Двести лет одиночества

      Нагито поднимает голову, чтобы удивлëнно вздрогнуть. Перед ним расстилается знакомая дорога. Трасса тянется между двумя разрушенными городами — его родным, где он вырос, где первый раз понял, как тяжело быть одному среди людей, и как невыносимо одиноко осознавать своё бессилие, — и городом, в котором он с другими Осколками бесчинствовал, разрушал, подчинял. Мост окутывает призрачный туман, сквозь который проглядываются выбоины и асфальтная крошка, сбившаяся в грязный ком. Внизу всё затоплено грязными водами. Дамбу, которая сдерживала резервы воды, прорвало давным-давно. Теперь долина внизу моста, некогда красивая и живописная, морозит кожу своим видом.       Нагито нерешительно подходит к краю моста и вглядывается в мутную поверхность реки. Ему кажется, что оттуда на него смотрит его копия. Безумная, какая-то сломанная и отчаявшаяся. По воде, вопреки времени года, плывёт лёд, который сбивается к массивным столбам, образуя застой.       Нагито с содроганием рассматривает сквозь дыру и ржавые арматуры это подобие плотины. Что-то тревожное во всей картине не даёт ему покоя, скребëтся в венах, сжимает глотку.       Сзади, среди вакуумной пустоты, раздаётся оглушительный грохот. Он резко оборачивается, покрываясь морозными мурашками. Перед ним распахнутый синий гроб, из которого выходит Хаджимэ в чёрном смокинге. Отнюдь не похоронном.       Глаза пылают алым злым огнём. Но это всё ещё он — вернее, что-то среднее между демоном и человеком. Хаджимэ молча идёт к нему, и Нагито даже не хочет убежать: лишь потерянно смотрит на пейзаж вокруг и пытается отделить реальность от этого бардака.       — Не лезь не в своё дело, — Хаджимэ размыкает бледные губы и, смотря на собеседника пустым взглядом, добавляет: — Тебе же лучше будет.       — Почему?       Нагито не поднимает глаза, чтобы не посмотреть своему личному кошмару прямо в равнодушные глаза, что светятся ужасным кровавым цветом. Хаджимэ — или Изуру — тихо отвечает:       — Столько времени я всеми силами пытался забыть тебя… И теперь я не позволю тебе вспомнить меня.       Нагито испуганно отшатывается от края моста, когда он молниеносно подходит к нему.       — Посмотри, — Хаджимэ кивает на затопленную долину, — когда-то это всё не знало ни уродства, ни радиации, ни других кошмаров.       — Зачем ты мне всё это говоришь?       Хаджимэ едва поворачивает голову, смотрит всё таким же безразличным взглядом в чужое серое лицо, а потом, прикрывая чёрные тяжёлые веки, шепчет:       — Я хотел бы, чтобы ты никогда не вспомнил последние минуты человечества.       Нагито почему-то чувствует на щеках стекающую воду. Ему кажется, что он плачет, но глаза до боли сухие. Он резво стирает слëзы и, зацепившись взглядом за лицо Хаджимэ, замирает с ужасом в сердце и груди.       Из его золотистых глаз, теперь печальных и сожалеющих, хлыщут кровавые ручейки. Нагито в панике повторно утирает щëки и, застыв, разглядывает свою руку в красных разводах.       Хаджимэ мёртво улыбается.       — Забудь этот бред. Если перейдëшь точку невозврата, больше не сможешь жить как раньше.       — Да о чëм ты говоришь? — нервно шипит он, не прекращая тереть лицо и дрожать от металлического запаха, захватившего всё пространство. — Я не понимаю! Прекрати.       Теперь по щекам Хаджимэ стекают чернильные слëзы. Они застревают на подбородке, но не рассыпаются тëмными каплями вдоль фрака. Они, нарушая гравитацию, срываются и уплывают вверх, будто сам Хаджимэ через мгновение унесётся песком в серые небеса.       Нагито ощущает на своих губах холодный поцелуй. Он до боли знакомый и ужасно яркий. Дрожащие руки обнимают Хаджимэ за шею, он прижимается ещё ближе, желая вспомнить и не забывать. Чужая ладонь ложится на талию, поглаживает и иногда стискивает, словно Хаджимэ не уверен, кто находится в его объятиях.       Нагито беззащитно держится за него, громко вздыхает с мягкого укуса и вновь припадает к его губам, не понимая, где он и почему этот человек ближе всех, кого Нагито знал в течение жизни — своей? чужой?       Хаджимэ напоследок оставляет горячий поцелуй на красной скуле, несколько секунд вглядывается в грустные серые глаза и впервые едва улыбается краешком губ.       Он медленно разворачивается и удаляется. Сквозь плотный туман Нагито видит, как крышка гроба беззвучно закрывается, а потом деревянная коробка, сгнившая и местами обожранная могильными червями, растворяется в пространстве. Наверное, отправляется в адское пекло.       Нагито наконец-то оттирает кровь и опустошённо оглядывается на грязные воды, стремительно несущиеся в никуда. Они будто пишут приговор — отвратительные, ужасные и мерзкие, намекающие на то, каким стал сам Нагито после Трагедии.

***

      Хаджимэ дëргается и ударяется головой об стену. Будильник, звон которого он не ожидал, замолкает самостоятельно. Через несколько секунд, ушедших на осознание реальности, Хаджимэ бешенно елозит по простыне дрожащими руками.       Могильной земли нет. И гроба нет. И ничего другого тоже: ни Стикса, ни перевозчика, ни гниющих костей.       Он устало сжимается на постели и прикрывает глаза. Вчера забыл отключить будильник. С другой стороны, выходной был бы испорчен, если бы сон продолжился дальше. Как же хочется содрать кожу с запястья. Она больше не горит и не пульсирует, но причиняет боль иным способом — посылает сны, напоминает о кровавом приговоре, о том, что он с дьяволом в сговоре.       Хаджимэ вновь чувствует что-то мокрое. Он даже надеется, что это кровь, но с удивлением обнаруживает обычные человеческие слëзы.

***

      Нагито чувствует обнажённое тело, которое прижимается к нему. Он распахивает тяжёлые веки и судорожно вздыхает: его обнимает Хаджимэ Хината.       Правда, он, с живыми эмоциями во взгляде, с короткими волосами вместо чёрного шёлка, и с красивым золотистым цветом в светящихся от любви глазах, кажется знакомым, реальным в этой жестокой жизни.       Нагито едва улыбается и зарывается мелко дрожащей ладонью с зажившим браслетом в мягкие волосы. Ощущение настоящей защиты окутывает аритмично стучащее сердце пожаром. Однако тот не сжирает, а согревает.       Хаджимэ прижимается губами к его губам, почти невесомо и дразняще, горячо выдыхает и шепчет:       — Ты ужасно красивый.       Нагито в удивлении облизывает губы и смущëнно улыбается. Щëки очаровательно окрашиваются в красный. Так нельзя смотреть на человека. Просто воспрещено. Поэтому Нагито пытается дышать глубже и спокойнее, но под пронизывающим влюблённым взглядом изнутри цветут огнём цветы — уже не ростки.       Какой же символ у любви?

***

      — Да проснись же ты, — рявкает грубый голос, и Нагито чувствует тяжёлые руки на своих плечах.       Он испуганно открывает глаза, зрачок которых моментально сужается до тонкой нитки.       — Ты мать своими криками перепугал, — говорит отец и отпускает его.       Нагито молчит, продолжая настороженно смотреть на человека перед собой. Его шея пылает фантомной болью, распускается фиолетовыми цветами и мёртвым приговором ползёт по горлу.       — Я опаздываю? — хрипит он, отводя взгляд в сторону двери.       Там в коридоре невидимой тенью проглядывается силуэт худой матери. Она крепко сжимает в руках сковороду, словно чего-то опасается. Впрочем, у них обоих есть, чего бояться.       — Твои крики меня порядком достали, — спокойно отвечает мужчина, и вены Нагито поглощает арктическая пустыня от злости в чужих серых провалах вместо глаз.       — Извини, — холодно произносит Нагито и крепче вцепляется в одеяло, чувствуя, как его начинают стаскивать с него.       — Это что? — по-прежнему равнодушно интересуется отец.       Нагито медленно, с опаской опускает голову в сторону руки. Помимо давних шрамов, яркий алый разрез выделяется уродливым пятном на болезненной коже. Та тонкая, не скрывает ни старых рубцов, ни изумрудных вен, которые уже давно перестали быть синими.       Монотонно капает вода в ванне. В раковине, которая смыла столько боли. Которая была свидетелем истерик, слëз и срывов. Теперь запястье схватывается огнём, выжигает радиоактивным пеплом кровь, оставляя после себя отвратительную болезненную пустоту.       — Я не знаю, — неумело лжёт Нагито и вздрагивает с грубой хватки отца.       — А я говорил тебе, — обращается он к матери за спиной, которая сжимается ещё больше и отодвигается от света, — что ты родила непонятно что. Вот сама и разбирайся теперь.       Мужчина отбрасывает его ладонь, напоследок сжав до хруста костей, и незаметно исчезает из комнаты. Мать, бледная, с отпечатком ладони на щеке, появляется подобно чëрту из табакерки. Она, вопреки своему безумному виду, не плачет, лишь бешенно вертит огромными глазами и падает на Нагито, прижимаясь к нему.       — Мам, ну ты чего, — потерянно зовёт он и давится собственным неумелым сочувствием.       Женщина не отвечает. Она не всхлипывает, не дрожит. Лишь опустошённо прижимается к нему и успокаивающе гладит по бугристому рубцу.       — Всё будет хорошо, — едва слышно шепчет она. — Скажи мне, кто это?       Нагито застывает, тело ощутимо напрягается. Он чувствует сильнейший подвох в своей жизни: отец не тронул его, не ругался, просто ушёл, а мать, что до этого не проявляла таких эмоций, неожиданно лезет и успокаивает.       Отец подослал? Знал, что ему он ничего не скажет?       Лиловые отпечатки на шее ещё не сошли, а бить по лицу чревато последствиями для самого мужчины. Соцпедагоги начнут проверку, если что-то заподозрят. Тогда ему влетит, а их ждёт что-то похуже, чем физическое насилие. По телу отец старался бить как можно меньше, ибо походка Нагито становилась кривой, а сам он морщился при каждом шаге — чем не повод обратить на него внимание?       — Я не знаю, — более уверенно лжёт Нагито, больше не трогая мать.       Та поднимает на него растерянный взгляд глубоких зелёных глаз. В них нет ни страха, ни хотя бы капли лживого переживания. Она просто мёртвая кукла. Ниточки становятся толще с каждым днём, намертво прикрепляя женщину к отцу.       — Но, может, есть какие-то догадки? — ровно спрашивает она.       — Нет.       Мать сжимает белые губы, что-то решает для себя и, пошатываясь, поднимается.       После хлопка двери Нагито мгновение рассматривает заживающий порез. Его медленно накрывает паника и глубокое ядовитое отчаяние. Он сидит так до тихого писка телефона, оповещающего о начале первого урока.       Очередное уведомление Нагито уже не слышит: сидит в ванной, забившись в самый угол, и безразлично оглядывает своё тело под тёплой водой. Ему кажется, что он нереален. Что это всё находится где-то за пределами вселенной.       Наверное, он просто медленно отъезжает крышей, раз надеется на хоть какое-нибудь чудо. Нагито прислоняется виском к кафелю и закрывает глаза.       Он устал.

***

      Хаджимэ, который уснул через пару часов и не видел никаких ужасов, вскакивает с невыносимой болью в запястье. Она выкручивает, заставляет жмуриться и шипеть. Будто кто-то опустил руку сначала в кипяток, а потом — в кислоту.       Хаджимэ, путаясь в одеяле, добирается до кухни и суëт ладонь под ледяную воду. Не помогает, жжение лишь усиливается, и от холода ему хочется выть. Через мгновение всё стихает.       Резко и неожиданно. Хаджимэ, не раздумывая ни секунды, берёт телефон и звонит прямиком в школу. Его коллега, судя по удивлённому голосу, не может никак понять, что происходит.       — Для чего вам номер Нагито? Что-то случилось?       — У него долги по истории, — не своим голосом шипит Хаджимэ, ощущая новую волну.       — А… — девушка прокашливается; шелест бумаги — доисторический век, господи — провоцирует вспышку гнева. — А вам какой именно номер?       — Да без разницы, — небрежно бросает он и вгрызается в костяшку пальца, лишь бы не закричать.       Девушка диктует номер и не успевает даже попрощаться — гудки неприятно текут в ухо.

***

      — Алло? — взрослый мужской голос кажется таким ледяным, что Хаджимэ недовольно хмурится, чувствуя очевидную угрозу от этого человека. Злость, до этого закопанная на дне собственной морали и каких-либо тёплых эмоций, озаряет всё тело и разжигает пожар под кожей.       — Здравствуйте, — тихо говорит Хаджимэ, собираясь с мыслями. — Я Хаджимэ Хината, преподаватель истории у Нагито.       Мужчина молчит, и эта пауза неприятно действует на шаткие нервы.       — Хаджимэ Хината? — заинтересованно уточняет мужчина.       — Верно, — жёстче подтверждает он и невольно чешет порез.       — Что Нагито натворил?       — Ничего существенного. У него был доклад, который он хотел сдать пораньше одноклассников, чтобы подтянуть остальные дисциплины и не зацикливать внимание на моём предмете.       И что он, мать твою, несёт? Эти оправдания слишком абсурдны и неправдоподобны.       — Хорошо, я ему передам, — легко соглашается мужчина.       И Хаджимэ чувствует адский страх. Это не его эмоция. Не его реакция. Он, кажется, сделал самую глупую вещь за последние двести лет.       — Можно, пожалуйста, его самого к телефону?       Отец — а это был именно он, даже думать не о чем — молчит. На фоне слышится неразборчивый шёпот. Женский голос обрывками говорит что-то о Нагито, однако звук глушит ладонь — это очевиднее, чем может показаться.       — А зачем он вам? — решается спросить мужчина; кажется, его тон меняется на такой довольный, что песок на зубах хрустит от гнева.       — Обсудить некоторое детали касательно проекта.       И тут Хаджимэ не успевает даже понять, что случилось: грохот в трубке, приглушённый вскрик, и сам он, распахнув от неожиданности глаза, громко шипит в динамик, откидывая телефон и хватаясь за горящую руку.       Теперь гранатовый браслет, который светится могильным приговором, расползается вдоль чёрных вен.       — Интересно, — шепчет голос, который Хаджимэ отчётливо различает. — Хаджимэ Хината, да? — переспрашивает мужчина и хмыкает. — Слушай, а ведь судьба существует.       — Прекрати! — верещит женщина, и звонок обрывается.       Хаджимэ шокированно разглядывает то кровяную росу вдоль ладони, то мечется неверящим взглядом в сторону погасшего телефона. У него трясутся руки. Впервые за столько времени эмоции, подавленные и давно захороненные в сгнивших могилах, вонзаются ядовитыми шипами в рёбра, прожигают сердце, стремительно несутся по шее и застревают мерзкой костью в области щитовидной железы.       Этот тип точно что-то знает. Конечно. Нагито же упоминал об архивах отца. Это чокнутый ублюдок многое знает. Но какой именно информацией владеет мужчина?       «Его звали так же, как и вас».       Ему известно гораздо больше, чем может вообразить Хаджимэ. И страх за Нагито возрастает примерно в бесконечность. Он знает.       Знает Хаджимэ.       Знает Изуру.       Он дал это проклятое имя своему ребёнку не просто так. Мужчина что-то знал.       Теперь сломанная картинка складывается в уродливый узор. Ему понятно, кто поспособствовал уничтожению информации. Кто замешан в пропаганде.       Но для чего?       Хаджимэ не особо волновался за себя. Он всё ещё обладал прекрасными навыками самозащиты. Сверхчеловека тяжело задеть. Но Нагито — именно он самая опасная провокация — будет тем, кого используют в качестве шантажа.       Как же это паскудно. Хотели выманить Хаджимэ? Знали, что он живее всех живых?       Как же он ошибся, раз позволил себе появляться в социуме. Неужели эта бравада, рождение Нагито — как они вообще знали, что именно он станет реинкарнацией? — столько запутанных ходов — всё спланировано? Или план на авось?       Хаджимэ схватывается за пульсирующие виски и даже не знает, как реагировать на подобные домыслы. Пусть и звучат они слишком бредово, однако врезаются прямо в картину из мелких пазлов, открывая основное изображение.       Его тошнит. Он не хочет верить.

***

      Звонок, раздавшийся в соседней комнате, отрезвляет Нагито. Он выключает воду дрожащей рукой и задерживает дыхание, чтобы расслышать разговор. Отцу редко звонят. Обычно все вопросы решаются через мать, несмотря на то, кто главный в этой чокнутой семье.       Кроме бешеного стука сердца и шума крови в ушах, он слышит нехороший тон отца. Тот, кто звонит, попал.       Когда его имя, прозвучавшее намеренно громко, проникает сквозь мокрый кафель и ввинчивается в воспалëнное сознание ржавым гвоздём, Нагито резво подрывается, поскальзывается и падает на пол. Рука будто искрится и щиплет.       Он быстро натягивает одежду, что неприятно липнет к горячему телу. С волос капает, вода затекает под футболку, скользит ледяным кубиком вдоль позвоночника и вызывает чувство тревоги.       Он слышит голос матери, когда покидает ванну. Она зовёт его достаточно тихо для говорящих и слишком громко для него. Для его слуха, для его мозга, для его состояния. Нагито уверен, что дальше его ждёт ад.       У него проблемы в школе? Вроде бы успеваемость хорошая. Он ни с кем в последнее время не конфликтовал, ничего криминального не натворил, не взорвал кабинет химии и не угробил одноклассников.       Мать, подзывающая его жестами, подобно палачу, с мягкой улыбкой, скрывающей за собой тяжёлый приговор, кивает в сторону гостиной. Его ведут на эшафот. И голос отца, вопреки приближению, отдаляется. Появляется настырный молоточек, стучащий ненавистным ритмом по черепу. Нагито не дышит. Он не слышит ни шёпота матери, ни треск телевизора из дальней спальни, ни собственное сердцебиение, которое замирает в ожидании.       В ожидании страха, боли и неизвестности.       Взгляд отца, его довольная улыбка, похожая на оскал — будто он наконец-то достиг того, чего добивался не месяцами, не годами, а десятилетиями.       Нагито встаёт напротив него и слышит знакомый голос из динамиков. Это его учитель истории. И предчувствие, до этого кричащее об опасности, начинает верещать мерзкой сигнализацией.       Всё.       Глаза отца, словно кукольные, опадают вниз. На запястье, не скрытое одеждой. Нагито седеет окончательно.       Секунду стоит вакуумная пустота. Будто в фильмах ужасов перед скримером. Только здесь всё реально: и мать за спиной с лиловым синяком на щеке, и Хаджимэ Хината, подписавший приговор им обоим, и отец, за которым будто распустились обсидиановые крылья. Дьявол. Это не человек.       Нагито даже не понимает, что происходит.       Сначала раздаётся его крик, а вслед за ним змеиное шипение из телефона. Оно похоже на потрескивание масла на раскалённой сковороде. Нагито потерянно смотрит на бледную руку, по которой расползаются алые цветы. Они плещутся откуда-то из тела, взрываются острой болью, пачкают ковёр и его ноги.       Нагито отмирает. Мать верещит и бьёт отца по руке, в которой он зажимает осколок. Осколок стекла или бутылки — Нагито не важно. Гранатовый браслет впрыскивает яд, который будто бы можно увидеть затуманенным взором.       Голова противно кружится. Он всё ещё пытается влиться в густую реальность, однако это оказывается бесполезным занятием.       …Бинт пропитывается уродливой кровью. Нагито стискивает зубы и зажмуривает веки, чтобы не смотреть на черноту и вспухшие борозды.       — Он не задел вены, — мать по-прежнему ведёт себя странно. Она механически стирает грязь, морщится от вида изувеченной руки и выглядит так обыденно, словно режет грëбаную картошку. — Так что скорая не нужна.       Нагито не пытается спросить. Ему всё равно.       Женщина, заметив апатию в мутных глазах, поджимает губы и шумно вздыхает.       — Не злись на него. Он хотел кое-что проверить.       Нагито перемещает взгляд в её сторону. Мать напрягается и на всякий случай убирает руки. В серых радужках вспыхивает пожар, разгорающийся с каждым мгновением всё сильнее. Он взорвётся. Он не выдержит. Бледная кожа, хранившая на себе следы преступлений, сливается с бумажным листом.       Теперь женщина боится. Она осторожно, следя за Нагито, отодвигается.       — Кое-что проверить? — размыкает он сухие губы.       Мать ощутимо передëргивает. Его голос режет слух чёрными тонами.       — Например?       — Не знаю, — неуверенно отвечает женщина, сжимая кулаки, чтобы иметь возможность защититься.       Она не сомневается, что Нагито свободно может ударить её. Когда-нибудь у человека, которого держат в страхе, кончается терпение.       И искра моментально захватывает всё вокруг. Потом будет поздно тушить.       — Пошла к чёрту, — со всей ненавистью в голосе шипит он, стискивая зубы до болезненной судороги в челюсти.       — Ты…       — Уходи. — Повторяет он тем же тоном. На этот раз предупреждение было последним.       Мать аккуратно поднимается и отходит спиной к двери, за которой незаметно исчезает.       Нагито касается уставших глаз, трëт их и с ощущением невыносимой боли решает одно: надо заканчивать всю эту чертовщину.

***

      — Ты серьёзно? — женщина с широко распахнутыми глазами цепляется за огромный живот, отгораживая своего ребёнка от человека, которого она ненавидит всей душой.       Мужчина беззаботно пожимает плечами.       — Это же… — она задыхается от ярости, непонимания, страха и обиды. Её обманули. И сделали это настолько искусно, что женщина осознала масштаб авантюры лишь в эту секунду, когда оказалась в круге из мела. — Ублюдок! — срывается женщина на крик и начинает истерически рыдать, заходясь в приступах.       Со всех сторон стоят неизвестные ей люди с чëрно-белыми масками тех самых медведей двухсотлетней давности. Её трясёт: она обречена, как и ребёнок, которого она ждала много-много лет.       Вокруг рассыпаны лепестки мерзких цветов. Они не заходят за пределы белого круга, но от этого зрелища хочется орать вдвое громче. Женщина панически дёргается и выбегает. Сильный удар в ноги валит её на пол, однако незнакомец не даёт ей удариться животом.       Мужчина, безучастно наблюдающий за этим, кивает человеку в маске. Он без особых усилий возвращает женщину на место. Та не прекращает плакать, сжимает себя руками и вцепляется в кожу короткими ногтями. Лишь бы заглушить невыносимую боль.       В круг побольше люди кладут множество четырёхлистных клеверов. От зелёного рябит в глазах.       — Сектант, — с заиканием шепчет она. — Почему я?       Она мечется внутри этого круга, не в силах выйти: на неё красноречиво наставлены ножи. И, как бы не было сильно отчаяние, она не хочет жертвовать собой и ребёнком.       — Хватит, прекрати, заткнись, — невнятно бормочет она, падая на колени и заходясь нечеловеческим воем. — Господи.       — Бога тут нет, — равнодушно отвечает мужчина. В его взгляде ни насмешки, ни превосходства, ни маниакального блеска маньяка. Он безразличный и пустой. — Прекращай истерику.       — Завали хлебало! — до срыва голоса орёт она и, задыхаясь, вытирает слëзы. — Сука!       Мужчина недовольно закатывает глаза. Неожиданно на неё выливается что-то мерзкое и склизкое. Через мгновение оно забивается в нос, не даёт дышать. Приходится раскрыть рот.       Женщина сплëвывает вещество и, поняв, что это, склоняется ниже. Тело дëргается в судороге. Её вырывает желчью и чем-то чëрным. Кровь, чужая, тёмная, с внутренностями — человеческими? — стекает по спине, лицу, забивается в волосы и въедается в кожу.       Рвота подступает повторно. Женщина заходится надрывным кашлем и, конвульсивно подрагивая, замирает в той же позе.       Она плохо помнит дальнейшие события. Отрезвляет стреляющая боль в животе. Её пронзает бесчисленным количеством мелких иголок и крупных ножей. Сквозь её тело молниеносной каруселью текут золотистые нити, сменяясь на бордовые и чёрные. Женщина сжимается, пытается расположиться так, чтобы каждый вдох не приносил ей адскую мясорубку из органов и ребёнка — наверняка уже мёртвого.       Глаза она открывает в больнице. На её животе лежит сморщенное нечто. Обморок после подобного — единственная роскошь, которую она может себе позволить.

***

      Мужчина с безумным оскалом смотрит на младенца с глубокими серыми глазами. У него получилось.       Культ, который он возглавлял много лет, оказался не обычной сектой с неадекватными участниками. Они достигли главной цели.       Они реинкарнировали Нагито Комаэду в этом теле. Осталось подождать жалких семнадцать лет, чтобы сдвинуть задуманное на много шагов вперёд.       Мужчина даже не представлял пару лет назад, чем будет заниматься в течение остального двадцатилетия. Он вообще не интересовался Трагедией — в общих чертах знал, но считал это всё сплошным бредом. За столько веков историю переписали множество раз. К тому же, до формирования единого государства языки всё ещё существовали, и каждая страна излагала своё видение ситуации. А когда собрали записи (многие, к слову, были утеряны, мужчина пришёл к такому выводу, когда заметил несостыковки в событиях), за неполноценным знанием языков переводы выходили корявыми.       В этом случае историю писали не победители, а само человечество. Однако это не приблизило их к правде.       Впоследствии такая мешанина раздражала. Малое количество людей решались идти дальше, листая пятитысячные книги с мелким шрифтом, который человек с отличным зрением с трудом разбирал.       Экономия бумаги, что ли?       Кто вообще все эти психи, сумевшие прочитать их целиком? А писавшие их? Не сошли ещё с ума?       Мужчину подтолкнуло к этому совершенно случайно: будучи госслужащим, к нему попала информация о подозрительном человеке, которого замечали в разнообразных местах страны в немыслимые промежутки времени.       Заинтересовавшийся отдел поднял с древних архивов всë социальное болото за сто лет с фотографиями. Люди разбирали его в течение полугода, просматривали бесчисленное множество фотографий и нашли закономерность: одновременно знакомое и непохожее лицо мелькало где-то на заднем плане нелепых школьных снимков. Этот человек не фотографировался намеренно. Все его появления были абсолютно случайны.       Тогда копать стало проще: появилось одно направление — образование, но всё же перебирать бумаги с тонной однотипной информации оказалось той ещё каторгой.       В итоге в отделе сформировалось единое мнение о том, что это явно нечеловек. Это… существо (?) меняло регион проживания каждые пятнадцать лет, при этом особо не скрываясь и работая в несвязанных между собой учебных заведениях. Его будто не замечали.       Поэтому страх окружил их огромный офис плëнкой и душной тревогой.       Это что, пародия на Оно?       Нехотя каждому сотруднику, включая этого мужчину, пришлось с содроганием распахнуть дверь в адское колесо из невозможно мелких букв. Тогда-то он и понял, кто перед ним.       — Изуру Камукура, — с усмешкой говорил его коллега, потирая переносицу.       Едкий дым от недешёвых сигарет раздражал больше, чем обычно.       — Допустим, — согласился мужчина, поведя плечами. — Он похож на него частично. Будто человека скрестили с этим… нечто.       Мурашки запузырились вдоль рук и вонзились ледяными иглами в позвоночник.       — Удалось узнать имя сосуда для Камукуры?       — Нет, — покачал он головой и затушил окурок. Сколько бы лет не прошло, а никотиновая отрава всё ещё лидировала в рейтинге пагубных веществ. — Но Оно представляется Хаджимэ Хинатой.       — Может, это и есть настоящее имя? — предположил собеседник, распахивая стеклянную дверь курилки.       — Он что, идиот? Пользоваться именем, которое наверняка когда-то мелькало в истории всей этой мути.       — Хитрый ход, чтобы в случае поимки запутать всех.       — Поимки? — иронично переспросил мужчина, поднимая брови. — Его никто не поймает. Если наши догадки верны, и это действительно разрушитель мира, нам всем секир башка. Он раскидает вооружённых до трусов и зубов бойцов, а потом скроется на столетия. Не думаю, что он подохнет естественным путём.       Коллега согласно кивнул, возводя задумчивый взгляд к серому небу.       — Меня только напрягает, что он мелькает исключительно в школах. К тому же, кроме истории, больше никакие предметы это нечто не преподавало.       — К сожалению, — присоединилась девушка с глубокими чёрными синяками под глазами, — мы не смогли найти хотя бы примерный план его обучения. Так что не знаем, что он втирал детям.       — Бред какой-то, — заключил мужчина и распрощался с ними на парковке.       А потом в его голове щëлкнула обсессивная идея, когда он увидел незнакомое ранее имя — Нагито Комаэда. Безумный Абсолютный, который во время симуляции совершил самоубийство — или его всё же убили? — и тем самым вытащил остальных. У него и во время Трагедии, и после неё была странная связь с Изуру Камукурой — Хаджимэ Хината, может быть? — которая упоминалась довольно редко без подробностей.       С трудом мужчине удалось выбить доступ к запрещённой литературе, за которую можно было получить нехилый срок. По понятным причинам: возрождение Трагедии — и планете конец. Эти книги не разрешили использовать даже их отделу, которому верхушка активно капала на мозги по поводу непонятного субъекта.       И вот там уже информации было побольше, включая чёткие фотографии. На них, на этих выцветших карточках, веяло странной счастливой жизнью. Однако вначале предполагаемый Изуру отсутствовал на снимках. А потом уже он объявился в обличии обычного человека с именем Хаджимэ Хината.       Всё вставало на места.       И как словить эту чупакабру?       Напрямую не приблизишься, верно? А оставлять его бродить по миру слишком опасно и… жутковато. Двухсотлетний мертвец, разрушивший их планету, бродит по улицам и разговаривает с людьми.       А если… если поймать его тайно?       Щелчок окончательно повернул мысли мужчины в корыстное направление. Владение этим оружием позволило бы не только технологиям шагнуть вперёд. Он мог бы, используя Хаджимэ-Изуру-как-тебя-там, стать для человечества богом.       И этот шанс лёг на подкорку мозга назойливой идеей. А потом пророс и вонзился во всё сознание.       Однако самая главная проблема не была решена: как его ловить-то?       Мужчина потратил почти полтора года, чтобы в итоге составить полноценную картину и собрать мутных людей для исполнения сомнительного ритуала.       Во-первых, его удивление побило все рекорды за месяца авантюры, когда он копал обрывки словарей, чтобы расшифровать одну страницу, что рассказывала о жутком вирусе. В нём, на первый взгляд, не было ничего опасного, пока не стало ясно, что дрянь, связывающая людей, безжалостно убивала их всех. И проявлялась она в виде кровавого браслета.       Во-вторых, пазл сошёлся: странная связь Хаджимэ Хинаты и Нагито Комаэды сопровождалась заражением вируса.       Последний являлся смертным человеком. Его давно нет вживых. В теории при воскрешении возникнет ли эта связь повторно?       Подтверждений этому не было, поэтому в идее мужчины данное пятно серьёзно напрягало.       На секту он вышел чисто случайно — судьба, не иначе, — когда спрашивал служителей церкви о ритуале и реинкарнациях, на что те грубо выпроваживали его и советовали обратиться к психиатру. Тогда-то этот культ серьёзно подтолкнул задумку мужчины.       Он познакомился с женщиной и вплëл её в свою схему, окружив любовью и заботой. На ребёнка та согласилась быстро, а когда всё поняла, брыкаться было поздно. Секта удачно провела ритуал, призвав мёртвого Нагито Комаэду в тело младенца.       Мужчина неспроста дал ему это имя: оно кричало, буквально намекало на очевидную ловушку для Хаджимэ Хинаты. Случайности не случайны, так же говорят?       Так было проще зацепить Изуру и впоследствии поймать его посредством шантажа. Связь между ними обязательно — он надеялся, ладно — проявит себя болезненными путём. Хаджимэ не устоит и добровольно протянет руки для верёвок.       Но вырастить Нагито как обычного ребёнка не подходило ему. Он легко давал бы ему отпор и не позволил использовать себя в качестве главной причины для поимки Хаджимэ.       Поэтому мужчина решил с самого детства приучать к насилию, держать того в страхе, подавить волю, не дать сомневаться в своём авторитете.       Это получилось. Иначе и не могло вообще-то. С рождения Нагито не знал иного отношения, поэтому его мятежная натура оказалась похоронена под грязными комьями могилы.       Трудностью оставалось пересечение ребёнка и Хаджимэ. Однако повторное везение не заставило изгаляться для организации их встречи.       Оно само пришло работать историком, спровоцировав активацию их связи.       Когда мужчина услышал глубокий голос в трубке телефона, что представился Хаджимэ Хинатой, его ликованию не было предела. Оставалось проверить, не ошибся ли он в своём плане. Нагито, что вскрикнул и схватился за кровавую руку, не заглушил шипение в динамике.       Они связаны. И Изуру знает, что его ребёнок (возможно?) реинкарнация безбашенного парня из прошлого.       Несмотря на все ужасы, что сотворил он со своей женой, та беспрекословно подчинялась ему, лишь бы Нагито, которого она любила до тихих слëз по ночам, не сломался окончательно, не растворился на её глазах, превратившись в мёртвую куклу. Женщина, забываясь, проявляла нежность к нему, пока бинтовала руки и ноги Нагито, пока стирала кровь с его лица, пока аккуратно обрабатывала синяки.       А потом её ставил на место сильный удар в лицо или живот. Она не могла больше иметь детей после грубого толчка подошвой армейских ботинок чуть выше пупка.       И всё равно оставалась подле безумца, охраняя Нагито и страдая от невозможности дать ему любви.       Поэтому в ту секунду, когда она с ненавистью откинула его руку с зажатым осколком, мужчина на миг поморщился, понимая, что у него появилась ещё одна причина для страха.       Женщина, которая терпела подобное на протяжении многих лет, пойдёт на всё что угодно, если предоставится возможность отомстить. А за своего ребёнка — тем более.       Но это потом. Осталось дождаться людей из секты и главного участника, на которого было потрачено почти двадцать лет.

***

      Ледяная ярость прокатывается цунами по их квартире, когда один из участников культа с ошалелым взглядом залетает за дверь и не своим голосом орёт:       — Он там!       Мужчина стискивает зубы и грубо дёргает Нагито за волосы, который морщится и яростно трясёт руками за спиной. Верёвка, стягивающая их, больно трётся о кожу, вызывая раздражение. Бинты намокают кровью и прилипают к ране.       — Сидеть, — рявкает он в сторону жены, которая болезненно сжимает губы и сдерживает слëзы.       За ней следит самый неумелый участник секты — остальные готовятся ловить Хаджимэ.       — Я не знаю, кто ты, — раздаётся устрашающий голос за дверью, которую открывают с ноги, — но ты доигрался.       Теперь становится как-то не до смеха. Вдруг этот экземпляр сможет вытерпеть боль от связи, а сам Нагито и даром ему не сдался?       Алые глаза полыхают нечеловеческой — ха-ха — яростью. В них читается жажда, как минимум, втоптать тяжёлым ботинком прямиком в землю и пропахать лицом на многие метры вглубь. Нагито, признаться честно, не ожидал увидеть своего учителя истории, спокойного и равнодушного, в неуравновешенном состоянии. И ему самому становится неуютно, будто чужой гнев обрушится на него, пусть и в последнюю очередь.       Царапина чешется и ноет гораздо сильнее, нежели раньше. И Хаджимэ, шевелящий пальцами на руке с клеймом, похоже, разделяет его проблему.       — Не страшно за него? — чуть дрогнувшим голосом спрашивает мужчина и с явным садизмом без здравого смысла сжимает белые волосы.       — Руки убрал, — от ледяного тона, за которым скрывается очевидная угроза, у присутствующих встают острые кости в глотках.       — А если не уберу? — провоцирует он, поднимая бровь.       Хаджимэ приоткрывает рот и проводит языком по нечеловеческим клыкам.       — Сожру.       Шутка звучит правдоподобно, поэтому некоторые люди в сомнении и ужасе оглядываются друг на друга сквозь уродливые маски.       Ладно там убитыми лежать… Но сожранными человеком? Это вообще как?       Каннибализм, конечно, процветал полтора столетия назад, когда продовольствия не хватало. Однако сейчас, в эпоху устоявшейся цивилизации, есть людей… это дико.       Нагито почему-то становится смешно, и он не сдерживается от нервного смешка. Потемневшие глаза тут же обращаются к нему, и царапина начинает пульсировать активнее. Она реагирует на него.       Реагирует на Хаджимэ Хинату. На того, кто прожил двести лет. На того, с кем в прошлой жизни был связан Нагито. На того, с кем ему снились сны. На того, который…       К лицу приливает нездоровый румянец от неловких воспоминаний эротических снов. Хаджимэ моментально всё понимает, судя по дикому взгляду.       Это прямо комедия какая-то.       Иррациональное спокойствие и чувство защиты всё же побеждает, несмотря на боль в корнях волос и сумасшедший дом позади. Где-то на фоне шмыгает носом мать.       — Добровольно сдашься — и ему ничего не будет.       Хаджимэ усмехается и закатывает глаза. Силы, конечно, ограничены, но ярость и боль в запястье замещает всю неуверенность. А ещё толчком к безрассудству является Нагито, сидящий на полу и смотрящий на него с восхищением.       Как и тогда, в симуляции.       — Считаю до трёх, — медленно, угрожающе говорит Хаджимэ, настороженно смотря на сектантов. — Раз.       — Я уже сказал свои требования, — настаивает мужчина и поднимает Нагито к себе, приставляет к горлу — вот банальщина — нож, специально надавливая до широкой горизонтальной царапины.       Нагито шипит и тяжело сглатывает. По шее неприятно стекает горячая кровь. Эта боль отзывается и у Хаджимэ, однако он молча сглатывает мерзкий иглистый комок и склоняет голову набок, чтобы тошнота не сильно беспокоила его.       — Два.       Женщина ощутимо вздрагивает, в одно мгновение осознавая, с кем связался её муж. До этого она верила, что всё обойдётся, и после поимки неизвестного ей существа Нагито больше не будет ему нужен.       И они уйдут. Она бы его забрала, спрятала от ублюдка, что угробил всю её жизнь.       Хаджимэ, на удивление, легко уклоняется от резвого удара сбоку. Нож разрезает пустоту, а человек в маске, осознавая свой промах, отправляется с удара ногой в поясницу лбом в бетонную стену.       — Интересно, он получил сотрясение? Или моментально сдох? — флегматично спрашивает Хаджимэ, присвистнув с кровавой каши на обоях.       — Ты не Хаджимэ, — шепчет Нагито, когда видит перед взором мелькающие картинки с учебников, на которых был запечатлён Изуру Камукура.       Теперь в венах замирает кровь.       Хаджимэ переводит взгляд на него, игнорируя напряжённых людей, и усмехается, как во сне, уголком губ.       — Может быть.       Дальше карусель из ошмётков человеческих тел окропляет пол. Кровь неровными мазками липнет к потолку и грязными пятнами впитывается в стену. Люди, подобно кеглям, разлетаются во все стороны без шанса выжить. Нагито зачарованно рассматривает это месиво, сглатывая густую слюну. Его тошнит. Голова ужасно болит и кружится до чёрных точек перед глазами.       Лезвие не исчезает. Отец отодвигается назад, когда Хаджимэ небрежно стряхивает с себя чьи-то фрагменты лёгкого и вынимает из чёрных волос зубы.       Кого вырывает — неясно. То ли мать кашляет в стороне, то ли человек в углу блюëт собственными внутренностями. Мужчина надрывно дышит над ухом, с явным страхом следя за монстром впереди.       — Что за…       — Чего ты ожидал? — спокойно интересуется Хаджимэ, чьи глаза медленно теряют красное свечение. — Что я переговоры приду вести? Что ты легко поймаешь меня? Идиот.       Мужчина мгновенно понимает, что сейчас он будет лежать среди тел разорванным мешком с костями, поэтому, безумно улыбнувшись, дëргает рукой, собираясь вскрыть чужую шею.       Однако не успевает. Хаджимэ с ненаигранным удивлением таращится на кончик окровавленного лезвия, торчащего из горла мужчины.       Нагито не задевает, так как он значительно ниже отца, но он всё равно чувствует, как с ножа на его волосы капает кровь. Мужчина заваливается назад, панически хватается за остатки трахеи, пытается вдохнуть и страшно задыхается. Нож лишь глубже входит в глотку, принося невыносимую боль.       Женщина, вытирающая злые слëзы, кричит:       — Это тебе за меня!       Конвульсии быстро проходят, тело застывает в жутком положении. Нагито потерянно смотрит вперёд, сквозь мертвеца, вглубь своего сознания. Странные воспоминания въедаются в голову, с жжением впиваются в мозг, отчего он делает несколько шагов назад и натыкается на тяжело дышащего Хаджимэ.       — Всё хорошо, — тихо говорит он и чистой рукой с гранатовым браслетом обнимает его поперёк живота, прижимая к себе. — Не бойся меня.       Тяжело не бояться человека, что одними руками раскидал людей. Теперь они больная мечта патологоанатома.       — Мам, — непонимающе зовёт Нагито.       Женщина трëт испачканные руки об домашнюю рубашку. Её безумный взгляд направлен на мёртвого мужчину.       — Ублюдок, — выплёвывает она и поворачивается к Нагито. — Прости меня.       — Ему не нужны ваши слова, — хрипло отвечает Хаджимэ, стискивая трясущегося Нагито.       — Я не могла иначе, — спокойно объясняет она и проводит тыльной стороной ладони под носом.       Хаджимэ почему-то боится эту женщину сильнее всей секты. Не потому, что она способна навредить ему или Нагито — он уверен, что его мать искренна в своих словах. Однако женщина может забрать человека, которого он наконец-то может обнять и вытащить из этого ада. Без объяснений и непонимания.       — Мам, почему? — одними губами спрашивает Нагито и старается отстраниться.       Хаджимэ тут же отпускает его, зыркая на забившегося в угол мальчишку, стянувшего маску после рвоты.       — Я хотела тебя защитить, но не смогла.       Он с горечью кивает и поднимает к ней руки, показывая сохранившиеся следы побоев.       — Отлично помогла.       Женщина печально прикрывает веки, не собираясь спорить. Она знает, что, рассказав всю правду, доверие и любовь своего ребёнка всё равно не получит.       — Прости, — вкладывая все свои чувства в это слово, женщина обессиленно садится на диван, зарывается руками в волосы и прячет лицо.       Ей нужно подумать. И принять реальность. Теперь, когда адреналин отхлынул, осознание убийства вонзается в глотку и перекрывает кислород.       — Что мне теперь делать? — Нагито опустошённо оборачивается к Хаджимэ.       Тот мрачно всматривается в бледное лицо.       — Это, — он указывает на свой браслет, — не позволит нам существовать отдельно друг от друга.       — Я не… я не хочу никуда уходить.       Хаджимэ, прикусив губу, понимающе вздыхает. Естественно, с ним, с нечеловеческим существом, человек не пойдёт. Даже если они связаны. Даже если частичные воспоминания вернулись.       — Хорошо, — соглашается Хаджимэ. — Я это всё уберу.       — А полиция? — вздëргивает голову женщина.       — Я улажу.       «С помощью гипноза», — заканчивает он про себя, зная, что на время придётся пожертвовать зрением.       — Спасибо, — в прострации шепчет Нагито, садясь рядом с матерью.       Хаджимэ возвращает свой равнодушный вид, пока внутри покрывается пеплом надежда.       На будущее. На счастливого Нагито. На взаимность и любовь, которую он пронёс сквозь века.

***

      — Мам, — Нагито с улыбкой обнимает женщину, что задумчиво помешивает ложкой в кипящей кастрюле.       — М?       — Я тут нашёл фотографии.       Нагито показывает их матери. Та удивлённо вглядывается в них.       — Это твой отец. Но я не знаю, где он сейчас. Мы расстались до твоего рождения.       — Вот как.       Нагито с интересом рассматривает незнакомого человека. Ничего, вопреки ожиданиям, не ëкает. Только запястье почему-то чешется.       — Ты когда в школу?       — Мне ко второму, к истории. Говорят, по ней новый учитель. Молодой.       — Смотри, не влюбись, — шутит она, мягко улыбаясь.       Нагито неловко давит собственную улыбку.       — Да ну тебя.       Мать беспечно пожимает плечами и отворачивается к плите.

***

      — Моё имя Хаджимэ Хината, — учитель поправляет очки и щурится, пока оглядывает класс.       Метка чешется всё сильнее. Когда их взгляды встречаются, всё тело простреливает тёплой волной. Ему становится слишком спокойно, а искра непонятной радости сладким мёдом течёт по некогда заиндевевшим венам.       — С этого дня я преподаю у вас историю.       И улыбается, смотря на Нагито мягким светящимся взглядом.