I Can't Lose You Too

      Темнота. Непроглядная. Почти осязаемая. Душащая. Это всё, что окружало Кяна.       Именно так выглядела пустота? То самое ничего, которого все боятся? Забвение?       Не было ни звуков, ни света, ни запахов, ни даже тактильных ощущений. Кян не понимал, парит ли он воздухе, лежит ли на какой-либо поверхности или падает куда-то. Словно персонаж в игре, провалившийся сквозь текстуры. Рэки даже не мог сказать, открыты ли у него глаза, потому что не было видно ровным счётом ничего. Скейтер попытался пошевелить руками, но всё тело будто онемело.       Темнота давила. Она как будто сгущалась, обволакивая парня, и, казалось, если она примет хоть какую-нибудь более-менее осязаемую форму, Кян просто задохнётся, словно угодив в ловушку из толщи воды. Казалось, пустота была повсюду, может даже внутри него, может он и был пустотой. Ничем. Безрадостным и одиноким ничем.       Кяну показалось, его сейчас стошнит. «Интересное вышло бы зрелище», — подумал парень не без горечи. Он не знал, сколько прошло времени. Это могло продолжаться как несколько минут, так и несколько дней, а может и с начала времён. Существовал ли вообще мир? Или Рэки всегда был один наедине с этой всепоглощающей темнотой?       Всё закончилось неожиданно. В одно мгновение Кян очутился в уже знакомой ему обстановке. Мир снова вернул свои привычные очертания. Рэки обнаружил, что несётся на высокой скорости на скейте. Трасса кажется знакомой, но смутно, словно он изъездил её вдоль и поперёк и в то же время видит впервые.       Ветер нещадно бьёт в лицо, словно намереваясь скинуть парня с и без того неустойчивой на неровном грунте доски. Но Рэки знает, что падение сейчас означает верный путь в трамвпункт. А потому прикладывает все силы, чтобы держать равновесие, хотя сердце с бешеной скоростью колотится в груди и по всему телу несутся мурашки из-за периодически возникающих приступов дрожи. В стороны от колёс летят пыль и камни, но Кян как будто и не замечает этого. Он сосредоточен на дороге и собственном дыхании.       А потом темнота вернулась. Но теперь это было не бесформенное нечто, заполняющее собой всё вокруг. Не бесконечный поток тьмы, которому нет ни начала, ни конца.       Темнота смотрела на Кяна из-под знакомой золотисто-белой маски.       Стремительно, на предельно высокой скорости, Адам нёсся прямо на Рэки, раскинув руки в стороны в столь излюбленном лав-хаге.       Сердце Кяна ушло в пятки. Не было видно ни глаз, ни зрачков матадора-садиста. Лишь одна непроглядная, затягивающая в пучину небытия темнота. Сейчас она как будто казалась даже ещё страшнее, чем когда она была всем, что окружало юного рыжего скейтера.       Странно и страшно было видеть обычного человека — ну, насколько возможно назвать обычным Адама — с настолько пустым взглядом. Был ли он темницей, клеткой, сдерживающей эту тьму? Или же он и есть её посланник, сеющий хаос и разрушение?       Рэки не знал. Но он чувствовал исходящую от Адама угрозу.       Кяну уже заведомо было известно, что ждёт его дальше. Казалось, он проживал этот момент уже не в первый раз, словно в зависшем видеоплеере, неизменно воспроизводящем один и тот же фрагмент фильма раз за разом. Неверное движение, ошибка, допущенная под натиском эмоций, — и скейт, эти необузданные сила и скорость, под действием инерции выскользнет из-под ног юноши, когда тот поддастся страху и оступится, повинуясь инстинктивному желанию избежать столкновения. Пара блаженных и безболезненных секунд в воздухе, прежде чем его тело ударится о твёрдую землю безвольной грудой костей и мяса, прежде чем каждая клеточка взорвётся болью, прежде чем он на самом себе почувствует — и почувствует не впервые — с каким противным хрустом ломаются людские кости, как легко рвутся кожные ткани и насколько тепла и вязка кровь, неспешно вытекающая из свежих ран, смешиваясь с пылью и грязью. Таков его удел.       Сердце билось где-то в горле. Грудь сдавило из-за дикого страха, и каждый вдох давался Рэки с неимоверным трудом. Ладони в специальных скейтерских перчатках вспотели, но юноша не смел двигать руками, чтобы не терять равновесие.       Десять метров, девять метров, восемь, семь... Расстояние, разделявшее двух скейтеров, стремительно сокращалось. С каждым метром, оставленным позади, ухмылка на лице Адама ширилась, напоминая сначала гадкий и хитрый, почти звериный оскал, а потом улыбку сумасшедшего. Безумную и жуткую.       Рэки знал, что не должен смотреть на Адама, знал, что ему нужно отвернуться, но не мог заставить себя. Матадор, словно самый настоящий чёртов Иисус на скейте, казалось, вопреки всем законам физики, ехал вверх по склону прямо на него, каким бы изощрённым трюком это не было. Это было пугающе и завораживающе, и Кян не мог заставить себя отвести взгляд. «Почему я так не умею?» — пронеслось у юноши в голове в такой неподходящий момент, когда до столкновения оставались считанные мгновения.       — Ты как всегда недостаточно хорош, — услышал он голос Адама, который звучал настолько отчётливо и ясно, словно раздавался в голове у самого Кяна, словно синеволосый нашёл способ проникнуть в его сознание и взять под контроль его мысли.       — Что? — тихо сорвалось с губ Рэки. Время будто резко замедлило свой ход, а вместе с ним притормозил и Адам. Казалось, теперь он ехал не на Рэки, а вместе с ним, спиной к направлению движения, всё ещё опережая Кяна, сохраняя дистанцию в несколько добрых метров между собой и рыжим и наблюдая реакцию последнего с неподдельным интересом. Рэки сглотнул и пристально посмотрел на Адама, но тот больше ничего не сказал и продолжал ехидно улыбаться.       Сердце Кяна внезапно сковало острое чувство отчаяния и горечи от недовольства самим собой.       «Кто этот рыжий, что вечно таскается хвостиком за Лангой?» — раздался в голове ещё один голос, который Рэки не знал, но был точно уверен, что слышал где-то прежде.       «Зачем пытаешься, парень? Всё равно проиграешь», — вторил ему очередной незнакомый голос.       «Знаешь, все вокруг называют тебя «тот, кто не Ланга»», — этот голос и последовавший за шутливо и бездумно брошенной фразой издевательский смех Кян узнал. Принадлежали они Шэдоу.       К товарищу-сорвиголове присоединился и Мия со своим вечным «отстойник», «неудачник», «слизень» — и внезапно несколько голосов в голове Рэки превратились в целый хор. Казалось, их были сотни, и все как один повторяли, какой Кян лузер, насколько сильно он уступает всем действительно выдающимся скейтерам, что зря он прикладывает так много усилий и старается хоть чего-то добиться, ведь этого всегда недостаточно и на самом деле Кян ничего из себя не представляет.       Что же это было? Воспоминания? Или видения, проделки подсознания? Действительно ли люди говорили ему такие вещи? Было ли это частью реальности, так «вовремя» и «услужливо» подкинутой его обрывочной памятью, или же это всё результат его переживаний, комплексов и сомнений в самом себе? Что было правдой, настоящим воспоминанием, а что — иллюзией?       Живот скрутило. Презрение к самому себе захлестнуло Рэки с головой. Кян зажмурился, силясь подавить норовящий вырваться наружу крик. Да, хотелось кричать, и кричать так сильно, чтоб аж до боли в горле, чтоб сорвать голос, чтоб заложило уши, — он готов был сделать что угодно, чтобы эти назойливые голоса в голове стихли.       Но они не собирались. Казалось, они лишь усилились. Говорили одновременно, невпопад, но и среди этой невыносимой какофонии Рэки смог уловить голос — свой собственный. Недостаточно талантлив. Недостаточно стараешься. Они лучше тебя. Все. Каждый лучше тебя. Зачем ты продолжаешь пытаться? Брось. Ты не сможешь прыгнуть выше собственной головы. Ты не будешь первым. Ты остался позади. Слабаки не достойны признания и любви. Ты недостаточно...       — Ты недостаточно хорош, Рэки, и ты это знаешь. Ходячее второе место.       Лицо рыжего скейтера внезапно обдало резким прорывом ветра. Холодным и... колючим? Это что, снег? Казалось, сотни снежинок, словно маленькие лезвия, оставили столько же невидимых порезов на разгорячённой коже Кяна. Снег на Окинаве?       От удивления Рэки распахнул глаза. Он не мог поверить собственным чувствам и ушам. Нет. Нет, нет, нет, только не он, я не хочу слышать это от него, нет, он не может так думать обо мне, нет...       Перед Рэки был Ланга. И голос, и фраза, без сомнений, принадлежали ему. Сердце Кяна сжалось, к горлу подступила тошнота.       Темнота снова поглотила всё вокруг Кяна, однако теперь в этой бесконечной пустоте существовали только он и Хасегава, который не был похож сам на себя. Плечи поникли; выражение лица, которое и раньше не отличалось особой эмоциональностью, было совершенно отрешённым: уголки губ опущены, глаза пустые, в них нет больше того блеска, огня и азарта, которые опровергали распространённое и ошибочное суждение окружающих о том, что Хасегава был холоден и равнодушен ко всему. Это был не тот Ланга, которого знал Рэки, теперь это был... просто Сноу.       Кяну больно было смотреть на Хасегаву, и он бы с радостью отвёл взгляд куда-нибудь в сторону или под ноги, но вокруг была лишь тьма и ему не за что было зацепиться. Кажется, они всё ещё ехали на скейтах, но рыжий не слышал шума вращающихся колёс и не мог разобрать дороги, не видел ничего под собой, над собой и вокруг. Кян просто чувствовал, как ветер слабо бьёт его в лицо, и наблюдал, как из-за каждого порыва развевались длинные волосы Ланги, периодически скрывая лицо юноши.       Больше Хасегава ничего не говорил, но и той единственной фразы было достаточно, чтобы окончательно выбить Рэки из колеи.       Он бы справился с тем, что его умения и навыки не признаются незнакомыми ему люди. Он бы смирился с тем, что не заслуживает чего-то большего и чего-то лучшего в этом мире — пускай, ведь он продолжил бы пытаться стать достойнее. Но если Ланга — его Ланга, его восхитительный и чертовски прекрасный Ланга, его родственная душа — был такого же мнения о нём, считал его не достойным своей любви, обузой, пустым местом, если он разочаровался в нём и хотел оставить позади, то... есть ли смысл стараться? Есть ли тогда хоть какой-то толк от того, что он выжил?       От одной только мысли об этом сердце разрывалось, было тошно от самого себя. Рэки превозмог чувство отвращения. Хотелось верить, что это всё неправда, что это видение, что Ланга никогда такого не говорил и не скажет. Это не могло быть воспоминанием, просто не могло, ведь Хасегава любит его — правда любит — ведь так? Пускай он никогда не говорил ему этих слов, но они и не требовались, ведь Кян и так знал — знал, что они оба чувствуют всё то же самое.       Это не могло быть воспоминанием, ведь тогда это означает, что всё, что их связывало, было построено на лжи. Ланга, его милый и до одури искренний Ланга, не водил бы Рэки за нос, не позволил бы верить в то, чего нет. Человек не может презирать тебя и в то же время смотреть на тебя так, как Хасегава смотрел на Кяна, — влюблённо и восхищённо.       Или всё же может?       — Ланга, — сдавленно окликнул Рэки парня — собственный голос казался ему чужим — и вытянул вперёд руку, словно желая коснуться и растопить сердце снежного принца.       Хасегава одарил его всё тем же взглядом — пустым, холодным и безразличным.       Рэки почувствовал, что падает. Снова проваливается в эту мрачную, беспощадную тьму. Он всё ещё протягивал руку к стремительно исчезающему силуэту Хасегавы. Но тот не шелохнулся, а сердце Кяна предательски сжалось.       На этот раз всё произошло гораздо быстрее. Уже через несколько мгновений Рэки обнаружил себя твёрдо стоящим на земле в привычном ему мире. Вся эта путаница и эмоциональная мясорубка его порядком вымотали, и парень не сразу почувствовал, что стоит под проливным дождём. Кян приподнял руку ладонью вверх и пару секунд, потупив взгляд, наблюдал за тем, как капли воды разбиваются о кожу. После он, непроизвольно прикрыв глаза от брызг от падающей дождевой воды, задрал голову к небу, вечерне тёмному и затянутому тучами. Сырая одежда липла к телу, от холода кожа покрылась едва заметными мурашками, в нос резко ударил запах дождевой влаги, земли и сырости. Всё ощущалось настолько реальным.       — Рэки! — услышал Кян взволнованный голос... Ланги? Он тоже здесь?       Рефлекторно отзываясь на собственное имя, Рэки медленно опустил голову обратно, посмотрел вперёд — и обомлел. Прямо перед ним, в паре метров, стояли Ланга и — удивительно — он сам.       Хасегава держал того, другого Рэки, за запястье, а тот, казалось, испытывал физическую боль от прикосновений сноубордиста — настолько жалким было выражение его лица. Впрочем, Ланга выглядел не менее удручённо.       «Что за...» — пронеслось у Кяна в голове. Юноша поглядел по сторонам. Кроме них вокруг никого больше не было. Рыжий пригляделся. Он знал это место. Он был здесь не раз. Верно! Они стояли у развилки, совсем недалеко от его дома.       Но как тут могут находиться одновременно два Рэки? Кяну казалось, он сходит с ума. Это очередное видение?       Парень сделал шаг, затем другой, затем и вовсе приблизился к своему двойнику и Хасегаве. Те не обратили на него внимания. «Они меня не видят», — понял Рэки.       Тем временем Ланга, не отпуская руку двойника Кяна, говорил что-то о том, что хочет устроить гонку с Адамом, помериться с ним силами, называя того крутым скейтером. Пытался убедить, воззвать к пониманию товарища по скейтбордингу. Но Рэки сам выдернул руку из в миг ослабевшей хватки удивлённого Хасегавы.       Кян со стороны наблюдал, как он сам кричал на Лангу, срывая голос, выплёскивая на бедного юношу всю свою боль и отчаяние. Рэки было странно и печально смотреть на самого себя: весь побитый и помятый, лодыжка припухла и покраснела, кажется, вывернута — видимо, перед встречей с Хасегавой он много тренировался и, очевидно, не особо успешно. Кян видел, что его двойник был на грани слёз; он кричал что-то о том, что Ланга и Адам были повёрнутыми на скейте чудиками, что он не разделял восторг Хасегавы от подобных гонок, что он не был ровней Сноу и Матадору Любви, ведь они «слишком высоко». Что они с Хасегавой больше не подходили друг другу. Рэки, что наблюдал за всем этим со стороны, понял, что точно знает, что чувствовал в тот момент другой Кян. Он срывался на Лангу не потому, что хотел ранить его. Ему было страшно и ему было ненавистно собственное существование. Тем не менее, с каждым новым словом Рэки, Хасегава выглядел всё печальнее и печальнее, и это явно отражалось на его лице, на котором застыло выражение искренней боли и непонимания. Будь каждое обидное слово пощёчиной, щёки сноубордиста уже давно опухли бы от ударов. Ланга выглядел, словно побитый и брошенный щенок, и сердце Кяна болезненно сжалось.       Больно было смотреть, как страдает твой любимый человек, но ещё больнее понимать, что страдает он из-за тебя. Но произошло ли это на самом деле? Всё выглядело таким реальным... и знакомым? Рэки был готов поклясться, что испытывает чувство дежавю, словно проживает этот момент не в первый раз. Было ли это... воспоминанием?       Если это так, то всё очень, очень плохо. Рэки уж было кинулся к самому себе, чтобы заткнуть рот, чтобы прекратить эту ссору, чтобы исправить — исправить что? Рэки не помнил. Не знал, что произойдёт дальше. Что-то важное. Юноша понимал, что нужно изменить ход событий, но как? Что случится, если не вмешаться? Времени напрягать мозг в попытках вспомнить не было. Рэки просто хотел остановить этот круговорот страданий, хотел перестать ранить Хасегаву и помочь отпустить боль самому себе — он ведь заслужил это, да?       Рэки сделал шаг, протягивая руку вперёд, почти касаясь плеча своего двойника, и понял, что снова проваливается в пустоту. «Да сколько можно!» — выругался он про себя.       Он должен, должен всё исправить. Но Кян мог лишь медленно падать в тёмную бездну, всё ниже и ниже, дальше и дальше, безвольно наблюдая, как там, сверху, его двойник вскакивает на доску и уезжает, оставляя Хасегаву под проливным дождём наедине с разбитым сердцем и кучей вопросов, — и не имея шанса хоть на что-то повлиять. От беспомощности Рэки сделал то, что давно хотел, — закричал. Громко, отчаянно, вкладывая в крик всю боль и злость от безысходности, пока тьма в который раз сгущалась над ним, проглатывая, унося в забвение, возможно, уже без шанса вернуться назад.

***

      Вздрогнув и резко втянув воздух, Рэки очнулся от, казалось, вечного кошмара. Юноша едва не подпрыгнул на месте, стремясь как можно скорее избавиться от наваждения, но чьи-то руки удержали его на месте. Рэки, всё ещё испуганный и не уверенный, проснулся ли он в самом деле или его отбросило в очередной сон-воспоминание, обернулся. Это был Ланга. Одной рукой он приобнимал Кяна за плечи, а другой ласково держал за запястье.       Несколько томительных секунд Рэки шокированно и пристально смотрел на Хасегаву, всё ещё сомневаясь, его ли это Хасегава, но, завидев выражение искреннего беспокойства на любимом лице, сдался. К глазам его подступили слёзы, и Кян, зажмурившись, уткнулся в плечо Ланги, запуская руки под его излюбленную белую рубашку, чтобы обнять за талию. Это был его Ланга, и он был рядом, он бережно обнимал его, он переживал за Рэки; глаза Хасегавы не были пугающе пустыми, словно у безжизненной куклы, они блестели, а на лице не было выражения полного безразличия — лишь волнение и нежность; руки Ланги были тёплые — не ледяные, какие точно были бы у холодного и отрешённого Сноу из видений рыжего, — и в кольце из его тёплых объятий Кян наконец-то почувствовал себя в безопасности.       Хасегава сначала опешил, а потом уткнулся носом в макушку Рэки, запуская пальцы в рыжие волосы; второй рукой он приобнял скейтера за талию, успокаивающе поглаживая того у низа спины.       — Всё хорошо, — шептал Ланга, чувствуя, как Кяна периодически пробивала дрожь. — Ты в порядке, Рэки, в порядке, всё хорошо, теперь всё хорошо, всё позади... — из раза в раз повторял он одно и то же, не зная, чем ещё может помочь своему парню. Хасегава не знал, что видел Рэки — нет, что он вспомнил, — но Кян выглядел до жути напуганным и удручённым, и это, в свою очередь, пугало и сноубордиста.       Кян сосредоточился на монотонных, убаюкивающих движениях Хасегавы, и вскоре тревога отступила, уступая место невероятной усталости. Рэки был эмоционально измотан, и это сказывалось и на его физическом состоянии тоже. Шмыгнув носом, Кян слегка отклонил голову, чтобы оглядеться. Они ехали куда-то в машине и, судя по тому, насколько сильно в салоне пахло цветами, это был служебный автомобиль Шэдоу с как всегда неуклюже заклеенным изолентой логотипом магазина, в котором он работал.       — Что произошло? — спросил Рэки хриплым голосом, и кто-то сбоку тут же заботливо протянул ему бутылку воды, от которой юноша отказался. Вопрос был довольно глупый: Кян и сам прекрасно понимал, что произошло, — очередной приступ. Но его мозг был слишком уставшим, чтобы сформулировать вопрос более корректно. К тому же, Хасегава его и так прекрасно понял.       — Мы были на «S», наблюдали гонку Адама, когда у тебя случился приступ и ты... потерял сознание, — Ланга сохранял спокойствие в голосе и каждое слово подбирал с особой осторожностью. — Мы заставили тебя принять таблетки, прежде чем ты отключился. Сейчас мы едем в больницу. С нами всё хорошо, не переживай. Шэдоу за рулём, Джо на переднем пассажирском рядом с ним, — на этих словах спереди что-то зашевелилось, и помутнённый взгляд Рэки зацепил копну зелёных вопрос. — Слева от тебя сидит Мия, а Черри едет на своём байке прямо за нами. — Услышав это, Рэки, не поднимая головы с удобного плеча Хасегавы, рефлекторно вытянул руку в сторону — всё же Чинэн, скорее всего, очень переживал за него всё это время, и Кян хотел его успокоить — и мальчик действительно её тут же крепко сжал. Но Кян не мог и игнорировать тот факт, что в его голове за одно мгновение снова всплыли все те нелестные словечки, которыми называл его друг, пусть и потому, что не умел иначе выражать любовь. — Как ты себя чувствуешь?       — Пойдёт. — Ложь. Но Рэки не хотел ещё больше беспокоить товарищей. — Сколько я был в отключке?       — Около получаса, — ответил ему с переднего сиденья Джо. — Мы уже десять минут как уехали с Крейзи Рок.       Рэки слабо хмыкнул. Ему казалось, он вечность падал, окружённый одной лишь темнотой, а потом ещё и видения эти...       — Да, — кивнул Ланга. — Ты мне всё плечо обслюнявил, пока спал, — то была не жалоба и не упрёк, Хасегава произнёс это в шутливой манере, и в голосе его сквозили любовь и теплота.       — Ой, заткнись, — Рэки, вымученно улыбнувшись, отстранился от сноубордиста, легонько пихнув того в грудь, тоже в шутку. На самом деле он был рад отвлечься от собственных мыслей и был благодарен Хасегаве за то, что тот разрядил обстановку. Потому уже через несколько мгновений Кян, устроившись поудобнее, взял Лангу за руку и вновь положил голову ему на плечо, за что тут же получил нежный и невесомый поцелуй в макушку.       Остаток пути все тактично молчали. Ланга в принципе не был особо многословным юношей; Мия отпустил руку Рэки и засел в излюбленную игровую приставку; Шэдоу сосредоточился на дороге; Джо просто поддерживал тишину, иногда бросая взволнованные взгляды на Рэки через зеркало заднего вида и хмурясь. Кян же не смог бы ответить на их вопросы даже если бы захотел. Он сам не понимал, что видел и как должен к этому относиться. Больше всего его волновало последнее видение — то, что под дождём, — но парень разрешил себе подумать об этом позже. Сейчас он просто прислушивался к размеренному дыханию Хасегавы над ухом и лениво наблюдал, как пейзаж пригорода постепенно сменяется на городской, с часто появляющимися и исчезающими уличными фонарями, то и дело слепящими глаза, и яркими, искусственно освещёнными вывесками заведений, которые продолжали работать в такой поздний час.       — Отвезите меня домой, — неожиданно для самого себя нарушил молчание Рэки тихой просьбой. Он сел прямо, вперил взгляд в ноги, слегка нахмурившись, и сжал крепче ладонь Ланги. Рыжий почувствовал, как все взгляды за одну секунду устремились в его сторону.       — Что ты такое говоришь? — осторожно спросил Джо, нервно поглядывая на Кяна в зеркало.       — Да! Рэки, что за глупости? — Хасегава наклонился к Кяну, заглядывая тому в лицо. Мия недовольно фыркнул, явно осуждая то, как наплевательски его друг относился к своему здоровью. — Ты потерял сознание, тебе нужно к врачу!       — Я в порядке! — возразил Кян. — У меня даже голова не болит, я просто устал, честно. Я схожу в больницу днём, ребят, пожалуйста, — просил скейтер, понимая, что не выдержит ещё хоть одной ночи в больничной палате. В этот раз его точно направят к психологу, чтобы обсудить видения, но что он ему скажет? Рэки сам не понимал, что он видел, что он вспомнил — и были ли это воспоминания вообще? Юноша не мог разобраться в том, что он чувствует. Единственное, чего он хотел, — побыть наедине с самим собой.       Друзья молча переглянулись друг с другом, словно мысленно совещаясь и пытаясь решить, что делать. Нельзя было пускать эту ситуацию на самотёк, с острыми головными болями и обмороками Кяна, ведь он явно не из тех, кто заботится о своём здоровье, но юноша был слишком импульсивным и упорным и в любом случае добился бы своего, даже если бы это означало, что ему пришлось бы выскакивать из машины на полном ходу, чтобы сбежать от них.       Ланга прикрыл глаза и тяжело вздохнул.       — Хорошо, — нехотя согласился он. — Мы не повезём тебя в больницу. Но ты должен пообещать нам, что расскажешь обо всём своей матери и сходишь туда с ней сам. Ты обещаешь сделать это?       Рэки энергично закивал, незаметно скрещивая указательный и средний палец свободной руки. Он был на девяносто девять процентов уверен, что не появится в медучреждении. Но ребятам об этом знать не обязательно.       Джо позвонил Черри, чтобы сказать, что планы изменились, и в машине снова повисла тишина. Рэки знал, что Ланга сейчас непонимающе смотрит на него, но ему было стыдно посмотреть на него в ответ. Интересно, у Хасегавы сейчас настолько же потерянный вид, как и в его видении?       Рэки хотел разобраться во всём, но не знал, с чего начать. Пока он устало думал о том, как и у кого лучше выведать информацию, они уже подъехали к его району. Кян попросил Шэдоу остановиться в нескольких домах от его собственного, чтобы шум двигателя не разбудил его семью и ему не пришлось отчитываться, откуда он так поздно возвращается.       Хасегава с Кяном, попрощавшись, вышли из машины. Шэдоу отправился развозить Мию и Джо по домам, а Черри согласился подбросить Лангу.       Каору облокотился о свой байк, скрестив руки на груди и загадочно, едва заметно улыбаясь уголками губ, великодушно согласившись подождать, пока Хасегава проводит Кяна до дома, но тактично попросил, чтобы их прощание не затягивалось. Сноубордист кивнул, и они с Рэки направились к дому Кяна, немного медленнее, чем стоило бы. На дворе стояла ночь, сумрак скрывал всё вокруг, но взамен прятал и двух влюблённых от остального мира. Ланга нежно взял Рэки за руку, переплетая пальцы, и тот покрылся густым румянцем, словно они и не встречались. Сердце забилось чаще, и Кян почувствовал себя глупо из-за такой реакции на, казалось бы, простой жест, но ему был приятен этот трепет в груди, и парень надеялся, что всегда будет чувствовать себя так в присутствии Хасегавы. «Если мы всё ещё будем вместе. С чего бы ему оставаться со мной так долго?» — невольно пронеслось в голове, и романтичное настроение заметно подпортилось. Рэки нахмурился.       — Всё хорошо? — заметив это, тут же обеспокоенно спросил Ланга. Кян сдержанно кивнул. Хасегава понял, что рыжий что-то ему недоговаривает, но настаивать не стал.       Совсем скоро они дошли до дома Рэки — даже слишком быстро, как показалось юношам, — и Ланга проводил Кяна до самой двери. Он запретил ему возвращаться домой через окно, как рыжий это обычно делал, когда уходил гулять до ночи: вдруг у того закружится голова, и парень навернётся, пускай и не на большой высоте, — поэтому уговорил того зайти в дом, как все нормальные люди: через дверь. Рэки спорить не стал.       Кян тихо отпер входную дверь и повернулся к Хасегаве. Пора прощаться, но рыжему невыносимо хотелось постоять вот так чуточку подольше: в ночной тишине, как можно ближе друг к другу, соприкасаясь костяшками пальцев; смущённо отвести взгляд, но чувствовать дыхание партнёра на своих щеках, и пьянеть от радостного осознания, что из нескольких миллиардов людей на всей планете в данную минуту этот человек находится рядом именно с тобой.       Рэки всё же поднял взгляд на Лангу, а тот уже смотрел прямо на него, и от нежности в голубых глазах у рыжего на секунду перехватило дыхание. Ланга выглядел так чертовски красиво в лунном свете, мягко ложащемся на бледно-молочную кожу канадца и добавлявшем блеска его глазам. «Может, он действительно слишком хорош для меня», — подумал Рэки, и сердце его тут же сдавила грусть.       — Напиши, как будешь дома, — попросил Кян, собравшись с мыслями. — А то я не усну: буду переживать.       — Сказал человек, который то и дело чуть ли не доводит нас до сердечного приступа тем, что постоянно падает в обморок, — шутливо ответил Хасегава, снова без единого намёка на упрёк в голосе, и улыбнулся уголками губ. Рэки любил эту улыбку Ланги, мягкую и едва заметную. И Лангу тоже любил.       Кян, ради приличия, насупился, сделав вид, что обиделся, и Хасегаву это позабавило. Рэки был такой милый, когда притворялся, что злится... Ланга не удержался:       — Конечно я напишу, — и, быстро чмокнув Кяна в губы на прощание, развернулся и направился обратно, где его терпеливо дожидался Каору.       Рэки провожал взглядом удаляющуюся спину Хасегавы, и с каждым его шагом на душе у скейтера почему-то становилось всё тревожнее и печальнее. Смотреть, как Ланга постепенно исчезает в ночи, было невыносимо, и Кян зашёл в дом, стараясь не шуметь и не думать о том, что с ним будет, если когда-нибудь Ланга решит уйти навсегда.       

***

      Всю дорогу до дома сердце Хасегавы разрывалось от целого калейдоскопа разных эмоций, которые юноша не рискнул показывать при Рэки. Он так испугался, когда у Кяна случился приступ, так переживал, пока нёс того в машину и бережно прижимал к себе, когда тот был без сознания, и так обрадовался, когда узнал, что всё, вроде бы, обошлось. Но Ланга слишком хорошо знал Рэки, чтобы почти сразу понять: что-то было не так. Рыжий вёл себя странно и — хоть внешнее оставаясь довольно тактильным — весьма отстранённо с тех пор, как очнулся.       Рэки что-то вспомнил, и это что-то гложило его. Кян выглядел ещё более обеспокоенным, чем когда переживал из-за того, что ничего не помнит и не может вновь кататься на скейте. Иронично. Но что именно он видел? Ланга не знал, и это его пугало. Хотелось встряхнуть Рэки за плечи, задать тысячу вопросов, мысли прочитать — просто чтобы иметь возможность всё исправить и убедиться, что между ними всё хорошо.       Ланга попрощался с Черри, не забыв поблагодарить за то, что тот его подбросил, и зашёл в дом. Мать, наверное, уже вернулась с работы и легла спать, и Хасегава не хотел её будить. Канадец на цыпочках пробрался в свою комнату и, оставив скейт у двери, плюхнулся на кровать. Голова гудела. Организму точно нужен был отдых после такого эмоционального потрясения. Но Ланга заставил себя достать телефон и набрать сообщение Рэки о том, что он благополучно добрался до дома, как тот и просил.       Рэки лежал на кровати в своей комнате без сна, всё ещё одетый, задумчиво и хмуро глядя в потолок, когда почувствовал вибрацию телефона у подушки.       «Я дома, всё хорошо, можешь спать спокойно. Доброй ночи, Рэки» — гласило сообщение, пришедшее от Ланги.       Но Рэки не сомкнул глаз вплоть до самого утра, погружённый в свои мысли, ошеломлённый всем тем, что он узнал за этот вечер, и потерявшийся в попытках понять, что из этого правда, а что — ложь.

***

      В больницу Рэки, конечно же, не пошёл и матери о случившемся не рассказал. Беспокоить её не хотелось: женщина и так с ним настрадалась, — да и врач, скорее всего, просто пожал бы плечами, ведь работа головного мозга сложно устроена, и в данной ситуации нет ничего такого, что они могли бы для него сделать.       Потому весь выходной день Кян провёл в постели. Спал он до обеда, и, когда Масаэ Кян зашла проведать его и позвать есть, честно сказал, что кушать не хочет и в принципе не очень хорошо себя чувствует. Тогда женщина присела на край кровати и приложила прохладную, нежную на ощупь ладонь к щеке сына. Так прошла пара минут.       — Мам, — внезапно позвал Рэки, голос его был хриплый спросонья.       — Что такое, милый? — тут же отозвалась Масаэ.       Кян посмотрел на мать. Взгляд её на какое-то время стал таким проницательным, что рыжий решил, что она видит его насквозь и обо всём уже знает.       Ещё не поздно было во всём сознаться, ведь она его мать и имеет право — нет, должна — быть в курсе таких вещей. Но Кян вспомнил её измученный и грустный вид, когда она часами сидела у его койки; мешки под глазами; надежду во взгляде на то, что с её бедным мальчиком всё снова будет в порядке, и страх, что этого никогда не произойдёт. Рэки прикусил язык, чувствуя стыд.       — Можно я не пойду в школу завтра? — устало спросил он наконец.       Масаэ снисходительно улыбнулась. Наверное, она догадывалась, что что-то происходит, но, прямо как её сын, решила промолчать.       — Хорошо, золотце, если тебе нужно отдохнуть, отдыхай, — ответила женщина, встав и чмокнув Рэки в лоб. — Я приготовлю тебе бульон, как ты на это смотришь?       — Было бы неплохо, — рыжий кивнул и слабо улыбнулся, и Масаэ Кян вышла из комнаты, попутно прогоняя любопытных близняшек, которые всё это время подслушивали за дверью.       Рэки собрался с духом и взял в руки телефон. Ребята написывали ему с самого утра: справлялись о его самочувствии, интересовались, сходил ли он к врачу, отправляли мемы, видео и статьи по скейтбордингу, пытаясь приободрить, — но у Кяна не было сил отвечать на всё это. Ланга тоже писал, лаконично и с периодичностью примерно в полтора часа, и рыжий не смог сдержать улыбки. Это было в духе Хасегавы. В отличие от Рэки, который отправлял по тысяче однословных сообщений в минуту, Ланга всегда отвечал коротко и по существу и почти никогда не использовал эмоджи.       Но в этой простоте и заключались искренность и очарование Ланги; он никогда не стремился быть тем, кем не является, в отличие от Рэки, который, несмотря на страх навязываться другим, всё же предпочитал делать и вести себя так, чтобы его было очень много, чтобы он был везде и всюду, яркий и заметный, отчасти скрывая за маской энергичности и экспрессивности страх стать невидимкой... Стоп. Откуда он это знал? Всё, что он знал о себе, было известно ему со слов других, но чтобы вспомнить что-то самому, пускай это и было просто какое-то чувство... Несомненный прогресс, но приятного почему-то было мало. Эмоция была настолько яркой и настолько привычной, что Рэки поплохело. Он правда так часто испытывал это чувство в прошлой жизни?       Рэки перевернулся на другой бок, к стенке, и, натянув одеяло повыше, подтянул колени к груди.       Не хотелось ни о чём думать, но мыслями скейтер непроизвольно вновь вернулся к событиям прошлой ночи, раз за разом прокручивая в голове каждое видение, во всех деталях, которые успел запомнить.       Кян понимал, что нужно разобраться с этим как можно скорее, иначе тревога съест его изнутри, но узнать правду было ещё страшнее. Рыжий постарался взглянуть на всё объективно, хоть это и было трудно.       Первое видение было связано с Адамом. Они соревновались в гонке, и матадор не поленился прибегнуть к своему излюбленному лав-хагу, от которого душа в пятки уходила: как от страха, так и от восхищения. Но всё-таки больше от страха, особенно когда ты тот, кому непосредственно предстоит испытать этот трюк на себе. Потому, вспоминая дикий страх, который Рэки испытал в этом видении, парень пришёл к выводу, что он действительно его пережил, и при том именно в гонке с Адамом, раз чувство подсознательно было связано с ним. Да и сама картинка того, как матадор едет ему навстречу с распростёртыми объятиями и безумной улыбкой на лице, казалась очень и очень знакомой и реальной. К тому же, Ланга говорил, как раз прошлым вечером, что Рэки с Адамом действительно когда-то соревновались, после чего рыжий в очередной раз загремел в трамвпункт с несчастной сломанной рукой. Потому Кян признал, что первое видение было настоящим воспоминанием. В конце концов, оно и спровоцировало приступ.       Затем Рэки вспомнил те голоса в голове, что называли его неудачником, твердили, что он недостаточно хорош и ничего не добьётся, и принижали его заслуги, таланты и достоинства. Здесь было тяжелее. Действительно ли люди так думали о нём? Говорили ли они ему в лицо такие гадости? Шэдоу, Мия, Адам, незнакомцы... Почему, почему люди не думают о том, какой силой обладают слова, какой эффект они могут оказывать на других?       Разве Рэки не старался? Не прилагал всё это время уйму усилий, чтобы преуспеть в том, что он так сильно любил? Неужели он ничуть, ни капли не талантлив, в отличие от тех, кто одарён от природы, и не достоин похвалы?       Сердце сжалось от горечи и обиды. В душу снова въелось ядовитое чувство недовольства собой. Рэки не хотел так зависеть от чужого мнения, но что делать, когда ты сам о себе плохо думаешь?       У Кяна ушло немало сил на то, чтобы вернуть самообладание и заставить себя мыслить более-менее разумно. Он подумал и рассудил, что только часть из того, что говорили назойливые голоса, была настоящим воспоминанием. Остальное, предпочёл верить рыжий, он не слышал в реальной жизни и списал на проделки сознания. Хотя неприятный осадок остался.       Самое страшное, подумалось Рэки, — если Ланга придерживается того же мнения. Кян вспомнил Хасегаву из видения: опустошённого, почти безжизненного, с пустым взглядом, — и на душе стало тяжко. Те слова, которые голубоволосый сказал ему в тот момент... Имел ли он их ввиду на самом деле?       Рэки вспомнил, с какой заботой и благоговейным трепетом Ланга к нему относился, как переживал, с какой любовью смотрел и какие улыбки дарил — ему одному. Не мог ведь он втайне презирать Кяна? Хасегава не смог бы так долго притворяться и так умело подделать чувства. С чего бы тогда ему так мило и по-доброму обходиться с Рэки? Может, чувствовал вину... Кян откинул эту мысль. Он не мог сомневаться в своём парне. Что это тогда говорит о нём самом? Рэки должен был верить в Лангу, в них обоих и в то, что у них было.       Кян взял в руки телефон и, немного помедлив, открыл диалог с Хасегавой.       «Хэй, Ланга. Прости за странный вопрос, но мы с тобой... когда-нибудь соревновались в гонке на скейтах?» — Рэки долго сомневался прежде чем отправить сообщение.       Ответ не заставил себя долго ждать.       «Нет, никогда» — почти тут же ответил Ланга. Рэки выдохнул, но от следующего сообщения у него засосало под ложечкой:       «Но я бы очень хотел».       Кян горько усмехнулся. «Зачем? — подумал он. — Хочешь поглумиться надо мной?» И тут же одёрнул себя. Какой же из него парень, если он так думает о любимом человеке?       Но уже от следующего сообщения канадца Рэки переменился в лице: поджал губы, едва сдерживая слёзы.       «Я бы использовал любую возможность, чтобы покататься с тобой, Рэки, потому что это делает меня счастливым. Ты делаешь меня счастливым».       Сердце Кяна заныло: настолько сильной была волна нежности и любви, которая захлестнула парня, как только он прочитал эти слова. «Я не заслуживаю его, — думал он, прикрывая ладонью лицо. — Чёрт возьми, не заслуживаю».       Конечно, это не означало, что Ланга не говорил о нём ничего подобного тому, что Рэки слышал в видении, ведь это необязательно должно было произойти во время их состязания. Это вполне могло случиться и при простом дружеском заезде или обычной прогулке, да где и когда угодно. Но спрашивать об этом было бы слишком неудобно. Что бы Кян написал? «Хэй, Ланга, ты случайно никогда не говорил мне, что я недостаточно хорош, с лицом, как у куклы-болванки, пока мы катались на скейтах у чёрта на куличиках?» — так что ли? Да Рэки сам бы себя послал после таких слов.       К тому же, больше всего на свете Кяну хотелось верить, что Ланга действительно его любит и принимает. Ни о чём другом он и не мечтал.       Кян решил, что то видение со Сноу было действительно лишь видением, наваждением, иллюзией, игрой воображения. Но ни в коем случае не воспоминанием.       По какой-то причине Рэки был уверен, что последнее видение — с ссорой под дождём — было что ни на есть самым настоящим воспоминанием. Откуда в нем взялась эта уверенность, Кян сказать не мог. Каждый раз, когда он прокручивал его в голове, оно отзывалось непонятной глухой болью в сердце, до жути знакомой.       Как ни странно, это видение не давало скейтеру покоя больше остальных. Как они с Лангой оказались в этой ситуации? Что ей предшествовало? Что они оба чувствовали в то время и что заставило их так себя вести? Насколько больно, должно быть, тогда было ему, Рэки, что он позволил себе ранить и Лангу тоже. И, главное, чем всё закончилось?       Кян знал, что обязан узнать ответы на эти вопросы. Но боялся, что правда ему не понравится.

***

      Утро следующего дня выдалось мрачным и пасмурным.       Рэки вновь проснулся довольно поздно: снова не мог уснуть почти до самого рассвета. Скейтер повалялся в постели, поворочался из стороны в сторону, не в силах сопротивляться меланхолии, навеваемой такой ненастной погодкой. По тишине, царившей в доме, Кян сделал вывод, что вся семья уже давно разбрелась по своим делам: мама ушла на работу, а сестрёнки — в школу. И правда: часы показывали полдень. Ветер, дувший из приоткрытого окна, развевал шторы. В воздухе пахло надвигающейся грозой, и Рэки поёжился. Отчего-то ему стало не по себе.       Ещё через какое-то время Рэки заставил себя встать с постели и умыться. Зайдя на кухню, парень заметил на столе прикрытие тарелкой оладьи, заботливо оставленные Масаэ Кян. Аппетита не было, поэтому скейтер просто заварил себе чай с печеньем и включил телевизор. В сводке погоды обещали, что начало недели будет дождливым, вплоть до ливня. Рэки снова стало не по себе.       Скудно позавтракав, Кян вернулся в свою комнату и, плюхнувшись обратно в постель, взял в руки телефон. Пара сообщений в групповом чате от ребят — просто чтобы убедиться, что Рэки всё ещё жив — и несколько от Ланги. В них он сначала желал Кяну доброго утра, потом ругал рыжего за то, что тот не предупредил о том, что не придёт в школу. Хасегава решил, что Рэки прогуливал, так как снова пошёл в больницу, и рыжий не стал убеждать его в обратном. Раз напрямую его не спросили, и он просто не стал ничего отрицать, значит, чисто технически он не соврал. Но на душе всё равно было гадко. Далее Ланга писал о том, как сильно ему не хватает Рэки за соседней партой на уроках, и под боком или на коленях на крыше. Стыд в сердце Кяна смешался с невероятной нежностью. Он написал Ланге, что с ним всё хорошо, и пообещал, что они совсем скоро встретятся, как всегда добавив в конце сообщения кучу разных эмоджи, иногда совершенно не относящихся к его содержанию.       Отложив телефон, Рэки снова погрузился в воспоминания и переживания. Казалось, он попал в ловушку из собственных мыслей и не мог выбраться оттуда. Тревога не отступала, все эти видения и бесконечные догадки не давали ему покоя, и Кян знал, что должен что-то с этим делать.       Так он пролежал ещё пару часов, пока собственные мысли ему не осточертели. Надеясь проветрить голову, Рэки решил выйти погулять. Он переоделся, накинул большую лоскутную тёмно-зелёную куртку и, натянув капюшон, уже собрался было выходить из комнаты, как вдруг остановился. У двери лежал его скейт, и рыжий замер в нерешительности: брать или не брать? Постояв так с минуту, парень всё же сунул оранжевую доску под мышку.       Покинув дом, Рэки двинулся, куда глаза глядят. Пройдя несколько метров, Кян в нерешительности вытянул перед собой скейт, вертя в руках и, сощурив один глаз, недоверчиво рассматривая. Затем всё же решил попробовать прокатиться. Кян держался на доске уверенно, равновесие не терял, смог даже исполнить пару трюков, в том числе слайд по кромке какой-то клумбы, вовремя попавшейся на пути. Но удовольствия это ему не принесло. Без Ланги кататься было совсем не то, и Рэки остановился, снова взял скейт в руки и побрёл дальше, как и раньше, пешком.       День был в самом разгаре, и, завидев каких-то мальчишек в учебной форме, неспешно идущих по дороге, размахивая рюкзаками и весело что-то обсуждая, Кян вдруг понял, что уроки в школах уже закончились, а это значило, что и Ланга тоже освободился и, скорее всего, был сейчас на пути в DopeSketch, отрабатывать смену. Ноги как будто сами по себе понесли рыжего скейтера в противоположную сторону от магазина. Рэки почему-то казалось, что он не готов сейчас к встрече с Хасегавой.       Шаг за шагом, метр за метром, без задней мысли, Кян и сам не понял, как очутился перед каким-то спортивным комплексом. Парень пригляделся. Кажется, здесь проходили тренировки Мии. Интересно, он сейчас внутри?       Повинуясь зову сердца, Рэки юркнул внутрь. Найти зал, в котором тренировались скейтеры, труда не составило. Внутри было просторно, высокие потолки, площадка разделена на несколько участков: один большой и несколько поменьше. В более ясную погоду, здесь, наверное, было очень светло, потому что окна были широкие и огромные. Трибуны, нагромождённые поверх раздевалок для спортсменов и комнат с инвентарём, уходили на несколько рядов ввысь.       Народу сейчас тут было не особо много, и можно было бы понаблюдать тренировку внизу, поближе, но Рэки не хотел, чтобы его заметили, особенно Чинэн, и потому поднялся по лестнице вверх, к скамейкам трибун, где людей практически не было.       Усевшись, Кян поставил скейт под ноги и принялся рассматривать тренирующихся спортсменов. Это были, в основном, мальчишки, на вид ровесники Мии. Некоторые отрабатывали трюки на площадке, остальные наблюдали. Найти Чинэна не составило труда: тот был в самом центре и явно красовался перед другими. Ну, честно сказать, ему было чем. На фоне остальных ребят своего возраста Мия казался маленьким и нескладным, но по физической подготовке и способностям к скейту явно превосходил их. Рэки знал не понаслышке, насколько талантлив был его друг, и ему казалось, что даже тренер Чинэна был в растерянности, поскольку не знал, чему ещё можно было того научить. А ведь это Мия ещё не давал себе полную свободу действий...       Рэки наблюдал за тренировкой друга, всё больше погружаясь в себя и свои мысли, пока не оказался полностью оторванным от реальности. Мия ещё мал, но у него уже такой потенциал, и Кян с гордостью представлял, во что тот вырастет и чего сможет добиться в будущем. Но потом рыжий непроизвольно подумал о том, что сам он в этом возрасте наверняка не умел и половины того, что мастерски вытворял Чинэн уже сейчас, и в сердце снова закралась зависть. А ведь и с Лангой та же ситуация, хоть тот и занимался сноубордингом с двух лет... Всё же, казалось, у всех его друзей был природный талант, кроме него самого.       Рэки настолько ушёл в себя, что не заметил, как тренер объявил перерыв. Когда рыжий очнулся, Чинэна на площадке уже не было. Его плеча вдруг что-то коснулось, да так внезапно, что Кян вздрогнул. Он повернул голову. Это был Мия. Мальчик протягивал ему бутылку воды. С защитным шлемом на голове и наколенниками юный скейтер выглядел довольно забавно, учитывая то, как бесстрашно и, главное, успешно он разъезжал по трассе «S» без всей этой подстраховки. Заметив, куда смотрит рыжий друг, Мия смутился, но быстро взял себя в руки и поспешил снять экипировку, придавая лицу надменное выражение.       Рэки поблагодарил мальчишку за воду и, открыв бутылку, сделал много маленьких глотков. Он надеялся, что это поможет отсрочить несомненно ожидающий его разговор с Чинэном, но, увы, не вышло.       — Ну и что ты тут забыл? — спросил Мия. Он сидел, облокотившись о перила, подперев подбородок рукой и совершенно не смотрел на Кяна, словно тот его и не интересовал.       — Да так, прогуливался. Подумал, дай зайду, — уклончиво ответил Рэки. Собственно, ложью это не было. — Как ты узнал, что я здесь?       Мия фыркнул:       — Депрессивная аура, исходящая от твоей кислой мины, за километр чувствуется. Отвлекает, знаешь ли, — по-наигранному раздражённо отшутился мальчик. — Ланга сказал, что на уроках сегодня ты не появился, — равнодушным тоном заметил Чинэн после недолгой паузы. — Правда ходил в больницу?       Рэки, помедлив, кивнул.       — Лжец, — тут же ответил брюнет и слабо усмехнулся.       Кян стиснул зубы. Каким-то образом Мия всегда был в курсе всего, что происходит, или хотя бы догадывался. Но держал язык за зубами или отвечал загадками. Иногда это играло Рэки на руку. А иногда и против него.       Кяну стыдно было просить Чинэна не сдавать его Ланге: он не хотел впутывать друга в ложь, которую сам и заварил, — но, словно читая его мысли, юный скейтер, скосив на рыжего глаза, добавил:       — Расслабься. Я ничего ему не расскажу.       Рэки с шумом облегчённо выдохнул через нос.       — Спа.. — уж было начал благодарить он, но Чинэн его перебил.       — Ты сам ему расскажешь. — Мия наконец повернулся к Кяну и посмотрел на друга в упор. Рыжий сразу почувствовал себя маленьким нашкодившим мальчишкой под его взглядом, словно не он из них двоих был старше на несколько лет. Чинэн тем временем продолжал: — Слушай, Рэки. Я не знаю, через что ты проходишь и что тебя беспокоит. И тебе, наверное, кажется, что проще держать всё в себе и проходить через это одному. Но ты ошибаешься. Не знаю, чем ты руководствуешься. Может, не хочешь нас якобы обременять. Но мы твои друзья, и мы рядом с тобой. Если не думаешь о нас, подумай хотя бы о своём бойфренде. Ланга настолько в тебя влюблён, что места себе не находит, когда ты исчезаешь. Ходит с видом потерянного щенка, а на лице одно лишь: «Где Рэки? Где Рэки?». Бесит, ей богу, — с каждым словом Мия распалялся всё больше и больше. — Клянусь, если ты ещё хоть раз оставишь нас или снова поцапаешься с Лангой, я...       Тут Чинэн резко замолчал: понял, что позволил себе сболтнуть, чего не следовало, — и стушевался. А Рэки, который до этого выглядел так, словно его всё это время медленно и мучительно четвертовали, наоборот, встрепенулся и вскинул на друга взгляд.       — Что? — спросил рыжий. Мия тихо ругнулся и, насупившись, отвернулся. Рэки придвинулся ближе к нему, заглядывая мальчику в лицо. В глазах рыжего было столько надежды и мольбы, что Чинэн, глубоко вздохнув, сдался.       — Один раз ты уже закрылся от нас, — пояснил малый. — Стал отдаляться, сначала немного, потом всё больше и больше. Забросил скейт, перестал появляться на наших сходках и на «S», динамил нас. Но больше всех досталось Ланге, — задумчиво произнёс Чинэн и замолчал.       — И? — нетерпеливо спросил Рэки, в ожидании продолжения. — Что было дальше? И почему я так поступил?       Мия горько хмыкнул:       — Не знаю, ты мне скажи, — глаза мальчика сверкнули. Рэки понял, что больше Чинэн ничем делиться не собирался. Но и того, что он рассказал, было достаточно, чтобы голова скейтера пошла кругом.       Тренер дунул в свисток: сигнал, что перерыв заканчивается и всем пора возвращаться к занятиям. Мия поднялся с места и принялся натягивать защитную экипировку назад. Рэки сидел с максимально задумчивым выражением лица и пытался переварить всё, что только что услышал, надеясь, что это поможет ему вставить недостающие элементы в паззл и лучше разобраться в том, что произошло. Казалось, картинка начала складываться.       — В общем, делайте что хотите, но вы с Лангой просто обязаны поговорить. Нормально поговорить, — обратился он к Рэки, собираясь уже уходить. — Святые, убейте меня. Вроде я самый младший в нашей компашке, но почему-то как дети ведут себя все остальные, — пробурчал он себе под нос, разворачиваясь.       — Мия! — внезапно окликнул его Рэки. Чинэн остановился и повернулся обратно, вопросительно выгнув бровь. Рэки замолчал, подбирая слова: — Скажи мне... я действительно отстойник в скейте, каким ты меня называешь? Хвост Сноу, какой-то рыжий чел, как говорят другие? Я действительно хуже всех? Думаешь, я хуже вас всех? Хуже Адама? Или... Ланги?       Кян заметил удивление, промелькнувшее на лице у Чинэна, но потом тот нахмурился. На минуту мальчик задумался, и когда Рэки уже отчаялся ждать ответ, внезапно заговорил:       — Нет, я так не думаю, — признался он. — Ну, отчасти ты прав, но это одинаково относится к каждому. Всегда найдётся тот, кто нас превзойдёт. Иногда выигрываем мы. Иногда выигрывают у нас. — Мия пожал плечами. — Смысл в том, что мы прилагаем усилия и становимся лучше.       — И только Адама никому не победить, — хмуро заметил Кян, а перед глазами тут же возник образ матадора, несущегося ему навстречу.       — Рэки, — Мия присел обратно рядом с Кяном. — Не сравнивай себя с этим садистом. У него давно уже шарики за ролики закатились. Да, возможно, он очень хорош в скейте, но он не непобедим. К слову, та гонка Адама, во время которой ты грохнулся в обморок... Он её проиграл. — Рэки с удивлением уставился на Чинэна, и тот кивнул в подтверждение своих слов. — Да-да, тому Снэйку или как там его... Но я не совсем об этом. Вы с Адамом... разные. Адам калечит тех, с кем катается, — уж не знаю, какой моралью он руководствуется при этом, — и часто так и побеждает. Ему это... нравится. А если не нравится, то просто не волнует, что, собственно, не лучше. А ты... Рэки, встреча с тобой помогла мне понять, что первое место и звание лучшего счастливым тебя не сделают, если ты не любишь то, в чём хочешь преуспеть. А благодаря тебе я снова получаю удовольствие от скейтбординга. Тебе и Ланге, с которым ты, к слову, провернул тот же самый трюк. — Мия не улыбался, но Рэки видел, как смягчилось его лицо. — Ты помог нам обоим. Твои любовь и полная самоотдача ко всему, что тебе дорого, заразительны. Поэтому... — было видно, что Чинэну с трудом даются следующие слова: — ... ты уж определённо будешь скейтер получше, чем все эти показушники.       Рэки сделал то, чего не делал уже, казалось, вечность: широко и радостно улыбнулся. До ямочек на щеках и морщинок у глаз. Мия сразу пожалел о своём откровении.       — Не зазнавайся, отстойник, — буркнул он, насупившись и едва заметно краснея.       — Да-да, я понял, — довольно протянул Рэки и принялся щипать друга за щёки. Мия совсем по-кошачьи зашипел и тут же подорвался с места. Как раз нужно было возвращаться на площадку.       — Бывай, лузер, — привычно бросил он, повернувшись к Кяну спиной и помахав рукой на прощание. — Но с Лангой обязательно поговори! — бросил мальчик напоследок.       Рэки, преисполненный какой-то новой силой и энергией, воодушевился. Кян, чувствовал, что наконец по-настоящему готов. Он обязательно поговорит с Лангой. И тот не отвертится.

***

      «Какая муха укусила этого рыжего за зад?» — с досадой думал Хасегава, сидя в классе за партой, совершенно оторванный от урока и мира в целом. Ещё на выходных Рэки, после приступа, случившегося с ним на «S», вёл себя довольно отстранённо, выглядел грустным и задумчивым, отмалчивался. И Ланга его не трогал: если Кяну нужно пространство на какое-то время, канадец его предоставит. Но уже сегодня рыжий вернулся — и при том вёл себя, как раньше. Был таким же громким, разговорчивым, готовым на любую авантюру. И Хасегава терялся в догадках, кто же подменил его парня.       Вчера Кяна не было на занятиях, и Ланга очень за него переживал. Ему было спокойнее, когда Рэки был рядом, когда канадец мог присматривать за ним. Но рыжий бегал по врачам — по крайней мере, Хасегава хотел верить, что Кян всё же соизволил пройти осмотр, чтобы позаботиться о своём здоровье, — и рядом его не было, и Ланга очень скучал. Он хотел, чтобы его любимый человек был рядом, и день без него тянулся бесконечно долго и нудно. Душные уроки, очередная смена в DopeSketch, которая казалась скучнее обычного без бесконечных перепалок Рэки и менеджера Оки и вульгарных шуток рыжего. Хасегава вернулся вечером домой расстроенный, а ещё позже получил от Мии сообщение:       «Поговори с Рэки»       Всё. Кратко и лаконично, никаких деталей, никакой предыстории. Ланга испугался, что что-то произошло, что Кяну сейчас плохо и требуется поддержка. Хасегава тут же позвонил своему парню, взволнованный.       Но с Рэки, казалось, всё было в порядке. Голос скейтера звучал оживлённо, расстроенным юноша не казался. Ланга позволил себе успокоиться, и тревогу вскоре смягчила радость от возможности слушать любимый голос. Они обсудили, как прошёл их день, — как оказалось, Мия и Рэки встретились ранее, но в подробности Кян не вдавался, — поговорили ещё о какой-то ерунде, и когда звонок завершился, Хасегава остался в недоумении. Если Рэки не был расстроен и если не хотел поделиться чем-то особенным, какой-то новостью с Лангой, то что имел ввиду Мия? К чему он прислал то сообщение? Голубоволосый был в смятении, но расспрашивать никого не стал и позволил этой загадке остаться неразрешённой до поры до времени.       На следующий же день Ланга обнаружил, что в Рэки снова было что-то от прежнего Кяна. Они встретились утром у дома рыжего, чтобы вместе пойти в школу, и всю дорогу скейтер оживлённо рассказывал какую-то забавную историю о близняшках, в манере, привычной для его прежнего поведения: громко, эмоционально, активно размахивая руками.       Хасегава слушал вполуха, пытаясь разобраться, нравились ли ему такие резкие изменения в Кяне или настораживали. Тем временем юноша уже заканчивал рассказ.       — Представляешь, мои сёстры поссорились из-за какого-то актёра в фильме, вот умора! — произнёс Кян в заключение, и Ланга кивнул и улыбнулся, словно не он только что прослушал всю историю.       — Ланга, — внезапно обратился Рэки к юноше. Голос его стал на тон серьёзней, хотя любому другому человеку показалось бы, что он такой же беспечный. — Скажи мне. А вот мы… мы с тобой когда-нибудь ссорились?       Хасегава споткнулся на ровном месте, но равновесие удержал. По спине пробежался холодок, сердце забилось чаще. «Воу, — подумал голубоволосый. — Не в бровь, а в глаз».       Ланга покосился на Рэки. Тот ждал ответ. От вида Кяна Хасегаве стало не по себе. Взгляд внимательный, немного холодный.       — А девочки... девочки потом помирились? — осторожно спросил Хасегава, игнорируя вопрос рыжего.       — Конечно, — не задумываясь, бросил Кян. — Они же любят друг друга.       Ланга кивнул:       — Вот и хорошо, — и резко вскочил на скейт, стремительно набирая скорость. Кажется, Рэки, помедлив, погнался за ним и что-то кричал вдогонку, но сноубордист не слышал из-за шума ветра в ушах.       Неужели рыжий пытался таким образом выведать у него информацию? Неужели он вспомнил вечер аварии? Но это... это было так неожиданно. Естественно Рэки захотел узнать больше о том, что произошло. Но Хасегава знал точно, каким долгим и тяжёлым для них обоих будет этот разговор, и не был готов обсуждать это прямо сейчас.       «Мия, что такого ты сказал Рэки?» — с досадой взмолился в сердцах Ланга.       Хасегава приехал к воротам школы немногим раньше Кяна, и когда рыжий нагнал его, то смерил каким-то нечитаемым взглядом. Но потом его лицо снова озарила яркая улыбка, и сноубордисту стало стыдно. Юноши направились в класс.       На какое-то время Рэки больше не поднимал эту тему, и Хасегава понадеялся, что Кян оставил это дело.       Рэки молчал до обеда. Они сидели на их любимом месте, на крыше, и ели, когда он вдруг попросил, и притом попросил откровенно и напрямую:       — Ланга, расскажи мне, пожалуйста, что случилось в вечер аварии. Ты ведь был со мной и должен знать. И… и обо всём, что было до. Хорошем и плохом. Расскажи мне обо всём.       Хасегава поперхнулся сэндвичем, который медленно жевал до этого, и, прокашлявшись, уставился на Кяна. Тот не смотрел на него и сидел без единого движения. Взгляд его был печальный и серьёзный. Ланга почувствовал, будто проваливается в бездну… Прямо вот так, в лоб. М-да, раз утренний подход издалека не сработал, парень решил идти ва-банк. Только вот канадец был совсем не в настроении для этого разговора. Ни время, ни обстановка совершенно к нему не располагали. Или Ланга просто искал оправдание собственной трусости.       В любом случае, Хасегава проигнорировал просьбу Кяна, собрал еду и поднялся с места.       — Тут становится холодно, — заметил он. Действительно: ветер заметно усилился, а небо закрыли тучи. — Пошли в класс, — и подал рыжему руку. Рэки не принял её. Но и вопросов больше не задавал. Он в принципе больше ничего не говорил Ланге на протяжении некоторого времени после этого.       А потом, во время одного из уроков, начался дождь. Не особо сильный, но и не слабенький. Рэки сидел за партой, подперев щёку рукой, и с задумчивым видом пялился в окно.       — Не понимаю, как можно целоваться под дождём. Мешает же, да и холодно, влажно, заболеть можно, — вдруг изрёк он, да так, что Хасегава чуть не подавился воздухом. — Ну или... ссориться под дождём. Кто так делает? Тоже ведь простыть можно.       Ясно. Очередная попытка. На этот раз более тонкая. Но Хасегава глупым не был. Может, у него плохо получалось идти на контакт с людьми и не особо хорошо выходило без слов, невербально, по одному лишь языку тела и жестам, понимать, что чувствует собеседник. Но с Рэки он научился разбираться в этом лучше. Всё в жизни Ланги переворачивалось вверх-дном, когда дело касалось Кяна. Способность по малейшим деталям в поведении рыжего определять его состояние стала необходимостью в жизни Хасегавы, ведь напрямую рыжий никогда не скажет, что страдает, не поделится тем, что находится у него на уме, и Ланге приходилось самому, не полагаясь на его слова, определять, когда Кяну некомфортно или тревожно, когда он действительно спокоен, когда нуждается в поддержке, а когда — в личном пространстве.       «Вот ведь мелкий манипулятор», — мысленно усмехнулся Хасегава, хоть на душе его и было всё ещё тревожно. Нужно было перевести тему.       Рэки смущался и терялся, когда Ланга с ним заигрывал, и потому канадец решил, что флирт в данной ситуацией будет лучшей стратегией для защиты.       — Если хочешь, мы можем попробовать. Ну, поцеловаться под дождём, — пожал плечами Хасегава, стараясь казаться невозмутимым, и посмотрел прямо на Кяна. — Думаю, я смогу заставить тебя забыть о том, какая погода в это время на улице, — тут Ланга сделал то, чего не делал никогда в жизни, — подмигнул.       Парень испугался, что это выглядело убого, но реакция его парня была выше всех похвал. Лицо Рэки вытянулось, глаза округлились, а румянец, которым постепенно наливались щёки скейтера, был настолько густым, что сочетался по цвету с его рыжими волосами. Кян спешно отвернулся, пряча смущение и что-то невнятно бурча себе под нос, а Ланга облегчённо и незаметно выдохнул. Кажется, этот раунд был за ним.       Прошла пара минут. До конца перемены оставалось совсем чуть-чуть, ученики постепенно возвращались в класс. Рэки успокоился, и лицо его снова приняло задумчивое выражение.       — А я ведь так и не посмотрел, как ты катаешься. Ну, там, на гонке. Я очень хотел... — вдруг сказал он. Голос скейтера был тихим и расстроенным, почти извиняющимся. — Прости, — Кян повернулся к Хасегаве, — из-за меня ты ушёл с турнира, так и не приняв в нём участие. Тебя, наверное, дисквалифицировали.       Ланга удивлённо приоткрыл рот. Рэки всегда переживал, что доставляет другим неудобства, и сердце Хасегавы болезненно сжалось. Хотелось успокоить Кяна, чтобы тот не загонялся.       — Это неважно, — пожал плечами сноубордист. — Я же говорил, что всё равно не хотел участвовать. К тому же, прошлое такое обещание тебе я не сдержал, поэтому...       Ланга осёкся. Упс. Кажется, он сболтнул лишнего. Как много Кян вспомнил? Знал ли он про обещание Ланги не кататься с Адамом, которое тот так бессовестно почти нарушил?       Рэки весь оживился. Хасегава мысленно выругался. По тому, как заинтересованно выглядел его парень, Хасегава понял, что об этом рыжий не помнил. И Ланга только что дал ему зацепку, пищу для размышлений и очередной повод продолжить расспросы. Молодец, так держать!       Хасегаву спас только звонок на урок. Всё занятие Ланга старался всем своим видом не показывать, что нервничает, и украдкой бросал взгляды на Кяна. Тот сначала периодически внимательно смотрел на него, но потом перестал, и по блеску в янтарных глазах Ланга сразу понял: тот что-то замышляет. Хитрый огонёк во взгляде рыжего не сулил сноубордисту ничего хорошего.       Однако, до конца уроков Рэки больше не поднимал эту тему, и Хасегаву это напрягало. После занятий Кян вызвался пойти с Лангой в DopeSketch, составить компанию, пока тот отрабатывает смену, и голубоволосый не видел причин отказываться: хотел провести как можно больше времени со своим парнем, да и когда Рэки был под боком, Хасегаве было спокойнее. К тому же, Ока будет рад с ним повидаться.       Рабочий день проходил как обычно. Ланга оформлял покупки, принимал заказы на доски, консультировал покупателей — с подачки Кяна, который, как оказалось, многое помнил о скейтах, — бегал на склад за товаром или заменял его на полках. Народу было не особо много, и Ланга периодически присаживался рядом с Рэки, который всё это время болтал, развлекая Хасегаву, и просто слушал его голос.       Заметив, что Ланга бездельничает, Ока напомнил ему про то, что недавно завезённые колёса ещё не были распакованны и выставлены на витрине. Намёк Хасегава понял и отправился за ними на склад.       Обычно весь новый товар складывался в отдельную кучу, но нужной коробки сноубордист там не нашёл. Были заготовки для досок, подшипники, защита и много всего другого, — всё, кроме искомых колёс. Тогда Ланга подошёл к бесчисленным рядам шкафов, где стоял товар на замену и пополнение уже имеющихся позиций. Тут коробок было ещё больше, у голубоволосого аж глаза разбегались, и он принялся внимательно рассматривать этикетки, задумчиво прижав палец к губам, как вдруг чьи-то руки обхватили его со спины, плавно скользя от рёбер к низу живота. Ланга вздрогнул. Над ухом раздалось дыхание, и некто прижался к нему со спины всем телом. Хасегава повернул голову и заметил копну огненно-рыжих волос.       Так как сноубордист был выше, Рэки пришлось немного привстать на цыпочки, и Ланге бы показалось это милым, если бы рыжий демонёнок в следующую секунду не оставил влажный поцелуй на его шее, обдавая кожу горячим дыханием. Тело Хасегавы тут же послушно отозвалось на ласку. Сердце пустилось в пляс, низ живота приятно потянуло. Руки Кяна медленно блуждали по его телу, и Ланга из последних соображений приличия сдерживал стоны.       Рэки был единственным человеком во всём мире, кто мог заставить Хасегаву чувствовать себя так, кто мог зажечь в нём огонь, и равнодушно-холодный Ланга таял во власти Кяна.       Юноша развернулся и был тут же прижат спиной к шкафу. Ни секунды раздумий — Рэки тут же накрыл его губы своими в настойчивом поцелуе. Ланга долго не тормозил и тут же ответил на него в таком же страстном темпе. С языком, влажными чмокающими звуками, которые в тишине подсобки звучали неприлично громко. Ланга чувствовал, как с каждой секундой такого страстного поцелуя ему было всё тяжелее и тяжелее сдерживаться. Жарко, очень жарко, будто вся комната была в огне. Кян просунул колено между ног Хасегавы, и у того закружилась голова. Казалось, ещё немного — и канадец схлопочет тепловой удар от солнца по имени Рэки Кян.       Одной рукой рыжий гладил парня по щеке, а другую запустил в длинные снежные волосы. Ланга в долгу не остался: забрался руками под толстовку скейтера и притянул того за талию к себе, ещё ближе, пока их бёдра не были плотно прижаты друг к другу, и буквально собственным телом — вернее, одной определённой его частью — чувствовал возбуждение их обоих.       Ланга думал, что сходит с ума. Ему было жарко, сладостно и очень приятно. Парень знал, что Рэки сейчас красный, как помидор, от смущения. Но Кян, его невинный и легко вгоняемый в краску ангелок, продолжал вытворять такие развратные вещи, и это сводило Лангу с ума ещё больше.       Им стоило бы остановиться: дверь была не заперта — Ока мог войти в любой момент, если бы услышал эти пошлые влажные звуки поцелуя; покупатели могли зайти в магазин, в конце концов. Но Хасегава не мог остановиться, не хотел, когда у него в руках был Кян — его Кян, — целовавший Лангу с такой обжигающей страстью — только его и никого больше, — и канадец был полон любви в этот момент. Он бы ни за что не прекратил это. Ему всегда мало Рэки.       После того, как Кян отстранился и поддался вперёд, чтобы укусить, а затем облизнуть мочку уха Хасегавы, у того снесло крышу. Юноша крепче стиснул бёдра рыжего скейтера, наверняка оставляя следы на нежной коже, чтобы не дать тому ускользнуть, и принялся покрывать важными поцелуями нежную шею Кяна, миллиметр за миллиметром, обдавая её тяжёлым горячим дыханием. Ланга ощущал дрожь тела в своих руках, почувствовал, как волосы на его затылке сжали ещё крепче, а потом...       — Ч-чёрт... Ланга... А-а-ах, — сорвался с губ Рэки стон, который тот так отчаянно старался сдержать, и Хасегава почувствовал себя победителем. Одержать такую победу было куда лучшего любого первого места в соревнованиях на «S».       — Если мы не остановимся, я рискую снова потерять память: от удовольствия, — с явным придыханием и паузами, заигрывающе произнёс Кян. — Как насчёт того, чтобы ты помог мне разобраться с теми воспоминаниями, что уже имеются, прежде чем я и их забуду.       У Ланги потемнело в глазах. Юноша остановился, переводя дыхание и продолжая прижимать Кяна к себе. «Что?» — недоумевал канадец. Ему потребовалось время, чтобы прийти в себя и вернуть способность мыслить разумно.       Затем Хасегава отстранился и ошарашенно и потерянно заглянул в лицо Рэки. Дыхание скейтера сбитое, щёки красные, взгляд томный, но... вполне осознанный. Нет. Ланга слабо отпихнул от себя Кяна. Он что, чёрт возьми, планировал это с самого начала?       Сердце ухнуло куда-то вниз. Ланга, не произнеся ни слова, пулей вылетел со склада и спрятался в служебном туалете, где прижался спиной к двери и запустил пальцы в волосы, тяжело дыша. Рэки отплатил ему той же самой монетой. Использовал оружие Хасегавы — флирт — против него самого же, только повысил ставки. Обескуражил. Застал врасплох, чтобы попытаться выведать правду, надеясь, что Ланга растает настолько, что будет готов поговорить.       Хасегава злился. Не на Рэки — на самого себя. Вполне естественно, что Кян хочет знать, что же с ним — с ними — произошло, и это было делом времени, когда он оправится достаточно, чтобы начать искать ответы на волнующие его вопросы. И конечно он придёт к нему, к Ланге, он ведь его парень, чёрт возьми, он есть поддержка и опора рыжего и знает его лучше всех. Рэки ведь пытался с ним заговорить, сначала издалека, сегодня утром, когда Хасегава сбежал от него; потом спросил честно и прямо в обед, и Ланга снова отбрил его, из-за собственного страха. Страха, что Рэки, вспомнив всё, снова замкнётся в себе, решит, что Ланга слишком его расстраивает, чтобы и дальше продолжать быть с ним вместе, и уйдёт от него. И Ланга боялся, что действительно заставлял того, прежнего Рэки, чувствовать себя плохо, чувствовать, что его недостаточно. Даже если поступать так и было проявлением эгоизма, канадец всё равно не хотел, чтобы его любимому было больно. Хасегава не переживёт, если, после смерти отца, потеряет ещё и Рэки — человека, которого любит больше, чем себя, до фейерверков перед глазами и боли в груди. Но Кян имел право знать.       Ланга должен был откровенно поговорить с Рэки, ответить на каждый интересующий его вопрос и верить, что, что бы их ни ждало, они смогут это пережить, вместе, рука об руку. Если Кяну будет больно, Хасегава будет здесь для него. «Общение — залог любых отношений», — вспомнил канадец слова матери и принялся мысленно повторять их, как мантру. «Общение — залог любых отношений. Общение — залог любых отношений. Общение — ...»       Раздался тихий стук в дверь.       — Ты в порядке? — услышал Ланга приглушённый и взволнованный голос Рэки.       — Да, — коротко ответил голубоволосый, как ему показалось, немного слишком резко.       — Хорошо. Как скажешь, — раздалось ему в ответ после небольшого вздоха. Пауза. — Ты это... прости меня.       И Ланга услышал удаляющиеся шаги парня. Тихо выругавшись про себя, Хасегава перевёл дыхание, успокоил сердцебиение, умылся холодной водой, привёл себя в порядок и только потом покинул уборную.       Кяна он нашёл сидящим у стойки с кассой. Парень со скучающим видом подкармливал лакомством Скетчи, питомца Оки, и не обращал на Лангу абсолютно никого внимания, даже не смотрел в его сторону. Намеренно игнорировал. Зашедший в помещение менеджер сразу ощутил напряжённую атмосферу, но вопросов задавать не стал. И, таким образом, парни молчали до самого конца смены.       Ока сказал, что погода на улице стремительно ухудшалась, и разрешил уйти домой пораньше, строго наказав Хасегаве проводить Кяна. Рыжий возражать не стал. Он лишь сказал, что ему нужно кое-что быстро сделать, и скрылся в туалете, но уже через несколько секунд вышел оттуда, вытирая рот. Взяв вещи, он молча прошёл мимо Ланги к выходу.       Менеджер не врал: на улице пахло грозой, с неба уже капал мелкий, едва заметный дождь, и громыхал гром. На дворе был не особо поздний вечер, но из-за тёмных туч создавалось впечатление, словно вокруг уже сгустились сумерки.       Ланга молча шёл рядом с Рэки, то и дело бросая на него косые взгляды. Лицо Кяна выражало нечто среднее между раздражением и глубокой задумчивостью. Хасегава понимал: им нужно было поговорить — и поговорить сейчас, пока ещё не слишком поздно. Но юноша не знал, с чего начать.       — Рэки, мне жаль, я... — начал было канадец.       — Почему ты не хочешь поговорить о том, что случилось со мной и с нами? Тогда, перед тем, как я потерял память, при обстоятельствах, о которых ты тоже отказываешься говорить, — перебил его Кян, резко останавливаясь. — Да, знаю, официальная версия — несчастный случай. Не удержался на доске в дождь на опасном участке дороги, попал под машину, ну, не повезло, с кем не бывает, — хорошо, допустим. Но я чувствую, что за этим стоит нечто большее. — Рэки постепенно давал волю эмоциям, а Ланга молча слушал, не смея вставить слово. — Даже если всё действительно так, я знаю, что незадолго до всей этой чертовщины я... отдалился от вас всех. Особенно от тебя. Игнорировал. Забросил скейт. Это ведь всё как-то связано, да? Мы с тобой… мы с тобой поссорились, так ведь? — Рыжий говорил всё более и более экспрессивно. — Ланга, — внезапно его голос оборвался, и в нём послышались слёзы, — что бы со мной не случилось в той жизни, я хочу знать, хочу знать всё, и я надеялся, что ты мне в этом поможешь. Ты ведь мне обещал.       Ланга сглотнул. Он сам был готов заплакать.       — Всё... не так просто, Рэки, я... Мне действительно тяжело и страшно говорить об этом.       Кян горько усмехнулся и всплеснул руками.       — Да?! А знаешь, что ещё тяжело и страшно? Жить без чёртовой памяти! — прищурившись, саркастично ответил рыжий.       Хасегава закусил губу и сжал кулаки. Вся эта ситуация ему очень не нравилась. Дождь, который к этому моменту уже превратился в ливень; злой и расстроенный Рэки...       — Я делал это для тебя, — наконец подал голос Ланга. — И для себя тоже... Рэки, это может тебя очень сильно ранить, и я не хочу, чтобы тебе было больно; не тогда, когда у меня нет твоего слова, что ты позволишь мне быть с тобой рядом в этот трудный момент и помочь пережить всё, что вспомнишь. Не оттолкнёшь меня. Не возненавидишь. Ни меня, ни себя. Это ведь будет тяжело для тебя, все эти чувства, эмоции, воспоминания, они нахлынут разом, и если бы ты мог подождать ещё чуточку, если бы мы оба успокоились, то мы бы всё обсудили...       Но Рэки был уже не в себе. Ему было обидно, больно — и Ланга не знал, как помочь. Кян снова всплеснул руками и двинулся вперёд, дальше, с каждым шагом ускоряясь. Хасегава ринулся за ним.       — Ланга, пойми, для меня это очень важно. Что бы меня ни ждало в прошлом, что бы мне не предстояло узнать, я готов. Мне нужно это, — продолжал тем временем Кян. — Поэтому я просто не понимаю, почему ты держишь всё в секрете от меня. Неужели я не заслуживаю знать?       — Конечно заслуживаешь, больше всех! Давай мы успокоимся и всё обсудим, — тут же отозвался Хасегава. Он чувствовал, как тревога нарастает с каждой секундой. И дело было даже не в том, что Рэки его сейчас ругал и что Ланга обидел его, опять. Юноша не мог отделаться от плохого предчувствия.       — Когда? — требовательно спросил Кян, резко останавливаясь и в один шаг вставая вплотную к Хасегаве. Грудь его тяжело вздымалась, а в глазах плясал злой огонёк. Ланга понимал, что Рэки был на эмоциях, и не мог винить его за это. Но собственное сердце в груди билось бешено и отчаянно. Интуиция требовала сгрести рыжего в охапку и отвести отсюда, отвести далеко, в безопасное место, успокоить. Здесь не было безопасно. Сноубордист попытался взять парня за руку, но тот тут же её выдернул:       — Я уже устал от твоих отговорок. Устал от этой неизвестности. Устал жить, не понимая, кто я. Части меня словно нет, ты понимаешь?       Ланга понимал. Он так же чувствовал себя после смерти отца. Но у Хасегавы хотя бы была память. У Рэки же не было памяти о самом себе.       Они стояли прямо у дороги одностороннего движения. Она уходила в крутой поворот и была опасна тем, что за этим самым поворотом ничего не было видно: обзор закрывало большое здание некого бизнес-центра.       — Рэки, прошу тебя, пошли домой, — взмолился Ланга, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — ему было до чёртиков страшно и не по себе — и попытался снова взять Кяна за руку, которую тот только что вырвал, но поймал лишь воздух: рыжий уже развернулся и ступил на проезжую часть, совершенно не глядя по сторонам.       Из-за угла неожиданно выскочил автомобиль. Какой-то придурок гонял на большой скорости в такой дождь и темноту. Ланга заметил его слишком поздно. Он тут же ринулся к Рэки, вытягивая руку вперёд. Он должен, должен коснуться его, должен оттащить от дороги. Его же сейчас просто-напросто собьют!       «Рэки, почему ты такой безрассудный», — проклинал рыжее неугомонное создание Хасегава.       Время замедлилось. Машина водителя-сорвиголовы тоже как будто затормозила, но она и без того была уже слишком близко. Капли дождя повисли в воздухе. Снова. Совсем как в вечер аварии.       Ланге стало по-настоящему страшно, до ледяного холода по спине и оцепенения во всём теле. Он боялся и в этот раз не успеть. Да, казалось, замедлился весь мир, но он сам двигался медленнее всех. Всего лишь полметра до Рэки, но это расстояние казалось непреодолимым. Так близко и так далеко.       «Не успею, не успею, не успею», — крутилось в голове навязчивое. Сердце как будто перестало биться.       Ланга видел, как вытянулось лицо Кяна, когда тот заметил автомобиль. В ужасе, удивлении. Свет от фар осветил капли дождя и водяные дорожки на его лице, и... слёзы в глазах. Рэки выглядел напуганным и обречённым, о боги, он уже готов был попрощаться с жизнью.       Нет, я спасу. Я не беспомощный. Я рядом. Я успею. Я уже потерял отца. Его я не потеряю.       Время снова ускорилось. Ланга сделал последний рывок, вытягивая руку ещё дальше, ещё ближе к юноше.       «Давай же, давай же, давай же», — молился он.       Машина уже совсем близко, до столкновения — считанные мгновения, и...       ... рука Ланги касается капюшона толстовки Рэки, крепко сжимает его и резко с силой тянет назад.       Кян падает назад, на мокрый асфальт, а Хасегава едва не попадает сам по колёса машины, но быстро возвращает равновесие и вовремя отступает назад.       Из машины им громко сигналят и кидают вдогонку парочку нелестных слов, противно гогоча, а потом автомобиль скрывается во мгле, так же быстро, как и появился.       Ланга наклоняется, упирается ладонями в колени и тяжело дышит. Ноги дрожат. Сердце бешено колотится в груди. Ещё чуть-чуть — и он не успел бы... Хасегава тут же отгоняет эту мысль и оборачивается к Кяну. Тот сидит на земле и в шоке потирает горло, тупо уставившись перед собой и тоже тяжело дыша. Ланга понимает, что тянуть за капюшон было плохой идеей, но это было единственное, до чего он смог дотянуться.       Это мизерная цена тому, что Рэки остался жив. Ему больше ничего не угрожало. Ланга смог. Ланга спас его.       Хасегава решил, что всё позади, и позволил себе облегчённо выдохнуть, прикрыв глаза. Всё это было похоже на какую-то отвратительную шутку. Они уже во второй раз попали в одну и ту же ситуацию. Ланге вдруг захотелось смеяться. Истерично. «Какая же ты паскуда, вселенная», — с иронией подумал он.       Внезапно Рэки со стоном уткнулся головой в колени и зажмурился, прижимая ладони к вискам. Ланга опешил — а затем мороз прошёлся по его коже. «Да вы издеваетесь», — выругался мысленно он. Только не это.       Хасегава в два счёта оказался на коленях рядом с Кяном, приобняв того одной рукой за плечо и ладонью другой руки накрыв колено.       — Рэки, что такое?! Ты ранен? Тебя задело? Приступ?       Рэки ничего не мог ответить. Он слегка качался взад-вперёд, крепко зажмурившись. Закусив губу, он мычал от боли. Ланга чувствовал, как парня периодически пробивала дрожь, подобная конвульсиям. Дело дрянь.       — Рэки, насколько всё плохо? Где твои таблетки?! — Ланга начинал паниковать. Он отнял руку, чтобы достать телефон и вызвать скорую, но Кян резко схватил его за запястье и крепко сжал, да так, что кожа на его костяшках побелела. Хасегава заметил, насколько бледным был рыжий, как и заметил слёзы, ручьём текущие из его глаз. На несколько секунд рыжий так и застыл в таком положении, продолжая держать канадца за руку.       И тут Рэки сделал то, чего Ланга никак не ожидал, — рассмеялся. Хасегава выпал в осадок. Лицо его вытянулось в изумлении. Кян рыдал и смеялся одновременно.       Наконец скейтер открыл глаза и посмотрел прямо Ланге в лицо: взгляд его был осознанный, как никогда раньше, несмотря на боль, и всё же рыжий выглядел так, словно в то же время находился в другом месте.       — Я вспомнил, — дрожащим голосом, слегка невнятно сказал Рэки. — Я всё вспомнил.