюблю человека настолько сильно, что не захочу делить его ни с кем, — горько усмехается.       Он давно заметил свою зависимость от охотника. С тех самых пор, как стал принюхиваться к нему во время встреч. Старался унюхать запах других девушек или парней, которые касались его мужчины, но никогда не чувствовал, потому что Хосок только его, а он только Хосока. Никаких других не может быть. Они созданы друг для друга. Их любовь крепче стали, а чувства сильнее торнадо.       — Он заботится о тебе, Шуга, — с тёплой улыбкой сообщает брат и ноткой зависти.       — Знаю, — смущённо улыбается, как девушка, получившая тайное любовное письмо, — я тоже о нём забочусь, как могу. В одну встречу я принёс ему оберег из храма. Он носит его в кармане своей жилетки под сердцем, — вспоминает Мин и улыбается.       Юнги видит эту счастливую улыбку и безмерно благодарен Хосоку, что подарил лису столько эмоций и чувств, а самое главное любви. которой он не получал. Братская любовь всегда отличается от любви любимого человека. Первая любовь крепче, а вторая — сильнее. Вот и Хосок любит Шугу сильно. Невыносимо сильно.       Их встреча точно подарок судьбы для обоих. Всё, что они пережили на пути к этой любви — заслужили. Потому-то их любовь и крепка и прочна.       — Он знает, что произошло? — спрашивает Юнги и под этим имеет ситуацию с Агустом.       — Да, — кивает, смотря на утреннее небо, а изо рта его валят клубы пара, — я отправил ему письмо. Сегодня свидеться мы не сможем. Надеюсь, он поймёт меня, — с грустью в голосе сообщает лис. Он сильнее всего хотел увидеться с любимым охотником и понежиться в его крепких объятиях, но обстоятельства вынуждают остаться в храме.       — Уверен, что он поймёт и не будет держать на тебя обиды, — подбадривает волк и тычется холодным озябшим носом в плечо, бодаясь, как баран. — Тебе нужно прилечь отдохнуть, а лучше поспать, — шепчет тихо, словно потаённый секрет, сокрытый за семью печатями, а на самом деле лишь братская забота.       — Не могу, — тихо выдыхает лис, а изо рта вновь идёт пар, — без него заснуть не получается. Не могу глаз без него сомкнуть, — и он не преувеличивает. Физически заснуть не получается без присутствия охотника, который действует на него словно защита. Только рядом с ним он заснуть может, а без него кошмары сняться.       Юнги смотрит опечалено и кивает. Он понимает лиса и его ситуацию. Самому без вампира сложно заснуть. Только с ним, только с запахом глицинии погружается в спокойный сладкий сон, а без него заснуть тяжко.       Звери всегда сильнее привязываются, нежели остальные. И от этой привязанности становятся зависимыми.       — Я пытался уснуть, честно, но не получается. Сон только выматывает. Словно тягучий липкий мёд тянется и никак закончиться не может, — смотрит на восходящее на горизонте солнце, которое не греет так тепло и сильно, как летом.       — Поспать всё равно нужно, — наставляет Юнги и поджимает губы, — с тобой буду я и Агуст. Мы не может заменить Хосока, но…       — Спасибо, — прерывает Шуга, так и смотря на горизонт, — не нужно никого заменять. Вы все мне в равной степени важны и нужны.       Юнги некоторое время молчит. Слова не нужны, чтобы поддерживать атмосферу между ними. Даже молчание с братом уютное. Тепло, которое он излучает, поддержка и опора очень ценны для Юнги. Его стойкость и умение контролировать всегда поражали волчонка. И в тайне он хотел этому научиться, но опыта и умений не хватает.       — Как думаешь, Сокджин знает, что делает? — спрашивает Юнги спустя время.       Меньше всего сейчас Шуга хочет обсуждать дела государственные. Один его любимый человек лежит на постели без сознания, а второй во вражеском королевстве и сегодня он его не увидит, что опечаливает сильнее с каждым вздохом. И он обречённо вздыхает прежде, чем ответить брату. Ведь и его мнение важно. Он правая рука Хранителя.       — Я не знаю, что у Сокджина в голове. Его план кажется спасением, но часто то, что мы так тщательно планируем, не состыкуется с реальностью. Надеюсь, этот план исключение, — вздыхает Шуга, отрывается от перил и разворачивается, показывая брату, что порывается уходить с холодного балкона. — А ты, что думаешь на этот счёт? — с запинкой спрашивает лис и останавливается, повернувшись в пол-оборота к брату.       — Мне бы очень хотелось верить, что всё пройдет без последствий, но предсказание Геральды не внушает мне надежд, — опустив взгляд, говорит волк и уходит вперёд брата, обходя, и подходит к постели, на которой спокойно лежит Агуст.       Лис стоит некоторое время на месте, а потом подходит к постели и смотрит на чёрного волка.       — Ему нужно ещё немного времени, — Шуга не знает, говорит брату или себя в этом убеждает.       — Будем ждать, сколько потребуется, — отвечает Юнги и укладывается рядом с младшим.       У Шуги просторная большая кровать и на ней с лёгкость может убраться несколько персон. Даже сейчас ему место остаётся у стенки. Он обходит кровать и протискивается на место рядом с волчонком и кладёт руку на его грудь, чувствуя тихое сердцебиение. Оно есть и от этого уже легче.       Лис закрывает глаза и выдыхает. Нужно восстановить силы, поэтому Шуга с опаской погружается в мир сновидений, а Юнги одной рукой держится за ладонь младшего брата, а вторую запускает в светлые волосы старшего. Он будет стеречь их сны.

***

      К вечеру в королевстве становится тихо. Многие горожане в храмах и церквях. Каждое воскресенье они ходят молиться. У каждого человека своя история и своя трагедия. Матери ходят молиться за здоровье детей и семейное благополучие. Пожилые люди приходят помолиться за усопших. Молодые приходят молить о светом будущем. Но каждый приходит в храм, чтобы отмолить свои грехи.       Каждый человек грешен. Люди созданы для того, чтобы грешить. Без этого они не станут на путь истинный и не наберутся жизненного опыта. На ошибках учатся. Нет человека, который бы в своей жизни не грешил. Даже самые праведные и благородные люди имеют свою тёмную сторону и скелеты в шкафах, о которых никто не знает, кроме Всевышнего, к которому все приходят молиться.       На улицах становится слишком тихо. Чонгук не привык к такой пугающей тишине. Даже пьяниц не встретишь на улице, а в трактирах и вовсе свет не горит. Чонгук ощущает себя потерянным и одиноким, потому ноги его ведут в сторону храма.       Он не из тех людей, который верит в богов и просит у них чего-то. Чонгук сделан из другого теста. Если он чего-то хочет, то делает это сам, а не ждёт и не просит подачек с неба.       Последний раз в храм он ходил с отцом, когда он ещё был жив. Вместе с ним он ставил свечи и молился над ними. Складывая руки на груди и закрывая глаза, он читал молитву, которую заучил по наставлению отца, но не понимал, зачем это делает. Как свечи и молитва помогут ему связаться с Всевышним? Но отец сказал, что вера в него поможет связаться. Чонгук не смог. Потому что не верил или не хотел этой связи.       И вот спустя больше десяти лет он стоит у храма, в который ходил с отцом, и у самой двери решает повернуть назад. Становится не по себе от вида куполов и запаха храма, этого аромата свечей.       — Уходишь, не поговорив с Всевышним? Или сказать нечего? — Чонгук оборачивается, слыша старческий голос, и видит перед собой священника.       — Сегодня много людей в храме. Не думаю, что он услышит мою просьбу среди сотни других. Моя не такая значимая, как у других, — отмахивается Чонгук, нервно усмехаясь, и чешет затылок.       — Всевышний всё слышит и знает, — говорит священник и указывает рукой пройти в храм.       — Не сегодня. Может в следующий раз, — улыбается Чон, получая в ответ добрую улыбку старика.       — У Всевышнего всегда найдётся на тебя время.       Чонгук кивает и собирается уходить, но останавливается и смотрит, открыв рот, а священник стоит на своём месте и кивает, словно знает, что охотник хочет спросить о чём-то.       — Какой самый страшный грех? — срывается с губ охотника.       Священник долго молчит, обдумывая заданный вопрос, и чешет длинную седую бороду.       — У каждого человека есть свой самый страшный грех. И каждый приходит его отмаливать. У тебя тоже он есть, но ты боишься говорить об этом. Оно тебя гложет изнутри, и заснуть не даёт.       Священник говорит так, словно видит Чона насквозь. Словно присутствовал в ту ночь в доме охотников и видел, как Чонгук держал нож у горла лиса. Именно это не даёт ему уснуть последние несколько дней. Каждый раз перед глазами картина, что он лишает жизни Шугу, а следом теряет и брата.       — Я чуть не лишил жизни одну невинную душу, — с отчаянием говорит Чонгук, впервые самому себе признаваясь.       — Одну? — изгибает вопросительно бровь священник.       — Д-да… — нерешительно отвечает Чонгук и сглатывает сухой комок в горле.       — И что же тебя остановило от совершения убийства невинного? Почему ты хотел лишить жизни чистую душу?       Чонгук замолкает. Он не знает, почему остановился и опустил нож. Слова брата его остановили? Лишиться единственного родного человека в своей жизни он не мог себе позволить. Тот лис много значит для Хосока. Он им дорожит, как родным, и смотрел на него так, словно лишался конечности. Чонгук никогда не видел брата таким. Это и значит любовь? Больше похоже на зависимость, одержимость. Но, чёрт, как же это выглядело красиво!       Чон не отвечает и уходит быстрым шагом в сторону замка. Король говорил, что ждёт его визита в скором времени, и Чонгук думает, что сейчас подходящий момент. Священник лишь остаётся стоять на своём месте и смотреть вслед уходящему охотнику.       — Не дай запятнать свою душу. Она тебе ещё нужна. И не только тебе…

***

      Он ступает по тёмным коридорам. Желание оглянуться назад щекочет под рёбрами. Его словно зовёт что-то из темноты или кто-то. Кто-то знакомый до боли. Охрана сообщает Чонгуку, что король в крипте замка. Когда он узнаёт, что король тоже молится, то шаг сбавляет. Спешить некуда. Король с богами общается.       Чонгук шагает, погружается в свои мысли и не замечает, как доходит до самой крипты. Большая деревянная дверь с ручкой в виде каменного кольца предстаёт пред глазами Чонгука. Он отворяет дверь и проходит внутрь крипты, спускаясь по лестнице и плутая по коридорам, которые все, как один, похожи друг на друга.       Но вскоре Чон чудом находит зал. Он остаётся стоять у входа, оглядывая зал. Каменные стены, на которых играет огонь свеч, выглядят зловеще и пугающе. Словно эти стены убежище ночных чудовищ. Впереди большая стена, на которой висит гобелен с изображением нескольких святых, точнее семерых. Старые потрёпанные годами гобелены освещаются сотней, если не больше свеч, огонёк которых играется, то затухая, то загораясь вновь. С них течёт воск, но они не падают и не загибаются. А прямо перед пьедесталом с множеством свечей стоит Намджун на коленях и молится. Чонгук не видит его лица, но с точностью может сказать, что глаза его закрыты, а руки сложены в замок на груди. Атмосфера в зале гнетущая и некомфортная, словно плохих вестей ожидать. А у Чонгука живот крутит от стойкого запаха свечей и затхлости.       Охотник стоит, уперевшись плечом о каменную арку, и смотрит на то, как играются свечи.       — Не желаешь помолиться со мной? — спрашивает Ким, заприметив охотника.       Тот сначала не понимает, что обращаются к нему и стоит, потупив взгляд, но поднимает голову и тычет на себя указательным пальцем.       — Я? Но вы же молитесь, — удивляется тот, словно король просит его на голову встать.       — Здесь целых семь богов. С одним ты можешь поговорить, — усмехается Намджун, не поворачиваясь к Чону и не открывая глаз, словно продолжает читать молитву.       Чонгук переминается с ноги на ногу и не знает, можно ли ему молиться в королевской крипте. Здесь же говорят с богами только люди благородного королевского происхождения, а не простые смертные. Но Чонгук всё же подходит ближе и опускается на колени рядом с королём и складывает руки в замок на груди. Повернув голову, он замечает, что Ким держит руки не как охотник, а по-другому. Вместо замка пальцы каждой ладони оттопырены, а концы касаются друг друга, образовывая треугольник. Чонгука это вводит в удивление, и он смотрит, раскрыв рот, пока это не замечает Джун и смотрит мягко на охотника.       — Что-то не так? — спрашивает король, не понимая, почему на него смотрят, как на диковинку.       — Нет-нет, — мотает головой, — просто отец учил меня молиться так, — показывает свои руки. Люди в храме молятся так.       — Меня не учили молиться. Родители говорили, что главное вера в глубине сердца, а как ты это делаешь — не важно, — прикрывает глаза и вновь поворачивает голову к гобелену.       Чонгук не отвечает и следует примеру короля, но делает это нерешительно. Он не знает, за что ему помолиться и за кого. Потому он просто смотрит на свечи и слушает тихий шёпот короля, разобрать который невозможно. Только тихий свист чуть режет слух, но Чон покорно ждёт, пока король не закончит.       Взгляд падает на одну свечу, которая вдруг загорается зелёным пламенем. Чон моргает, и свет становится прежним, только вместо привычного пламени оно меняется на силуэт знакомый ему. Пламя свечи напоминает собой эльфа с острыми ушами, изумрудными глазами, луком и стрелами. Чон, как завороженный, наблюдает, как пламя играется с ним, но стоит моргнуть, как всё исчезает, словно и не было. А может Чонгуку вновь показалось.       — Я позвал тебя, потому что у меня для тебя хорошие новости, Чон, — поднимается с колен и отряхивает их, кланяясь гобелену.       — Что же за новости такие? — спрашивает Чон и делает всё то же самое, но заторможено и неловко.       — На следующей неделе мы наступаем на Мииф, — гордо заявляет Ким, выпятив грудь, как павлин. Хвоста только не хватает.       — Что? — округляет глаза и смотрит на короля, словно впервые видит, или он говорит ему на незнакомом ему языке.       — Небольшой отряд, численностью тысяча солдат наступит на Мииф. Нужно знать, чего ожидать от врага.       Чонгук зависает. Он не думал, что так скоро они выступят. Да, он просил короля не сидеть на месте и скорее захватить вражеское королевство, но не знал, что так скоро.       — Я буду командовать отрядом? — задаёт вопрос Чонгук и нагоняет короля у выхода.       — Нет, это наступление, считай, вылазка, поэтому твоё командование не требуется, — вот так легко освобождает от командования.       Чонгук не полностью знает дело военное, но не совсем уверен, что вылазка совершается отрядом больше тысячи человек. Что-то ту не сходится.       — Тогда, что я буду делать? — растерянно спрашивает Чон, в голове которого шестерёнки крутятся.       — Ждать и смотреть, — отрезает король, — Ты должен знать, чего ожидать потому и остаёшься.       Король уходит, оставляя охотника стоять одного посередине тёмного коридора. События происходят слишком быстро и сумбурно. Он должен радоваться атаке, ведь он так ждал этого. Ждал, чтобы истребить мифических тварей, но, когда время наступает, то он хочет оттянуть момент как можно дольше. Стоит ли эта война того?       Откуда это сомнение?

***

      Вечер близится неотвратимо быстро и уже на небе появляется полумесяц. На северных землях Тэхён научился любить ночь. На северных землях вообще мало радостей и повода, чему-то радоваться, но Тэхён искал мелочи, а вскоре понял, что это было зазря. Жизнь на севере изменила его. Он перестал ценить то, что имеет и научился ненавидеть. Но почему-то сейчас это не приносит успокоения или облегчения. От этого становится тяжелее с каждым вдохом.       Холод скал не греет. Камни только забирают энергию. Одинокий эльф сидит на краю пропасти, свесив ноги. Его взгляд устремлён вниз, словно он решается: прыгать или нет. Но такие мысли не посещают голову эльфа.       Все его думы занимает волчонок, обгорелое тело которого он видел мельком. На нём живого места не было. Такое Киму и в страшном сне привидеться не могло. Но он видел это в реальности. Потому-то сейчас и сидит на склоне с обожжённой покрасневшей рукой. Тэхён держит за запястье и шипит сквозь зубы.       Ким Тэхён не любит боль, но приносит её дорогим людям.       Глаза щиплет от колкой острой боли, но Тэхён терпит. Это того стоит. Главное теперь он не сможет навредить близким людям какое-то время. Всяко лучше, чем впадать в состоянии беспросветной тьмы, и ломать всё, что так тщательно и долго строил.       — Ещё чуть-чуть. Кха… — шепчет не своим голосом и морщит нос, разжимая запястье.       Эльф теряет счёт времени, сколько он здесь сидит. Кажется, что целую вечность, а колкая боль никак не проходит. В голове тишина, как и в округе, а Тэхён слышит шаги и оборачивается.       — Не приближайся! — вскрикивает и резко поднимается, а тёмные прядки вьются и липнут ко лбу.       — Я и не собирался, — бесцветно отвечает Мин, лицо которого не выражает абсолютно ничего.       Юнги остаётся стоять на месте и смотреть на эльфа, точнее на его покрасневшую руку, покрытую чёрными рунами. А Тэхён, заметив особый акцент на ней, одёргивает и прячет за спину, как провинившийся ребёнок.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Юнги, оставаясь стоять на своём месте и вглядываться в лицо эльфа.       Он словно пытается уловить всё то былое, что осталось в нём до путешествия на северные земли. Кроме цвета волос в нём ничего не изменилось, так что сподвигло его совершить этот гадкий мерзкий поступок, что очернил его душу сильнее.       Тэхён на заданный вопрос не отвечает. Все слова теряются, когда на него смотрит Юнги так серьёзно и строго. Этот взгляд и осуждение он заслуживает в двойном размере. Грудь эльфа вздымается, а волосы развеваются на ветру. Из приоткрытых губ валят клубы пара, словно он бежал несколько десятков километров.       — Мииф был моим домом. Так я думал до северных земель. Но вернувшись, я не чувствую себя как дома, — смотрит на волка с надеждой в глазах. С надеждой, что его поймут, а не прогонят, оставив без объяснений. Без шанса рассказать правду.       Но Юнги не перебивает, он слушает эльфа.       — Я совершил неисправимое. За такое не прощают… Но я молю о прощении! — отчаянно выкрикивает эльф на грани истерики. Тело уже потрясывает.       — Не у меня тебе прощения вымаливать, — отрезает Мин, подняв голову.       И в этом он совершенно прав. Прямо сейчас он должен вымаливать прощения у Агуста, стоя на коленях и не поднимая головы. Слова должны идти от всего сердца, и наполнены искренностью. А ему искренне жаль. Жаль, что сделал больно тому, кому боль чувствовать нельзя.       Тэхён склоняет голову и позволяет слезам стекать по щекам.       — Как он? — тихо спрашивает эльф, но волк его слышит.       — Без сознания, — отвечает Юнги, а у самого комок в горле. Трудно говорить, учитывая, что без сознания сейчас находится родной младший брат.       Тэхёну больно это слышать. Он отворачивается и пытается скрыть подступающие слёзы, которые готовы лить ручьи на лице эльфа. На эмоции, на самые бурные эмоции прорывает Кима. Его плечи подрагивают, точно также как, и плотно сжатые в тонкую линию, губы. Сложно. Сложно держаться, а Тэхён не отличается крепкой силой воли.       Тэхён всегда был слабым.       Кристальные слёзы скатываются по щекам, и их уносит ветер. Ни одна слеза не встретилась с холодной поверхностью одиноких скал. Ветер ловит их и уносит далеко в озеро.       Тэхён ломается. И внутри у него тоже что-то ломается. Что-то сокровенное и дорогое. Что-то ценное сердцу. Руки дрожат и искрятся чёрными искрами, а звук, словно у горящего костра. Тэхён всхлипывает и сдерживается, чтобы не разрыдаться, но прорывает на слезы, когда он чувствует родные крепкие объятия со спины.       Юнги прижимается грудью к спине волка, а носом зарывается между лопаток и бодается лбом, как упёртый баран. Его руки сцепляются на поясе эльфа, лишая его на короткое время свободы действий. Мин чувствует, как дрожит эльф и опускается медленно на колени, скрючиваясь в три погибели.       — Давай, Тэхён. Не сдерживайся, — легкий мягкий шёпот на правое ухо.       И Тэхён не сдерживается.       Тэхён кричит.       Срывает голос и связки. Вены на лбу вздуваются, а кислород перестаёт поступать в голову, из-за чего он синеет. Тэхёну кажется, что он кричал не достаточно громко, чтобы его боль была услышана всем. Но он кричал несколько минут так громко, что Юнги физически чувствовал его боль и душевные терзания. Потому-то объятия становятся крепче, оттого и теплее.       — Я… Я виноват. Если бы тогда… Агуст бы не… — всхлипывает, не в силах сложить мысли и слова в одно предложение. Эмоции властвуют и берут верх.       — Тэхён, но ты сделал это. И если будешь продолжать плакать и страдать, то лучше Агусту от этого не станет. Выплесни эмоции, поднимайся и иди дальше с высоко поднятой головой, — успокаивающе гладит его и подбирает слова, чтобы Тэхёну не сделать хуже.       Тэхён все прекрасно понимает, но одного понимания мало, чтобы что-то сделать. Нужны действия, поступки, чтобы подкрепить слова и уверенность в верности своих мыслей.       В своей голове ты можешь быть кем угодно, но пока не покажешь себя настоящего, то никто не поймёт и не увидит в тебе хороших качеств и искренности.       Эльф молчит и не смеет и дышать. Даже это действие кажется ему неправильным. Словно своим присутствием он делает плохо и больно окружающим и природе.       — Я поставил руну, — после долго молчания звучит осипший голос без сил, — она будет действовать, пока я не найду парабатая.       — Кого?       — Того, кто свяжет жизнь со мной и разделит силу. Он не сможет её использовать, но поможет контролировать. Парабатай — моё спасение, — вздыхает и поднимает голову, поворачивая её в сторону волка.       — И как ты его найдешь? — любопытно спрашивает Юнги и дёргает носом.       — Не знаю. Но руна не исчезнет, пока мы не дадим клятву, — опускает взгляд с карих глаз на холодный серый камень.       Они сидят в тишине, и никто не смеет сказать слово. Порой тишина лучше бессмысленных пустых слов. Тем более, когда всё сказано.