I Can't Lose You Too

      Ланга был сам не свой. Рэки как никто другой прекрасно это видел. С того самого вечера в заброшенном скейтпарке у Крейзи Рок что-то в Хасегаве изменилось — в том, как он выглядел и как вёл себя, — и Кян это чувствовал, каждой клеточкой души и тела. Словно в присутствии канадца воздух электризовался и тяжелел, и рыжего скейтера прошибало током от тревоги, до кончиков пальцев.       Что-то определённо было не так, но когда Кян пытался поговорить с остальными ребятами об этом, те лишь пожимали плечами. Для них Хасегава выглядел как обычно: спокойно, уверенно, хладнокровно. Ничего в нём не выдавало каких-либо признаков беспокойства, и Рэки был готов рвать волосы на голове, ведь он-то видел.       Кян, сам не понимая как, чувствовал каждое малейшее изменение в состоянии Ланги. То, что все ошибочно принимали за безразличие и холодную уверенность, больше походило на состояние полной растерянности и глубокой задумчивости. Словно канадца терзало что-то, но он понятия не имел, что делать и как с этим справляться, как поступить.       Для обычного, незнакомого человека любая попытка прочитать эмоции с лица Хасегавы обернётся полнейшим провалом, ведь невооружённому глазу покажется, что их попросту нет. Но Рэки обычным человеком не был, и он прекрасно видел, с какой грустью Ланга смотрел на него; грустью одинокой и отчаянной, от которой щемило сердце и хотелось плакать.       Обнимался Хасегава теперь тоже по-другому: сначала неуверенно касаясь пальцами, словно готовясь к тому, что его вот-вот с презрением отошьют куда подальше. Но не встречая никакого сопротивления, он тут же крепко прижимал Рэки к себе — крепче обычного — зажмуривался и глубоко дышал. Пальцы его иногда подрагивали; кожа бледная-бледная от того, насколько сильно он их сжимал. То же самое относилось и ко всем другим касаниям. Они становились всё более... прощальными? Хасегава словно боялся — боялся, что Рэки исчезнет — и отчаянно хватался за него.       Болтливым Лангу тоже никогда нельзя было назвать, и Рэки привык разговаривать за двоих; его это устраивало. И если раньше — вне зависимости от того, о какой чепухе Кян выдавал кучу самой разной информации — Хасегава всегда его внимательно слушал и молча запоминал всё, что ему говорили, то сейчас канадец витал в облаках. Теперь во время разговора Ланга часто уносился мыслями куда-то далеко. Казалось бы, телом — здесь, рядом. Но по ощущениям Хасегава с таким же успехом мог бы и вернуться обратно в Канаду.       Он меньше ел, наверняка недостаточно спал, избегал лишний раз вставать на скейт — чего Рэки никогда за ним раньше не замечал — и при разговоре с Кяном время от времени бледнел.       Взгляд пустой, за исключением той самой бездонной печали, от которой Рэки всегда бросало в дрожь, а на сердце скребли кошки. Ланга смотрел на него — но смотрел будто сквозь, с любовью и грустью. Словно и не на самого Кяна, а на призрак из прошлого, готовый в любую минуту попрощаться с ним. Рэки становилось не по себе. Он, мягко говоря, переживал за Хасегаву.       Самым паршивым было то, что Ланга упорно молчал о том, что его беспокоит, и Рэки терялся в догадках, что же у того было на уме, что так сильно его расстроило и выбило из колеи. Неизвестность и нарастающее чувство беспомощности сводили Кяна с ума. Хотелось выть, крушить и ломать всё вокруг, встряхнуть Хасегаву за плечи, а может даже и ударить по лицу разок-другой — что угодно, чтобы добиться ответа.       Каждый раз, когда Рэки поднимал эту тему в разговоре с Лангой, тот сначала непроизвольно приоткрывал рот и набирал в грудь воздуха, словно чтобы что-то сказать, и тогда Кян с надеждой думал: «Вот оно! Сейчас он мне откроется, расскажет о своих переживаниях, и я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь ему; мы разберёмся, мы справимся, вместе, мы...». Но Хасегава так же быстро снова смолкал и уходил обратно в себя, закрываясь от Кяна, предпочитая держать всё в себе, и тогда у Рэки уходило немало времени, прежде чем канадец вновь начинал отвечать ему хоть на какие-то вопросы, даже самые тривиальные и далёкие от темы душевных терзаний юноши.       Рэки не мог винить его. Он чувствовал, что сам в подобной ситуации предпочёл бы умолчать о собственных переживаниях — а может он раньше так и поступал, кто знает. Но чувство, что он ничего не мог сделать для любимого человека, медленно сжирало его изнутри. Скейтеру оставалось лишь надеяться на то, что со временем Ланга найдёт в себе силы доверить ему свои проблемы и обратиться за помощью. А до тех пор он просто старался быть рядом с Хасегавой и всем своим видом показывал, что любит того и отпускать не собирается.       И Ланга видел всё это. Видел, что Рэки переживает за него, видел, как сильно он хотел помочь и как сильно расстраивался, что ничего не мог сделать. Видел — и ничего не мог изменить.       Молчание Хасегавы ранило Рэки, и от этого на душе у канадца от самого себя противно было. Родители с детства учили, что общение — залог любых здоровых отношений, будь они дружеские или романтические. Нужно быть честным с самим собой и с тем, кого любишь, нужно проговаривать друг с другом каждую проблемную ситуацию, обсуждать свои чувства и мысли и всё, что беспокоит. За каждой мискоммуникацией следует недопонимание, и каждое недопонимание ведёт к заблуждению, которое в свою очередь отдаляет вас друг от друга — и в следующую минуту вы уже незнакомцы, стыдливо опускающие голову при встрече и избегающие любых упоминаний при разговоре с общими знакомыми.       Ланга не хотел такой судьбы для них с Рэки. Меньше всего на свете он хотел терять Кяна — Кяна, который вывел его из темноты и показал, что этот мир ещё может удивить тебя и заиграть новыми красками; Кяна, который был предназначен ему судьбой; Кяна, которого Ланга, казалось, знал всю свою жизнь, хоть фактически они и были знакомы лишь несколько месяцев; Кяна, который только-только стал по-настоящему его.       Ланге казалось, что он разрушит всё, что у них есть, собственными руками, если расскажет правду. Хотя, если Рэки сам всё вспомнит, он тоже уйдёт. Неужели они в любом случае обречены на провал?       Хасегава иногда думал, что слишком недооценивает силу любви Кяна. Рыжему, наверное, даже обидно стало бы, узнай он об этом. Но тревога тем и опасна, что всё рациональное теряет перед ней силу. Она заражает страхом каждую мысль, оставляя лишь навязчивое ожидание плохого и заставляя думать только о самых худших вариантах развития событий.       Ланге претило держать секреты от Кяна. Хотелось совершить прыжок веры — и открыться, доверить всё, до самой последней угнетающей мысли, и надеяться на лучшее. Но Хасегава не мог позволить себе этого. Прыжок веры в скейт- или сноубординге может стоить переломанных ног или рук, которые со временем срастутся и заживут. А вот разбитое сердце так легко не вылечить.       Когда Рэки в очередной раз выводил его на душевный разговор, Ланга часто ловил себя на том, что уж было открывал рот, чтобы выдать всё и сразу. Потому что держать всё в себе — больно, потому что врать любимому — отвратительно. И когда признание уже почти слетало с губ, Ланга вспоминал их ссору. Он вспоминал боль и горечь в глазах Рэки. Вспоминал его надрывающийся голос, крики, перекрывающие шум дождя. Как вода стекала по щекам парня, смешиваясь с солёными слезами. Он помнил это так ясно, что у него перехватывало дыхание и бросало в дрожь, когда картинка в очередной раз возникала перед глазами. Юноша мог поклясться, что чувствовал в такие моменты запах дождя и сырости.       Ланга не мог заставить Рэки пройти через это всё ещё раз, как и не мог пройти через это сам. И потому молчал. Хоть и чувствовал себя самым последним лицемером. Обещал, что поможет Рэки всё вспомнить, а сам... Он хотел для Кяна всего лучшего, хотел, чтобы тот снова нашёл себя, вернул прежнюю память. Но Хасегава не соврал бы, если бы сказал, что в то же время надеялся, чтобы этого никогда не произошло.       От таких мыслей становилось дурно. «Боже, я ужасный парень», — сокрушался Ланга. Ему невыносимо было то, с какой теплотой Рэки смотрел на него. Юноша был уверен, что не заслужил этого, что Кян был слишком ласков с ним, больше, чем следовало.       У него действительно пропал аппетит, по ночам мучала бессонница, всё как Рэки и предполагал. К скейту Ланга тоже боялся лишний раз притрагиваться. Словно во всех его бедах был виноват этот несчастный, отшлифованный и покрашенный заботливой рукой Кяна кусок дерева на колёсиках. Это было глупо, и Хасегава не без усилий делал вид как ни в чём не бывало.       Поддерживать общение с Рэки было тоже тяжело. Ланга не мог от него уйти, нет, никогда не сможет — Рэки нужен ему, как воздух, и Хасегава всегда будет стремиться быть как можно ближе к этому солнцу. Но когда приступы тревоги и паранойи были особо сильными, ему казалось, что Кян смотрит на него не с любовью, а с отвращением; что он всё уже давно вспомнил и просто притворяется, играется, ждёт подходящего момента, чтобы ткнуть Хасегаву лицом в его ошибки и оставить; что все вокруг тоже в курсе того, что произошло, и смотрят на канадца, если не с презрением, то с осуждением. Но длилось это не больше пары мгновений — и всё снова вставало на свои места. Никто не держал на Лангу зла, никто не винил его и не оскорблял. Почему же на душе было так паршиво?       Это всё очень выматывало. Ланга уставал от ставших постоянными загонов, уставал теряться в собственных мыслях и чувствах, уставал бояться и ждать, когда же правда выйдет наружу.       Хасегава знал, что так долго продолжаться не может, что им обоим придётся снова столкнуться с этим — особенно Рэки — и вернуться в исходную точку, туда, с чего они начали, и надеяться, что вдвоём они гораздо сильнее и смогут это преодолеть. Знал — и предпочёл бы отсрочить этот день.       Но у вселенной, как всегда, было хорошее чувство юмора и огромный болт, который она с широкой и довольной улыбкой клала на твои желания.       Именно так подумал Ланга, когда ему пришло уведомление с сайта Адама. Того сайта, где все желающие могли отправить заявку на участие в очередном скейтерском турнире, помериться силами и определить, кто же всё-таки лучший.       Хасегава уже и забыл, что собирался в нём участвовать. Как и про матадора думать-то и не думал. Теперь это всё казалось далёким, историей, словно из чужой жизни. Что-то, что происходило не с ним, а с кем-то другим, и сто лет назад.       Ланга не принимал участие даже в отборочных: он был рядом с Рэки, — и ему в голову не приходило, что он должен где-то с кем-то соревноваться. Все мысли занимал Кян и только Кян. Канадец понятия не имел, как прошёл дальше первого этапа, даже не участвуя в нём. Но факт оставался фактом, и теперь опасный и манящий мир «S» вновь напомнил о себе этим непрочитанным, висящим в поле уведомлений сообщением, приглашающим посоревноваться с лучшими из лучших.       Сначала сердце привычно ускорилось, как в предвкушении хорошей гонки, знакомого адреналина в крови, чувства ветра в волосах и неровной трассы под ногами. А потом перед глазами возник образ Кяна. Хасегава не знал, подавал ли тот заявку на участие в турнире до того, как бросить скейт. Пришло ли ему уведомление?       Ланге становилось дурно от мысли, что Рэки снова подвергнет своё здоровье риску в опасной гонке — особенно если его противником окажется садист-матадор — или опять усомнится в собственных способностях.       В первую очередь, нужно было выяснить, пришло ли Кяну приглашение поучаствовать в турнире, но сделать это так, чтобы не вызвать у рыжего интереса и желания действительно посоревноваться там. На случай, если Рэки всё же захочет принять участие, Ланга уже придумал десятки отмазок и отговорок, начиная с не полностью заживших после аварии травм и заканчивая самым настоящим шантажом, к чему прибегать, конечно же, не хотелось. Хасегава ни на секунду не сомневался в скейтерских навыках Кяна; он просто не хотел рисковать тем, чтобы его парень покалечился ещё больше, и стремился защитить его всеми возможными способами.       Ни одна из отговорок Ланге не пригодилась: Кян даже и словом не обмолвился о предстоящем турнире и своём участии в нём. Казалось, он был в блаженном неведении, и Хасегава даже удивлялся тому, как рыжему удавалось избегать всех упоминаний гонки, ведь в скейтерском кругу это было событием крупного масштаба, особенно когда в ней участвует сам Адам.       Сноу уже почти вздохнул с облегчением, надеясь удержать это дело в тайне от Рэки и соскочить с соревнований самому, чтобы было честно, чтобы не вызывать лишних вопросов, подозрений и претензий. Рано расслабился. Вселенная снова решила пошутить над бедным канадцем, и на этот раз действовала руками — вернее, устами — маленького Чинэна. Того самого Чинэна, который всегда был проницательным малым, который никогда не позволял соскользнуть с языка чему-то лишнему — за исключением подколок, конечно же — и который внезапно проболтался о турнире в присутствии Рэки.       — Ланга, ты собираешься участвовать в турнире? — спросил Мия, когда они в очередной раз зависали в ресторане Джо.       Хасегава бросил на Чинэна такой ледяной взгляд, что у того холодок по спине пробежался — или, лучше сказать, шерсть дыбом встала?       — Какой турнир? — Рэки отложил столовые приборы и удивлённо повернулся к своему парню.       Ланга мысленно проклинал всё на свете, но выражение лица держал всё ещё нейтральным.       — Да так, просто гонка, — небрежно бросил парень, пожав плечами. — Народ соберётся на Крейзи Рок, будут выяснять, кто лучший скейтер. Я в этом не особо заинтересован, — Хасегава легко и незаметно пнул Мию за столом. Мальчик намёк понял и с нарочито отрешённым видом уткнулся в телефон, всё же изредка бросая косые взгляды на друзей.       — Ты шутишь? Это же клёво! Ты обязан участвовать, Ланга, ты там всех сделаешь! — Рэки хватило секунды, чтобы полностью воодушевиться. От нахлынувших эмоций он даже всем телом развернулся к Хасегаве и взял того за руку.       Ланга смущённо отвёл взгляд:       — Мне не нужно никому ничего доказывать, — буркнул он.       — Да, это точно, — Кян почесал затылок. — Для меня-то ты уже лучший.       Ланга от удивления автоматически повернулся к парню. На лице Рэки играла немного кривая, но такая искренняя и тёплая улыбка. Хотелось поцеловать его прямо здесь. Хасегава сглотнул, не зная, что ответить на подобную похвалу.       — Можно я приду поддержать тебя? — Кян уставился на Лангу огромными, прямо-таки щенячьими глазами, а от мольбы в голосе сердце заныло. Ну и как, скажите на милость, ему можно было отказать? Одной этой формулировкой Рэки не оставил Ланге иного выбора, кроме как участвовать. Но Хасегаву успокаивал тот факт, что сам Кян соревноваться ни с кем, кажется, не собирался.       И всё же Ланга мысленно материл самого себя и ругал за отсутствие какой-либо маломальской воли противостоять очарованию Рэки — чёрт бы побрал эту неугомонную и милую японскую задницу — пока они ехали на скутере Сноу по уже привычному маршруту на Крейзи Рок.       Хасегава думал о том, сколько всего могло пойти не так, как дорого эта затея могла стоить их отношениям и чем могла обернуться. Хотелось развернуться назад, да, наверное, нужно развернуться и поехать домой, так будет лучше...       Да кого Ланга обманывал.       Он не мог отступить сейчас. Рэки потребует объяснений, а Сноу был не в состоянии придумать адекватное оправдание. Да и Кян сейчас так близко, так доверительно прижимался к нему, всем телом, устроив голову меж лопаток Хасегавы, а руки сцепив в замок на талии под его рубашкой. Рэки молча обнимал его и привычно излучал тепло, и Ланга позволил себе поверить в лучшее и прибавил газу.       На Крейзи Рок было непривычно много народу — ни протолкнуться, ни вдохнуть. Основная масса столпилась у импровизированной сцены у отвесной скалы, освещаемой наспех установленными прожекторами. Повсюду гомон и взволнованная болтовня, привычные споры и знакомый стук колёс. Самого виновника торжества — Адама — на горизонте пока не было, и зная эксцентричность матадора, Ланга морально готовился к любой выходке с его стороны. Рэки крепко держал парня за руку, чтобы не потеряться в толпе, а потому прекрасно чувствовал напряжение Хасегавы. Но спросить не успел, потому что их вскоре нашли Мия с Шэдоу и привели к «вишенке» с «гориллой», стоявшим в стороне.       За разговорами с друзьями Ланга смог даже отвлечься. Если немного постараться, можно было представить, что он вернулся назад во времени, в беззаботные дни, ещё до аварии Рэки, что всё произошедшее было просто очень дурным сном.       Реальность напомнила о себе внезапно и эффектно. Лучи прожекторов, до этого освещавшие сцену и скалу, на которую проецировалась красно-жёлтая эмблема «S», внезапно направились выше, высвечивая макушку обрыва. Там, у самого края, виднелась статная и грациозная фигура молодого человека. Толпа разом притихла, все взоры были прикованы к его силуэту. Кое-где раздавались одиночные вздохи и шёпот, но, в основном, все замерли в ожидании того, что будет дальше.       Внезапно юноша сделал шаг вперёд и позволил гравитации утянуть себя в свободное падение навстречу земле. Повсюду раздались вскрики: где-то страха, где-то удивления, где-то одобрения. Но прежде, чем разбиться о землю, камикадзе дёрнул за шнур на плече, и за его спиной развернулся парашют. Теперь молодой человек парил в воздухе, медленно снижаясь под радостные вопли толпы и аплодисменты.       Синие волосы, развевающиеся на ветру; красный костюм матадора, подчёркивающий подтянутое спортивное тело; безупречно белая маска на лице, а в руках — аккуратный и изящный скейт с рогами.       Адам.       Конечно же, каждое его появление на «S» должно быть целым зрелищем. Интересно, что по-настоящему представлял из себя человек, скрывающийся под маской?       Злость в сердце Хасегавы смешалась с благоговением, и юноша презирал себя за то, что всё ещё восхищался талантом этого скейтера.       Ланга украдкой взглянул на Рэки. Лицо рыжего выражало восторг, и канадца это даже озадачило. Знал бы Кян то, что было известно Хасегаве, — не смотрел бы так на Адама. Но Сноу придержал все комментарии при себе. Остальные ребята тоже лишь молча хмурились.       Тем временем Адам плавно приземлился на сцену и дождался, пока его подручные быстро и ловко отстегнут и унесут парашют. После этого по всему Крейзи Року разнёсся его голос, усиленный динамиками.       — Добрый-добрый вечер, дамы и господа! — торжественно поприветствовал собравшихся юноша, выпрямившись и раскинув руки в стороны. — Вы готовы к сегодняшней гонке? — Толпа одобрительно загудела. — Готовы собственными глазами увидеть то, как лучшие скейтеры состязаются в сегодняшнем турнире? — Отовсюду раздались радостные вопли, улюлюканье и свисты. — Что ж, тогда не будем тянуть!       Изображение, транслируемое на горный массив за сценой, показывало лицо Адама крупным планом, пока он перемешивал имена участников, а сбоку были написаны скейтерские прозвища всех, кто собирался состязаться этой ночью. Наконец, он выхватил случайные игральные карты с именами двух участников, но ими оказались какие-то ноунеймы, о которых Хасегава никогда раньше не слышал. Часть толпы ушла вместе со скейтерами к линии старта, остальные остались смотреть гонку с больших экранов.       Хасегава оглядел своих друзей. Те держались расслабленно и что-то мирно обсуждали, иногда смеясь. Рэки тоже принимал участие в разговоре, и голос его звенел от радостного возбуждения. Ланга, как ни старался, не мог даже сосредоточься на обсуждении, словно все слова разом потеряли значение и не несли никакой информационной ценности, были просто звуком. А потому парень вскоре бросил и попытки вникнуть в то, о чём идёт речь, и вместо этого просто сфокусировался на голосе Кяна, который, словно якорь, помогал держаться на плаву и не теряться в собственных мыслях.       Может, всё не так плохо, думал Ланга. Может, этот вечер пройдёт без происшествий. Может, он даже сможет отказаться от гонки. Может, вместо этого он возьмёт Рэки за руку, и они спрячутся ото всех за деревьями в лесу, вдалеке от толпы, и будут целоваться несколько часов подряд. Да, именно так и нужно было поступить. Кому вообще нужна победа на турнире, когда существовал Рэки с умопомрачительными губами и жаркими объятиями. Это было лучше любой награды. Да, они всё ещё могли уйти и скрыться, они могли...       — Здравствуй, снежок.       От нарочито сладкого голоса Лангу передёрнуло. Парень нехотя, через силу обернулся, сглатывая ком в горле. «Только не ты и только не сейчас, уходи», — крутилось у него в голове. За спиной стоял никто иной, как Адам.       — Ты не пришёл на отборочные, — фальшиво грустный голос. — Но я не мог допустить, чтобы такой талант пропадал, и потому сам отправил тебе приглашение участвовать в этом этапе. Я скучал, — матадор провёл пальцами по своему подбородку, уголки губ приподняты. За маской, как всегда, не видно глаз Адама. Лишь одна темнота. Но Ланга мог поклясться, что тот насмехался над ним.       Сам того не осознавая, Хасегава напрягся и сжал руки в кулаки, слегка приподнимая локти, словно готовый в любой момент ударить. Все друзья теперь стояли за его спиной, в том числе Рэки, и канадец мог только гадать, какое выражение сейчас застыло на его милом лице. Было ли это удивление? Озадаченность? Разочарование? Неприязнь? Ланга очень хотел развернуться к Кяну, приложить ладони к его ушам, целовать в лоб и мягко приговаривать, чтобы рыжий Адама не слушал, что у матадора едет крыша и веры его словам нет. Хотелось объясниться. Но Хасегава стоял на месте, собранный, напряжённый и настороженный, и смотрел прямо в лицо Адаму. К дикому зверю никогда нельзя поворачиваться спиной.       Матадора это лишь позабавило. Он снисходительно улыбнулся:       — Моя глупая и наивная Ева, — Адам в два счёта оказался рядом со Сноу, возвышаясь над парнем, словно желая подмять под себя, подавить, и заглянул в лазурные глаза. — Когда же ты поймёшь, что нам нет равных. С нами никто не сравнится, никто из этих любителей не поймёт нас. Мы — единственные в своём роде, наделённые таким талантом. И мы должны быть одним целым. Я могу помочь тебе, это не предел твоих возможностей, и я научу тебя тому, чего ты раньше не умел... Я сделаю тебя лучшим.       Решимость во взгляде Ланги сменилась страхом. Адам умел закрасться в голову, манипулировать, играть на твоих потайных желаниях и страхах, вселять неуверенность в себе. Хасегаве было страшно — страшно представить, о чём сейчас думает Рэки, как он интерпретирует эту ситуацию, — но он не мог сопротивляться в такие моменты, когда Адам умело взывал в нём к жажде опасности, жажде самосовершенствования, жажде чувствовать; не мог игнорировать выдающийся талант этого человека к скейтбордингу. Хасегава непроизвольно опустил руки и вперился пустым взглядом в землю.       Адам довольно усмехнулся. Он потянулся рукой к лицу Ланги, намереваясь провести пальцами по молочно-белой коже сноубордиста.       — Руки прочь.       Голос Рэки был стальным. Ровный и холодный, он свидетельствовал о том, что Кян был зол не на шутку. Скейтер ударил Адама по кисти, и тот отнял ладонь от лица Хасегавы, не успев коснуться его. Второй рукой Рэки взял Лангу за руку, переплетая пальцы. Хасегава оторопело перевёл взгляд на Кяна. Брови канадца домиком, на лице застыло выражение горечи, обожания и благодарности. Кян на него не смотрел — он сверлил взглядом матадора. Рэки хмурился, но в нём чувствовалась решимость.       Рыжий крепче сжал ладонь Ланги, успокаивающе проведя большим пальцем по тыльной стороне. Рэки был такой храбрый, и он не злился на Хасегаву, и он вступился за него, и он выбрал остаться на него стороне, и — боже — это было больше, чем сердце Ланги могло выдержать.       Но Рэки привлёк внимание Адама, и это было плохим знаком. Матадор склонил голову набок и с насмешливой ухмылкой на губах оглядел Кяна.       — Ах, это же мистер Посредственность, — фраза брошена непринуждённо, словно синеволосому не было дела до Рэки. — Уже смирился со своей никчёмностью? Или, может, наконец кататься научился? У моей Евы ведь многому научиться можно.       Рэки промолчал. Ланга видел, как напряглась челюсть парня, когда он от злости стиснул зубы. «Нужно увести Рэки отсюда, — единственная трезвая мысль, промелькнувшая в голове Хасегавы, — пока Адам не наломал дров».       — Рэки, пошли отсюда, — тихо попросил Ланга, беря Кяна под локоть. В горле канадца пересохло, и собственный голос казался ему чужим и странным. Рэки не сдвинулся с места. Теперь он смотрел на Адама с прищуром, словно задумался или пытался вспомнить что-то — о боже, вспомнить.       Разум Ланги охватила паника.       — Как насчёт гонки... как тебя там? — Адам запнулся. Хасегава не знал, действительно ли ему не было известно имя Кяна или матадор просто хотел задеть его.       — Рэки, — подсказал рыжий твёрдым голосом. — Рэки Кян.       — Ах да! Рэки, — ухмылка на лице Адама превратилась в самый настоящий оскал. — Ну так что ты скажешь? Как насчёт того, чтобы сломать тебе другую руку?       Лицо Кяна вытянулось в изумлении, которое он не смог скрыть. Ланга мысленно матерился. Это заходит слишком далеко.       — Рэки не будет с тобой кататься, — Хасегава вернул контроль над голосом и телом. Фраза была произнесена тоном холодным и не терпящим возражений.       Не дожидаясь ответной реакции Адама, Ланга крепче сжал локоть Рэки и повёл скейтера к выходу. Кян был настолько ошеломлён, что едва поспевал за Хасегавой, который с каждым шагом лишь ускорялся, стремясь как можно скорее покинуть это место.       У Рэки ушло несколько минут на то, чтобы прийти в себя. Ланга надеялся — молился — что Кян оставит этот инцидент в покое и не станет задавать вопросов, просто забудет. Знал, что Рэки так не сделает, — и всё же надеялся.       Когда рыжий опомнился, они были уже на приличном расстоянии от толпы. Всё ещё следуя за Хасегавой, Рэки внезапно словно очнулся от транса: проморгался, встряхнулся, посмотрел на их сцепленные руки и на спину напряжённого Ланги.       — Погодите-ка, — Кян резко затормозил, заставляя канадца тоже остановиться. — Что это было, Ланга?       Хасегава упрямо молчал, избегая смотреть на Рэки, и тяжело дышал. Тогда Кян приблизился вплотную к канадцу и положил руку тому на плечо, одновременно слегка наклоняясь вперёд, чтобы взглянуть в лицо парня, которое тот прятал за волосами.       — Ланга, объясни мне, что происходит, — потребовал Кян. В голосе нет привычной нежности, Рэки был настроен очень серьёзно. То была не просьба, а приказ, повеление. И Ланга понимал, что ложь в данной ситуации будет стоить ему дорого. — Я знаю этого человека? Откуда? Что вообще могло произойти между мной и этим психопатом-выскочкой?       Хасегава стиснул зубы. «Рэки, как ты не понимаешь? Я не могу тебе сказать, ради твоего же блага». Ланга, сам того не осознавая, дёрнул плечом, стряхивая ладонь Кяна. И тут же с ужасом вскинул взгляд на парня. Рэки от удивления приоткрыл рот: Хасегава никогда ещё не был настолько против касаний Кяна, и парень опешил. Но потом, поджав губы, заставил себя отпустить руку Ланги, которую всё это время продолжал крепко сжимать. От этого жеста канадцу захотелось плакать. Он не хотел отталкивать Рэки, не хотел, чтобы тот решил, что Ланга не желает его видеть или что он злится на него, потому что это было не так. Хасегава знал, что должен объясниться, но не мог заставить себя произнести и слова.       Рэки подождал несколько мгновений, пока канадец немного остынет, а затем снова заговорил, на этот раз мягче:       — Ланга, почему ты так зол на него? — Кян говорил тихо, спокойно, нежно. Он видел, насколько тяжело было Хасегаве, и не хотел подливать масла в огонь. — Если ты так хочешь защитить меня, то не стоит. Я хочу знать правду. Я смогу принять её. Мне это нужно, Ланга, пойми. Прошу тебя, поговори со мной.       Хасегава закусил губу. Вспомнил наставления родителей о честности. Подумал о том, что скрывать от Рэки его собственное прошлое было жестоко и неправильно. А потому, сглатывая ком в горле, превозмогая тревогу, он заставил себя говорить, аккуратно подбирая каждое слово:       — Ты... Однажды ты бросил вызов Адаму. — Услышав это, Кян удивлённо вздохнул. — Он говорил гадости Мие, а ты заступился за него. Потому что ты замечательный, Рэки, и добрейшей души человек, — Ланга с грустной улыбкой посмотрел на парня. — В общем, в этой гонке... ты сильно пострадал из-за Адама. Поэтому я злюсь на него. Злюсь, что он причинил тебе боль. — Хасегава глубоко вздохнул. — Прости, Рэки. Я должен был рассказать об этом раньше, но не мог... — «Не мог допустить, чтобы ты вспомнил всё плохое, с чем тебе пришлось столкнуться, чтобы снова стал загоняться». — Просто не мог.       Рэки нахмурил брови и вперил взгляд в землю. Его одолевали противоречивые чувства. Хасегава говорил правду, в этом сомнений не было. Но когда Кян пытался представить эту ситуацию, он словно мысленно натыкался на большую и толстую стену. Скейтеру было приятно слышать, что в прежней жизни он так рьяно защищал дорогих ему людей, но вообразить гонку с Адамом было сложно. Рэки даже не помнил, какую руку он тогда сломал. Ничего не помнил. Это всё звучало для него, как просто история, произошедшая с кем-то другим. И потому злость Ланги скейтер не разделял. Наверное, это было и к лучшему, что воспоминания об этой ночи исчезли.       Хасегава избегал смотреть на своего парня. Для Рэки он выглядел таким беззащитным в этот момент. Кян видел, как сильно Ланга переживал за него, и внутри разливалось тепло. Лицо Рэки смягчилось, он нежно улыбнулся и обхватил ладонями лицо Хасегавы, заставляя посмотреть на себя.       — Спасибо, — тихо произнёс он, — за то, что рассказал. Видишь? Я в порядке.       Ланга накрыл ладони Рэки своими, заглядывая в медовые глаза, и кивнул. Тревога постепенно уходила. Казалось, Кян действительно спокойно воспринял слова канадца. Может, Ланга правда лишь накручивал себя? Но Рэки было проще отпустить эту ситуацию, ведь он ничего о ней не помнил.       Впрочем, злиться и грустить сил уже не было. Ланга был эмоционально истощён, и ему просто нужны были поддержка и тепло, которые Кян так заботливо и неизменно дарил ему. Рэки без слов понял это. Он ласково убрал прядь белесых волос за ухо канадца и потянулся, накрывая губы юноши своими. С души Ланги словно упал тяжёлый груз. Кян всегда умел забирать все тревоги Хасегавы, даже если являлся их причиной. Ланга сместил руки на талию Рэки и приблизился вплотную, отвечая на поцелуй.       Поцелуй был неторопливый и нежный. Своеобразный диалог без слов. Обещание облегчить боль и попытка унять беспокойство в сердце любимого человека.       Отстранившись, Ланга тут же прижался лбом ко лбу Рэки и прикрыл глаза, восстанавливая дыхание. На душе стало заметно легче, и канадец даже на мгновение поверил, что сможет пережить эту ночь. Затем он уткнулся носом в шею Кяна, сцепляя руки в замок за спиной парня, обнимая и прижимая к себе. Рэки обвил руками шею Хасегавы. Дыхание канадца щекотало ему шею, но это было приятное чувство.       Через несколько минут Кян, не разрывая объятий, прошептал на ухо Хасегавы:       — Нам пора возвращаться. — Протестное мычание в шею со стороны Ланги. — За нас наверняка уже переживают. К тому же, я всё ещё хочу посмотреть, как ты катаешься.       Ланга с обречённым вздохом отстранился и взял Рэки за руку, переплетая пальцы. Рыжий встретил вопросительный взгляд парня и, слегка покраснев, кивнул. Он без слов понял, что Хасегава таким незамысловатым образом просил разрешения вернуться обратно вот так, держась за руки, не прячась и не скрываясь от остальных. И Кян совершенно не был против этого.       Шли они не торопясь, наслаждаясь ночью и друг другом. Друзья их стояли всё на том же месте. Адама с ними не было. Ланга позволил себе облегчённо выдохнуть. Завидев влюблённых издалека, все сразу напряглись, но, заметив, что те держались за руки, мигом расслабились.       — Ну и что это было? — спросил Мия. По интонации казалось, он был возмущён, но на самом деле всем было понятно, что мальчик просто переживал. Рэки с широкой улыбкой щёлкнул друга по носу, и тот выдал поток ругательств, впрочем, довольно безобидных.       — Где Адам? — не выдержал Ланга. Хотелось бы знать, откуда ждать опасность.       — Соревнуется, — кратко ответил Черри и кивнул в сторону, на изображение, проецируемое на скалу.       И действительно, в гонке участвовал именитый матадор. А вот его противника Ланга не знал. Надпись в угле трансляции гласила «Снэйк». Кто этот скейтер? Выглядел юноша невзрачно и неприметно. Однотонная куртка болотно-зелёного цвета и обычные штаны; кепка скрывает лицо. Кем бы этот человек ни был, он — удивительно — не уступал самому Адаму и катался с ним наравне и даже в такой же танцующий манере. Зрелище было исключительным.       Движения этого Снэйка были точные и плавные. Адам откровенно бесился, настолько, что даже не смог скрыть это. Даже любимая маска не помогала скрыть раздражение.       — Ого, — только и смог выдавить Ланга. Он слышал о том, что существовал некий скейтер, который в первом этапе побил личный рекорд матадора по времени. Неужели, это он самый? Наблюдать в живую, как он заставлял Адама выкладываться на полную и воспринимать его как серьёзного противника, было непривычно, но очень интересно. Народ вокруг тоже был ошеломлён. Кто-то переговаривался, другие стояли, разинув рты.       Рэки глядел на происходящее, прищурив глаза, внимательно следя за каждым движением матадора. Что-то не давало ему покоя.       После очередного поворота Адам резко ускорился и вырвался вперёд. Снэйк не спешил догонять его. Оторвавшись на два добрых десятка метров, Адам решил, что пришло время для его знаменитого лав-хага. Просчитав траекторию Снэйка и сравнявшись с ней, он резко развернулся и ударил по носу скейта и, казалось, прямо-таки поехал вверх по трассе, раскинув руки, словно готовясь обнять противника. Это, конечно, было иллюзией и на самом деле замедлило Адама — впрочем, не в глазах противника, — но выглядело всё равно эффектно.       Толпа ахнула. Ланга, который продолжал держать Рэки за руку, почувствовал, как тот пошатнулся и сделал шаг назад, пытаясь удержать равновесие. Кян крепко зажмурился и схватился за голову, немного наклоняясь вперёд. Зубы стиснуты, всё тело невероятно дрожит.       — Рэки? — несколько секунд Хасегава стоял в оцепенении. А затем положил обе руки на плечи Кяна, придерживая. Из глаз рыжего текли слёзы.       Ланга быстро сообразил, в чём дело. И мысленно заматерился, да так изобретательно, что любой сапожник позавидовал бы.       — Рэки, где твои таблетки?! Давай, ну же, срочно! — он наклонился, чтобы заглянуть в лицо Кяну, и слегка встряхнул того за плечи. Не дожидаясь ответа, Ланга принялся шарить по карманам скейтера. Вот они. Обезболивающие нашлись почти сразу, в левом кармане штанов рыжего. Как хорошо, что Рэки исправно следовал инструкции лечащего врача.       Трясущимися руками Ланга достал две таблетки. Мия тут же протянул ему бутылку с водой. Хасегава заставил Кяна приоткрыть рот и насильно впихнул туда обезболивающие, потому что сам рыжий ничего не соображал. Затем Ланга заботливо прислонил горлышко бутылки к губам Кяна и слегка приподнял её. Рэки рефлекторно откинул голову назад и сделал несколько щедрых глотков, проглатывая горькое лекарство. А потом закашлялся и опустился на корточки, всё ещё заботливо придерживаемый Лангой. Тот с ужасом в глазах и сердце смотрел на своего парня, не зная, как помочь.       — Рэки, всё хорошо, всё будет хорошо, оставайся со мной, скоро всё пройдёт, не теряй сознание, Рэки, будь с нами, — тихо повторял он Кяну. Каждое слово давалось с трудом, словно поперёк горла встал ком. Сердце бешено колотилось в груди. Рэки был бледный, он тяжело дышал и продолжал трястись.       Кян жадно хватал ртом воздух. Голова раскалывалась. Казалось, ещё немного — и его тело не выдержит нахлынувшей боли и разорвётся на маленькие кусочки.       Рэки не понял, что произошло. Он наблюдал за гонкой Адама и какого-то Снэйка, наблюдал внимательно, ловя каждое малейшее движение матадора. Было в нём что-то, что напрягало Кяна. В груди нарастало чувство беспокойства.       Но почему? Он ведь был просто зрителем. Рэки смотрел, как ловко скейтеры, несясь на высокой скорости, маневрировали на своих досках, выполняли трюки, как пытались выиграть преимущество в гонке на поворотах. А потом Адам вырвался вперёд и, увеличив дистанцию, резко развернулся на скейте к противнику, широко раскинув руки в стороны, словно намереваясь обнять.       И в этот момент Рэки перестал быть зрителем. Он как будто сам оказался там. Видел собственными глазами, как высокая, статная, устрашающая фигура Адама несётся к нему на полной скорости. Но он ведь не был Снэйком и не участвовал в гонке. Почему тогда он видел всё так отчётливо, так ясно, так живо?       Сквозь пелену, как будто в бреду, до Рэки доносился обеспокоенный голос Ланги. Он говорил что-то успокаивающее, но Кян не мог разобрать слов. Как он мог слышать его, если был на трассе? Ответ был очевиден: на трассе его не было.       Воспоминания.       Это были воспоминания.       Но страх был настоящий. Рэки словно заново всё переживал. Он видел, как Адам неумолимо надвигается на него, и ничего не мог изменить. А в следующий момент Кян падает с доски, больно ударяясь о землю, и летит дальше мимо Адама, пачкая того своей кровью. Инерцией его относит на несколько метров вперёд, и скейтер снова падает на землю, с противным хрустом ломая руку, кубарем катясь в кусты, разбивая голову и зарабатывая многочисленные ушибы.       Воспоминание было настолько яркое, что Рэки снова ощутил боль в повреждённой в ту ночь руке, хотя она давно уже была здорова.       Сердце сжал жгучий страх, совсем как тот, что скейтер испытал во время гонки с Адамом. Кян чувствовал, как бешено стучало его сердце, каждый удар отдавался в ушах. Но ужас был не единственным чувством, вернувшимся из той злополучной ночи. Рэки в один миг почувствовал себя полным ничтожеством. Между страхом и благоговением перед матадором любви в душе парня затесалась острая неприязнь к самому себе. Неужели именно это чувствовал прежний Рэки?       Обезболивающие наконец начали действовать. Боль притупилась, позволяя Кяну снова различать видения и реальность. Сознание всё ещё было словно затуманено, и Рэки отдавал себе отчёт только в половину о том, что происходит. Он чувствовал, что всё ещё дрожит, как и чувствовал тёплые руки, крепко обнимавшие его.       Ланга.       Поэтому он был против того, чтобы Рэки виделся с Адамом? Когда Хасегава сказал, что Рэки пострадал из-за него, Кян не предполагал, что всё было настолько серьёзно.       Наверное, потеря памяти всё же была в некотором роде благословением.       Рэки едва смог приоткрыть глаза. Всё вокруг кружилось, и обеспокоенное лицо Ланги, склонившегося над ним, тоже было размытым. Но он был рядом.       И все мысли об Адаме внезапно мигом испарились. Был только Ланга с его безумно красивыми глазами и нежными объятиями.       Нужно было сказать Хасегаве, что он был прав. Нужно было сказать, что Рэки всё вспомнил и теперь понимал его. Но губы словно онемели. По всему телу разлилась усталость.       Боли не было. Страха не было. Хотелось спать. Веки необратимо тяжелели. Рэки нащупал руку Ланги и сжал её. Почувствовав успокаивающую тяжесть ладони Хасегавы в своей, Кян позволил пустоте поглотить себя.