Сигвальд Великолепный

      Разрушение есть обратная сторона искусства.       Харри всегда это знал, пусть до какого-то момента боялся себе признаться в этом.       Руины, дым погребальных костров, гарь пузырящейся в огне плоти и запах пыли придают нужный оттенок картинам.       Это не вылизанные портреты полководцев и королей, приукрашенные до невозможности. И не эпические картины, запечатлевающие подвиги и свершения героев, которые не смог бы совершить ни один человек, а до дрожи явственная передача того, что обычно творится на полях сражений.       Можно нанести сколько угодно контуров углём, сколько угодно пытаться найти нужный цвет для пролитой крови, но все эти попытки тщетны, поскольку все они лишь имитация, подражание чему-то.       Харри же своим клинком и своей волей наносит штрихи на самой ткани мира. На силуэтах людей, которые были бы лишь блеклыми силуэтами на полотне художника. Он же даёт им возможность прикоснуться к чему-то вечному, стать частями его великого труда, наследия, с влиянием которого не смог бы сравниться шедевр даже самого талантливого артиста.       Конечно, те, кому Харри оказывает такую честь, не подозревают о снизошедшей на их головы великой роли. Они бранят, боятся и ненавидят его, но подобная живость и непонимание и являются причинами, почему эти люди так ценны.       Искусственное никогда не сравнится с подлинным.       Возможно, идущие за ним воины тоже этого не подозревают. Считают ли они его безумцем? Средством для достижения собственных амбиций, которое будто бы и не подозревает о их стремлениях за тонной мишуры и потоками лести? Или всё это вместе?       Харри этого точно не знает. Он лишь догадывается и строит предположения, однако едва ли домыслы задевают его гордость или уверенность в том, что воины исполнят его приказ. Пока они выполняют его замысел, ничего из этого не является важным.       Когда-то Харри слышал мнение, будто он уничтожил легендарные статуи Диохейриса из-за зависти к его таланту, но настоящая причина была в другом: они разочаровали его. Всю жизнь он намеревался увидеть их, читал и слышал дифирамбы гению скульптора, сотворившего их из кусков безжизненного мрамора, и каково было разочарование Харри, когда оказалось, что гений из гениев так и не осознал тех истин, к которым пришёл Харри, живущий через сотни лет после смерти своего кумира.       Харри разрушил эти статуи с болью в сердце и слезами на глазах. Он рыдал, пока прекрасные изваяния превращались в крошево, однако он не мог стерпеть своей печали и не хотел, чтобы позор Диохейриса был известен следующим поколениям. Пусть лучше они лелеют собственные грёзы и думают о том, какими были его знаменитые статуи.       Это был единственный дар, который Харри мог даровать уже умершему.       Даже появившуюся после Лиса хромоту и нервное подёргивание пальцев Харри сейчас считает лишь деталью к своей работе. Коррективами, которая жизнь вносит во все свои творения.       Он наслаждается этой мыслью. В удовольствии от неё нет ни капли горечи, ни тени следа от эмоций, которые бы в обычных обстоятельствах люди испытывали при увечьях. Безусловно, кого-то бы это сокрушило. Какой воин чувствовал бы себя полноценным, когда его сжимающая оружие длань дрожит, а сам едва ли может поспеть за армией?       Харри ловит себя на подобных размышлениях, принимая их как доказательство творческому началу, жившему в нём.       Он оглядывается на рабов, бредущих прямо за ним. В их поникших лицах читается страх и напряжение. Рабы тащат носилки с привязанными к ним кричащими людьми.       Кое-кто из пленных носит шелка, другие лишь лохмотья, едва достойные называться одеждами. Но теперь, невзирая на их различия, они будут равны. Каждый из них станет частью очередного творения Харри, единые в своём вкладе в его искусство.       Смех раздаётся от воителей, охраняющих колонну. Они глумятся и передразнивают разносящиеся в воздухе мольбы узников.       Харри испытывает секундное разочарование в своих людях. Неужели это всё, что им осталось? Насмехаться над теми, кого они считают ниже себя, не понимая, какую великую цену платят эти люди?       Интересно, испытывает ли Криос Россо нечто подобное? Без сомнений, его стремления лежат вне плоскости искусства, но Харри давно уже пришёл к мнению, что между ним и волантийцем не так много различий, как могло бы показаться.       Он отмахивается от этих мыслей. Какая разница? Всё возможно. Может, кое-кто из следующих за Россо и ним в конце концов поймут всё, что следовало понять давным-давно, и в их восторженных кличах будут слышаться мольбы простить невежество. — Начнём здесь, — произносит Харри впервые за долгое время, когда они наконец достигают достаточно просторной площади. В его глазах уже мелькает предвосхищение работы, — а потом двинемся дальше. Нас ждут упорные труды, найдите в них отдушину после бесконечного кровопролития.       Никто ему не отвечает, это и не нужно. Рабы начинают молча спускать носилки наземь и готовят инструменты для работы. Когда пленники видят их приготовления, вопли становятся ещё громче.