нехудожник.

Милый мой дорогой Аквилон Расскажи, что ты видел узнал что Где твои брат и отец Борей, Посейдон Да всё ли у вас хорошо?

Не захворал ли кто? Да не создал ли в море шторм У меня впереди моя любовь И даже боги не потушат этот огонь

***

Шигараки дёргает мизинец и закрывает глаза. Ещё один день, полный утомительной, пустой работы, позади. Нить привычно натягивается, подобно струне. А потом и вовсе тянет его руку. Томура улыбается: неизменный ритуал перед сном. Затем ладонь опускается. Шигараки закрывает глаза, потирая палец. Кто ты? Где ты сейчас? Томура тянется к шее. Эти два вопроса, не говоря о наводящих, изводили его хуже любого намечающегося плана. Хуже любой тренировки учителя. — Нет, Томура. Не сейчас. Он помнит, как Ханна радостно показывала ему свою нить. Как подбадривала, когда из года в год на мизинце не появлялось узелка. Как рассказывала легенды, истории. О человеке, что заколол себя ножом, когда его нить оборвалась. О женщине, что отреклась от нити и умерла в несчастьи. О мужчине, что однажды бросил всё и шёл вслед нити, к которой был привязан. Шёл к своему счастью, и нашёл. Девушку, что не могла ходить. — Так, два сердца и сплелись в одно, — она потянула свою нить, и её потянули в ответ. Она широко улыбнулась. Тогда он тоже улыбнулся. Взглянул на свой мизинец, глубоко вздохнул и ждал. Ждал, чтобы кинуться, сломя голову, также. Найти, заключить в объятиях. Начать сначала. Быть счастливым. Но нить не появлялась. Он задыхался в огромном, алом клубке чужих нитей, не видя себя его частью. Это сводило с ума. Вместо желанной связи, появилась причуда. И все началось. Началось сначала, стерев всё остальное. Когда он забыл о ней, об этой чёртовой нити, она вдруг появилась. Одним летним утром, когда зной снова охватил кожу и мешал спать. Он помнит, как его снедала тоска. Тоска, в которой незаметно теплилась радость. Радость, что умерла. Должна была умереть в нём тогда. А эта нить — проклятая, алая нить, — достала её из пепла и повязала на палец. — Нет, Томура. Нельзя, пока нельзя. Шигараки всегда гадал, почему он. Почему он станет тем, кто изменит этот мир. Кто подчинит его себе. Кто будет рука об руку с учителем, сжигать его дотла. Сейчас он понимает, почему. Не у каждого из них она имелась — воля судьбы, великая сила, благословение. У Твайса она оборвалась после расстройства, у Даби была сожжена ещё в детстве, а у Тоги её и вовсе никогда не было. — Неужели, ты не понимаешь? — учитель дышит через трубку, говорит с трудом. Оттого и раздражённо, — Сейчас не время. Ты должен создать для своей нити идеальный мир, а не заставлять протухать в этом. Шигараки не показалось. Или, возможно, показалось, но это не имеет смысла. — Не повторяй моей ошибки, — дрогнувшим голосом добавил он. Да, подождать можно. Он ждал так долго, и нить подождёт. Пусть дёргает, натягивает. Злится где-то там, плачет и страдает. Это всё для её же завтра. Потому что — больше не для кого. Даже для учителя. *** Шигараки прячет лицо. Прячет, но это не помогает. Совсем не помогает, когда в голове лишь одна мысль. Всего одна, прогоняющая все остальные. Заставляющая кровь кипеть под кожей. Нить стала короче. Заметно короче. Потяни, и кто-то на её конце будет рядом. Не сейчас. Нет. Кто ты? Где ты сейчас? Шигараки привычно тянется к шее, но та в ответ зудит непривычно сильно. И мало шеи, Томура хочет пройтись ногтями по всему телу. Где-то. Где-то здесь, всего в нескольких метрах. Дёрни рукой, — а ведь хватит и пальца, — и всё. Всё. Томура скидывает с лица руку отца и дышит, после чего со скрипом пальцев проводит по щеке. Им плевать. Им всем плевать. Плевать, плевать, плевать. — Знаешь, Тенко, — Ханна очень редко не улыбалась. С такой тоскливой серьёзностью в глазах говорила ещё реже, — Здесь так сложно, в этом мире. Мне иногда кажется, что самому себе нельзя доверять. Ному прижимает голову Айзавы. Ещё немного — совсем чуть-чуть — и от него ничего не останется. Томура чувствует. Сейчас. — Но потом, я смотрю на свою нить, — улыбка вновь рассеивает туман на её лице, — И просто радуюсь такому подарку. Представь, рядом с тобой — самая настоящая любовь! Ещё круче, чем в книжках! Он выскакивает из ниоткуда. Бьёт Ному, чёрт пойми как, и совсем не думает о нити. Не думает о нём. Ному поднимает руку, а он слабый, еле дышащий, встаёт на ноги. Тварина бьёт, но не попадает. Потому что его там нет. Он — у него в руках. Нужно было лишь потянуть. — Нет, — сипло говорит он, напрягаясь, — Отпусти меня, — несколько слезинок скатываются по щеке, потому что он понял. — Нет. Не сейчас. Ному не понимающе смотрит в их сторону. Айзава пытается встать, сжимая в руках бинты. Шигараки касается ладонью пола, что сразу же осыпается под пальцами. — Курогири! Палата нужного доктора: он теряет сознание. Шигараки аккуратно кладёт его на постель. Томура, оттопыривая мизинец, берёт его руку с нитью в свою. Целует, прижимая к губам. Он дёргается. Шигараки гладит ладонь и нежно проходит по его виску. — Всё будет хорошо, — скомканно говорит он вслух, не совсем понимая, кому. Шигараки задумывается, после чего поворачивается к Курогири. — Будешь ли ты всегда на моей стороне? Он взглянул на лежащего без сознания про-героя и его ладонь в руке Шигараки. Его мизинец вздрогнул. Курогири кивнул и вышел за доктором, оставив их наедине.