Двести лет одиночества

      — Идиоты, — цокает Хаджимэ, глубоко вздыхая и прикрывая глаза.       В его руках тяжёлым весом приговора лежит массивная книга с красноречивым названием «Трагедия». Не Шекспира, конечно, но… Он бы предпочёл преподавать литературу, чем историю. Однако человеческое недовольство скребло и давило на рёбра, не позволяя ему уйти от этого занятия.       — Опять всё переврали, — шепчет Хаджимэ, поправляя чёрный кардиган, сползающий с плеч.       Он… живой. Это, наверное, адский абсурд и сюр, но — да, живой. Дышит, ходит, видит. Уже как сто восемьдесят лет. Изуру издевательски грохочет злорадным смехом, проходится своими невидимыми чернильными руками вдоль сердца, спускается к желудку, перемещается к печени и впитывается в кости. Он тонко намекает о том, кто такой Хаджимэ. Человек, который не может умереть. Ни биологической, ни насильственной смертью. И суицид его не убьёт — Хаджимэ пробовал неоднократно.       Он был вынужден похоронить всех друзей, одноклассников, коллег, многих знакомых, которые встречались ему в течение двух веков. И его он тоже похоронил.       Хаджимэ, понимая, что, видимо, бессмертие придётся как-то использовать, начал изучать науку и искусство, однако это оказалось на редкость бесполезным делом — он и так всё это знал. Проклятый Изуру, лишивший его всего. Потом Хаджимэ пробовал писать книги, вспоминая Трагедию и свою жизнь, симуляцию с убийственной игрой, людей, окружающих его.       Большинство его историй были сожжены или утеряны, но пару книг он всё же успел опубликовать под чужими именами, чтобы в будущем не возникло вопросов к его личности.       Личности, которая почему-то не старела, не фотографировалась и таинственно исчезала, появляясь в других уголках Земли.       После Трагедии люди сплотились, чтобы ликвидировать последствия ада, и первые пятьдесят лет Хаджимэ довелось наблюдать, как стираются границы между народом, как они учатся говорить на чужих языках, смешивая их и создавая что-то новое, и как мир, поглощённый радиацией и разрушениями, не поддаётся восстановлению. По этой причине государства сначала осуществляли политику безвизовых режимов, чтобы миграция населения проходила беспрепятственно. Потом страны для более тесного сотрудничества объединялись, люди всё больше и больше вытесняли свой язык, предпочитая разговаривать на новом, общем.       Через сто лет Хаджимэ уже был гражданином мира, а не Японии.       Чтобы не повторить кошмар, который разрушил старый мир, в каждом учебном заведении из года в год талдычили о Трагедии, детей активно проверяли на девиацию, чтобы не допустить появления сторонников идеологии Джунко Эношимы. Взрослая часть населения так же не оставалась без внимания.       Хаджимэ мог бы попытаться жить в своё удовольствие, завести семью — ну как обычные люди, знаете? он бы хотел быть обычным — вырастить детей, оставить после себя хоть что-то. Однако он бессмертный. А помимо этого, ещё и не заинтересован в других людях. Тогда Хаджимэ начал путешествовать, но ничего из увиденного его не впечатляло и не вызывало какие-либо эмоции, кроме скуки и тоски.       Лучше бы он умер ещё много лет назад, чем остался один. Он ни с кем не контактировал близко, внезапное появление знакомых упорно игнорировал, чтобы не привязываться к тем, кто обязательно умрёт, у кого появятся вопросы к его вечной молодости.       А понятие вампиров, кстати, почти стёрлось, так что даже шутки про возраст становились редкими. «Мне тридцать, и я выгляжу на шестнадцать. Наверное, дозу радиации получил, когда ездил с родителями близко к краю пустыни».       На самом деле, ему давно за тридцать. И даже за сто.       Потом он случайно наткнулся на массовую продажу книги про его время. У него даже всколыхнулось что-то давно забытое из человеческих эмоций — но потом оно потухло, превратившись в отвращение и гнев. Автор будто насмехался над ним, словно специально написал сумасшедший бред, не имеющий никаких проблесков правды. А в конце контрольным выстрелом добил фразой «основано на реальных событиях».       Шарлатан.       Тогда-то Хаджимэ впервые заинтересовался учебниками истории и всплылил после десятой книги, где события извратили до неузнаваемости.       — Ну и бред, — повторяет Хаджимэ, захлопывая новое издание исторической правды для старшеклассников.       Почему-то верхушка зашевелилась и решила частично убрать цензуру для выпускных классов, но это не особо помогло — всё равно правды там не сыскать. Будто кто-то специально скрывает её.       В любом случае, Хаджимэ использует талант убеждения и чуть-чуть гипноза, чтобы дети не жаловались на то, какую информацию он им преподносит, не открывая эти пёстрые учебники. Пусть знают истину. Пусть понимают, что их может ждать, пусть осознают, что в этой истории не все были плохими или хорошими. Особенно они. Осколки.       В этом году ему дали новый класс, с которым он зарекался не пересекаться никогда. А всё потому, что в нём обучался ужасно похожий на него парень.       Те же белые волосы, мягкая улыбка, опасный взгляд, скрывающий за собой какую-то мрачную историю, руки в шрамах и безумное везение во всём.       История повторяется.       Хаджимэ задохнулся, когда встретил его в коридоре. Его окатило такой волной ледяных иголок, что он позорно сбежал, скривившись на чужое «здравствуйте». Он не мог прийти в себя больше недели. Взял больничный, хотя никогда этого не делал. Хаджимэ почти двести лет не болел самыми обычными болячками.       Ему нельзя. Ни в коем случае нельзя приближаться к этому парню. Хаджимэ, к собственному саморазрушению, осознаёт, что помнит его лицо в мельчайших подробностях, до каждого шрама на лице, до каждого каштанового волоса в ворохе седых. Помнит запах и хриплый голос, помнит бледное лицо с чёрными синяками, и его последний вздох.       А сейчас он живой. Ходит где-то в коридорах школы. Хаджимэ отказывался верить. И одновременно с этим хотел сильно обнять его и сказать, как скучал, как болезненно жил все эти годы, как ночами драл грудь с чёрным комком ненависти и боли.       Но, даже если это была реинкарнация того Нагито, Хаджимэ поклялся сам себе не подходить к нему ни на шаг. Он не должен вновь страдать, не должен знать, кем он был, казалось, вечность назад.       Однако он не сумел. Не смог. Не покинул эту школу, не сбежал сразу же, как только встретил его. Желание наблюдать издалека пересилило убеждения и здравый — если он остался после двухсот лет одиночества — смысл.

***

      — Хината-сама, — парень, который демонстративно чавкает жвачкой, расслабленно откинувшись на мягкий стул, тыкает в учебник, — вы рассказываете что-то не то.       Хаджимэ замолкает и переводит равнодушный взгляд на ученика. Класс заинтересованно пялится на него. Даже Нагито — сука, какая ублюдочная ирония судьбы — едва заметно улыбается. Его учебник закрыт и выглядит новым — словно только что выпущенным из типографии.       — Тогда какую правду ты ожидаешь? — неожиданно интересуется он и поднимается по своего места, подходя к электронной доске. — Можешь выйти и написать события и ход Трагедии, раз уж ты так хорошо знаешь материал учебника.       Парень кривит губы, но послушно встаёт, берёт стилус и начинает рисовать кластер. И да, он действительно выучил содержание параграфа, Хаджимэ обязательно поставит ему соответствующую оценку.       — Я потратил всю свою жизнь на изучение данной темы, — говорит Хаджимэ через несколько секунд удушающей тишины, — перерыл множество источников, знаю то, что в этих книгах не напишут. Поэтому рассказываю правду.       Парень неловко кивает и идёт обратно. Что-то в уверенном и спокойном тоне странного преподавателя его настораживает. Он выглядит жутким, — особенно его золотистые глаза, отдающие алым, — и не совсем человеком. Слишком молод, слишком идеален, слишком загадочный.       Прозвище «маньяк» не зря гуляет по школе.       — Вот здесь ты написал сведения про убийственную игру. Про выживших.       — Да, — аккуратно кивает парень, прокатывая жвачку по дёснам. — Что-то не так?       — Ты перепутал их.       — Но в учебнике…       — Но в учебнике, — повторяет Хаджимэ, опустив голову к плечу, из-за чего его длинные чёрные волосы сыпятся водопадом, — написано по-другому. На самом деле, выжили не только Макото Наэги, Кёко Киригири и Бьякуя Тогами. Несправедливо то, что остальных не вписали в историю.       Хаджимэ подходит к первой парте и, холодно улыбнувшись, протягивает руку к раскрытой книге.       — Я одолжу?       Ученица быстро кивает, сжимаясь.       — Фотографии тоже не их. Полагаю, это было сделано, чтобы никто никогда не вспомнил и не узнал людей, которые подарили нам шанс на будущее.       — И его же разрушили.       Мелкие иглы вдруг вонзаются в вены, разгоняя ледяную кровь до адского пламени. Хаджимэ смыкает зубы до боли и медленно переводит взгляд на Нагито.       — Это тоже есть в книге? — издевательски спрашивает он и, вопреки вопросу, так ярко улыбается ему, что всем становится жутковато.       — Нет, — Нагито уверенно кивает на свой учебник, намекая на то, что его явно ни разу не открывали.       — Откуда тогда знаешь?       Нагито сверкает своими невозможными серыми глазами, отчего Хаджимэ вздрагивает, узнавая этот решительный и немного безумный взгляд.       — Я помню.       На мгновение повисает громкая тишина. Хаджимэ, наверное, понадобится скорая помощь, потому что его сердце останавливается на долгие секунды, а потом гулко ударяется о рёбра. Перед глазами мелькают чёрные мушки, а в голове шумит неконтролируемом потоком кровь. Он страшно бледнеет, его кадык дрожит, что замечают присутствующие, чувствующие что-то жуткое в воздухе.       — Шучу, — Нагито усмехается. — Читал в архивах.       Хаджимэ прикладывает пальцы к переносице и сильно сжимает, стараясь не разгромить аудиторию. Так его ещё никто за всё время не доводил.       Нет, определённо, ему нужно держаться подальше. Желательно за тысячи километров.

***

      Хаджимэ смотрит. Просто разглядывает его. Он уверен, что именно этот парень прежний Нагито. С другой фамилией, но абсолютно идентичный Комаэде, который умер двести лет назад. Даже повадки остались прежними. Движения, взгляд, улыбка, речь.       Будто ничего и не было. Будто Хаджимэ приснилось. Будто он всё ещё юноша, переживший страшную трагедию, будто сейчас он обернётся — и увидит одноклассников, улыбнётся Чиаки, поблагодарит Фуюхико, посмеётся с шутки Казуичи, обнимет Сонию, встретится взглядом с Нагито. И его сердце привычно забьётся от тёплого чувства любви, которую он скрывал долгое время.       Но наваждение рассеивается, возвращая Хаджимэ в тоскливую реальность. Коридоры школы кажутся узкими, их серый цвет давит, крошит в труху шаткое самообладание. Ему кажется, что в груди расширяется воздушный шарик с опасной ядовитой жижей. Он обязательно разорвётся и затопит болотной вязкой водой его рёбра и сердце.       Нагито, стоящий рядом со своим одноклассником, оборачивается, явно чувствуя чужой взгляд. Серые глаза кажутся до острого комка в глотке проницательными. Словно он знает. И просто издевается, играет, как и во время убийственной игры.       Однако Нагито не может знать правды: он лишь реинкарнация, которая точно не помнит прошлую жизнь. Это исключено.       …или нет?       Хаджимэ кривит губы и уходит, игнорируя тошноту и настойчивую мысль вернуться.

***

      Нагито надрывно кашляет и с ужасом одёргивает руку, заметив на ней кровь. Отец, стоящий недалеко от него, тяжело вздыхает и небрежно кидает ему какую-то тряпку.       — Развёл срач, — глухо комментирует он. — Убери и выброси, чтобы мать не увидела.       Нагито стискивает зубы, жмурится от боли в челюсти, в которую получил удар, и молча начинает оттирать ковёр с его собственной кровью. Он виноват, что задержался в школе и пришёл на двадцать минут позже обычного.       Не рассказывать же отцу о том, что его куртку спрятали парни из параллельного класса, которые недолюбливали его с самого начала. Иначе за такое объяснение он отхватит побольнее.       Кровь не отмывается. Ещё бы — сухой тряпкой тереть бесполезно. Нагито с опаской осматривается, улыбается коту, спящему в углу комнаты, и только потом решается подняться. Головокружение он успешно игнорирует, чтобы не рухнуть в обморок и не получить наказание.       Трясущиеся руки мёрзнут под ледяной водой. Ноги тоже дрожат от пережитого страха и адреналина. Дёсны всё ещё кровоточат. Нагито сплёвывает и с жалостью к собственной никчёмности смотрит на кровавую слюну.       Ему удаётся оттереть ковёр только через несколько длительных минут, кажущихся вечностью для человека, которого ударили с неконтролируемой яростью.       Он и не помнил, когда жил как-то по-другому. Кажется, все семнадцать лет, находясь под гнётом родителей, Нагито не видел ничего иного, кроме синяков на теле, седых волос, выпадающих после незначительного стресса, крови, застывшей корочкой на губах. Отец был хитрым, наказывал так, чтобы ни у кого не возникло подозрений на домашнее насилие.       «Да подрался пацан, его всё мальчишки задевают».       Аргумент с детства, в который почему-то окружающие верили. Наверное, по той причине, что его родители были чиновниками — уважаемые, мать его, люди. Ангелы. Лицо города.       В более старшем возрасте Нагито самому было страшно и стыдно как-то демонстрировать ссадины и синяки. Он однажды, боясь гнева отца, который сломал ему мизинец, проходил с ним сутки, пряча руку под кофтой. Мать всё же заметила и повезла его в больницу.       Нагито садится перед котом и аккуратно касается розового носа, печально улыбаясь. Тот переворачивается на спину и подставляет живот.       Позже, сидя в тёмной комнате, Нагито зажимает рот рукой, чтобы не зарыдать в голос от несправедливости. За что он наказан, раз теперь расплачивается подобным образом?

***

      — Нагито Комаэда, — громко объявляет Хаджимэ, из-за чего ученики удивлённо оборачиваются в сторону мрачного Нагито. — Кто-нибудь может что-то сказать про этого человека?       Нагито никак не реагирует, и Хаджимэ нервно сглатывает, прикусывая нижнюю губу. Он… странный. На щеке плохо замазанный синяк, полученный явно недавно. Подрался? Или избили?       — Был участником трагедии, — неуверенно начинает девушка с бегающим взглядом. — Фотографии не сохранилось, но по описанию выглядел безумцем. Даже руку отрезал во имя Джунко.       — Хорошо. Что-нибудь ещё?       — Его талантом была удача, — продолжает Нагито, не решаясь поднять взгляд. — Он был одержим идеей отчаяния и надежды. В убийственной игре совершил самоубийство, подставив другого человека. Также участвовал в разрушении мира, так как подвергся промывке мозгов.       Хаджимэ шумно вздыхает, понимая, что многое из сказанного просто нет в доступе для школьников. Нагито вспоминает? Или где-то сумел найти информацию? Голова вдруг становится тяжёлой, изнутри нарастает шум, скребущий все поверхности черепа.       — Позволь полюбопытствовать, — Хаджимэ подходит ближе, надеясь на зрительный контакт, однако Нагито продолжает упорно смотреть в парту. — Откуда тебе это известно?       — Мой отец… скажем, имеет доступ к архивам в силу своей работы. Я много времени там раньше проводил.       Ложь. Слишком очевидная, заученная и непрофессиональная. Тот Нагито лгал настолько искусно, что даже детектор лжи был бесполезен. И всё же… не мог же он всё это помнить? При таком раскладе Нагито сдувало бы моментально, если бы он увидел Хаджимэ.       Какой-то бред.       — Хорошо. Вам плюс баллы для зачёта, — наконец озвучивает Хаджимэ какую-то далёкую и совсем лишнюю для этого мгновения мысль.       Нагито занавешивается волосами и грубо кусает себя за губы. Словно пытается чем-то себя отвлечь. Хаджимэ видит, что ему больно, но он упрямо продолжает сдирать корку, что получена сторонним вмешательством. Его кто-то бьёт. Ученики? Нагито и в прошлой жизни был не особо приятным для других.       Несмотря на непривычную тишину, обволакивающую аудиторию, ему мерещится гул голосов.

***

      Нагито не помнит, когда это началось. Возможно, в тот момент, когда он услышал от отца, что его назвали в честь Комаэды. Мать верила в символизм и всякие знаки судьбы, видимо, надеялась на громкие заголовки в будущем. Только вот Нагито вырос другим.       Когда он усвоил правила игры и перестал закрываться от отца, Нагито осмелился попросить любую книгу о трагедии из секретных папок, которые активно прятали от населения. И ему позволили увидеть чуть больше. Однако это всё ещё было недостаточно.       А потом случилось две вещи. Нагито случайно проболтался школьному психологу — весьма компетентному и понимающему — о побоях, когда его вызвали для тестирования. Он не надеялся на помощь, понимая, что сам обеспечил себе адский котёл, но тот ураган и тьма внутри, сжирающая и доводящая до болезненного вопля, больше не помещались в нём.       Тем же вечером психолог таинственно исчез, а Нагито пару раз приложили головой об стену. Кровь не останавливалась долго. Она пропитывала волосы, затекала под футболку, пачкала руки, которыми Нагито старался зажать рану. Мать тоже безуспешно пыталась помочь. Она, бледная, с серыми губами и ужасом в светлых глазах, прижимала ватку за ваткой, смоченную в перекиси водорода, потом от паники оторвала кусок свой ночной рубашки, приложила её к голове, но и это оказалось бесполезно. Ткань довольно скоро испачкалась и пришла в негодность.       Нагито пару раз отключался, кашлял до рвотных позывов и не мог понять, что с ним происходило. Темнота в глазах сменялась нечёткой картинкой белоснежной ванны, а голос матери с каждым мгновением казался далёким и ненастоящим.       Женщине всё же удалось остановить кровотечение. Тогда Нагито вздрагивал, дрожал и пытался проглотить острый ком в горле. Боль почти не мучила его и ощущалась незначительной. Ему вдруг стало всё равно на то, что с ним будет дальше. Сначала страх смерти вонзился в глаза и принялся душить, а после увиденной крови растворился сладкой ватой в пустой голове.       Ночью Нагито спал беспокойно, постоянно распахивал глаза и морщился от боли в затылке. Всё ещё немного кровило, и подушка пахла просто отвратительно. Он в очередной раз провалился в кошмарное сновидение, которое стало отправной точкой его сумасшествия.

***

      Нагито вздрагивает, когда понимает, что его руки туго затянуты толстой верёвкой. Та режет и натирает запястья, из-за чего колючая боль бежит вдоль ладоней. Место, в котором он лежит, тёмное и жуткое. Здесь пахнет сыростью и чем-то приторным.       — А я тебе говорю, что нельзя его отпускать, — раздаётся звонкий голос за дверью, из-под которой лимонной лентой бьёт свет. — Он же чокнутый!       — Вы предлагаете его вообще не кормить? — недовольно отвечает явно напряжённый собеседник.       Он уверенно толкает дверь плечом и входит в помещение. Нагито не видит лица незнакомца — оно почему-то размытое и жутковатое.       — Я принёс поесть, — говорит он и неловко ставит поднос рядом с ним.       Нагито улыбается и дёргается навстречу, хрипло смеясь с того, как парень отскакивает и панически отползает.       — Боишься?       — Нет. Ешь.       — Как же я буду есть, если мои руки связаны?       Незнакомец долго молчит, явно изучает Нагито и, зажавшись, шепчет:       — И что ты предлагаешь?       — Покорми меня.       Парень нервно кашляет и отрицательно мотает головой. Нагито всё пытается разглядеть чужое лицо, однако сон резко расходится трещинами и рассыпается волшебными звёздами.

***

      Хаджимэ чувствует себя настолько паршиво, что хочется разгромить абсолютно всё вокруг. Странная боль вдоль рук заставляет его остервенело чесаться, а потом и кусаться, лишь бы утихомирить вспышку.       Он врывается в аудиторию бешеным тайфуном, перепугав учеников. Этот урок он, нервный, проводит в прострации, монотонно зачитывая заранее подготовленный текст. Сухое горло нещадно дерёт наждачка из беспокойства и кислой паники.       Вены полыхают огнём — и ему кажется, что кровь кипит, готовясь взорваться внутри тела. Такого раньше не было.       Мог ли… мог ли на это повлиять Нагито?       Сегодня по расписанию у них нет истории, поэтому найти предлог для их встречи, чтобы убедиться в глупости своих догадок, у него не выйдет. Хаджимэ вообще лучше по максимуму сокращать их взаимодействия, чтобы не допустить ужасы прошлого.       Нагито не заслужил повторения.       Но история циклична, да?       Перед глазами последний раз вспыхивает красное марево, сменяясь густой тьмой.       …Хаджимэ очухивается довольно быстро от холодной воды, которую ему плеснули в лицо. Он откашливается и распахивает алые глаза, чем пугает толпу детей и некоторых учителей с медсестрой.       — У вас, кажется, сосуды лопнули, — тихо говорит директор, сглатывая с внимательного нечеловеческого взгляда.       — Что случилось? — игнорирует Хаджимэ, аккуратно поднимается и облокачивается на стену не без помощи других.       — Вы в обморок упали.       — У вас на руке… — медсестра бережно задирает рукав кардигана и показывает алую борозду, которая окольцовывает запястье. Издалека она кажется браслетом. — Вы потеряли много крови, вследствие чего…       — Я не знаю, откуда это, — Хаджимэ без притворства растерянно разглядывает руку.       Вены больше не горят, а шумные голоса в голове забиваются куда-то в уголки сознания. Мысли проясняются, и он чувствует себя абсолютно так же, как и всегда — спокойно, сдержанно и стабильно.       — Вас нужно перебинтовать, — девушка с небывалой силой в одиночку поднимает его, и Хаджимэ даже не смеет сопротивляться ей.       — Сидим тихо, — директор быстро разгоняет учеников и удаляется. Его руки, заледеневшие от ужаса, нервно перебирают браслеты. Ощущение опасности всё ещё грызёт горло и душит проволкой.

***

      — Нагито, у тебя кровь из носа, — одноклассник аккуратно поворачивает его лицо к себе и уверенно стирает красную дорожку. — Давление? Или ударился?       Нагито неловко отстраняется, чувствуя себя виноватым. За него не нужно беспокоиться. Он сам разберётся, как и учил отец.       — Надо к медсестре, — апатично говорит он. — Присмотри за вещами, хорошо?       — Может, пойти с тобой? — парень подскакивает следом и начинает суетиться, пытаясь выбраться из-за парты, но Нагито качает головой, выставляя вперёд руку. — Точно справишься?       — Да. Всё нормально.       Он криво улыбается и неровной походкой выходит. Ладонь, прижатая к носу, становится неприятно липкой. Нагито лишь размазывает кровь по губам и щекам, но хотя бы не задирает голову — уже научен опытом.       Таких инцидентов не было давно. Отец обычно бил его так, чтобы нос оставался целым, и если кровь шла — то только из-за перенапряжения и давления. Ну и после тех реалистичных снов, где он видел мир от лица Нагито Комаэды. Тогда он заливал всю постель кровью, удивляясь, как же её много в человеческом теле.       Нагито вроде не нервничал сегодня, никаких сновидений не видел, отца с утра не встретил. В чём проблема?       Медсестры в кабинете не оказывается. Нагито всё же присаживается на кушетку и кашляет от крови, которая случайно попадает в горло. В тот же миг дверь открывается с ноги, и в неё сначала заходит маленькая девушка, которая на себе едва ли не тащит учителя истории.       — Вот те раз, — удивлённо произносит медсестра.       «Вот те два», — думает Нагито, приоткрыв рот для удобства.       Хаджимэ, что в полуобморочном состоянии присаживается напротив и смотрит жутко пустыми глазами, нехотя протягивает руку девушке. И тогда Нагито чувствует, как сердце падает вниз, в живот. На запястье браслет, вырезанный чем-то острым. Без единого кровоподтёка, словно эта царапина старая и подживающая.       Руку ему бинтуют, хотя в этом и нет необходимости. Нагито замечает, что у него самого уже не идёт кровь, поэтому несмело опускает испачканную ладонь к себе на колени так, чтобы не испачкать брюки.       — Что же это такое, — бормочет девушка, приступая к носу Нагито. — Как сговорились.       Он упорно игнорирует потерянный взгляд золотистых глаз. Ощущение, что за ним наблюдают, вгрызается надоедливой мыслью в мозг. Нагито чувствует, что он безумно устал о чём-либо думать.

***

      — Почему ты так рано вернулся? — отец, стоящий за плитой, смотрит на него настолько опасно и жутко, что Нагито сжимается.       Его ладони, стискивающие лямки сумки, начинают пульсировать и будто бы набухать. В носу всё ещё стоит металлический запах, а во рту периодически возникают рвотные позывы из-за привкуса крови.       — Нас отпустили, учитель заболел.       Нагито лжёт превосходно лишь тогда, когда действительно этого захочет. Но перед отцом бесполезно. Тот откладывает лопатку на столешницу и под звуки шкварчащей пищи недовольно говорит:       — А под носом что у тебя?       Нагито, не шелохнувшись, шевелит нижней губой в сторону, однако быстро проглатывает слова.       — Иди.       Нагито послушно кивает и, выйдя неспешным шагом из кухни, срывается на бег на носках, лишь бы уменьшить шум, чтобы отец не расслышал его панического бегства. Сердце, ещё до этого ставшее каменным, наконец-то заходится в аритмичном танце.       Ему так страшно, что даже оно перестаёт биться.       Руку всё ещё жжёт. Нагито затравленно смотрит в сторону стола, где небрежно валяется канцелярский нож. Его взгляд течёт к степлеру, и он вздрагивает, понимая, что это слишком.       Горящий зуд невыносимо жрёт запястье под школьной формой. Нагито быстро задирает рукав и с обречённо расширившимися глазами приоткрывает кровоточащие губы.       Тихий смех, пронзающий комнату, отскакивает от стен, врезается в уши, струится ядовитой змеёй вдоль красных вен. На бледной руке, увенчанной багровыми и коричневыми рубцами, расползается гранатовый браслет. Только у него он сопровождается алым бисером, текущим вдоль ладоней. Кровь зарывается в пальцы, скапливается под ногтями и стекает прямо на штаны.       Нагито завороженно проводит по линии кольцевой царапины, чувствуя её шершавость.       Это неправда.       Это не может быть… ею.       Нагито зажимает порез и неохотно, преодолевая сильное головокружение, добирается до стола. Он апатично, пытаясь сглотнуть колючую слюну, достаёт антисептик и без сожаления выливает его на рану. Острая боль, охватившая кожу горячим пожаром, приводит в чувства, и Нагито шипит, прижав руку к груди.       Придётся отстирывать всё.       Он даже зарыдать не может. Ему хочется лишь упасть лицом к стене и погрузиться в вечную тьму, из которой его так назойливо вытаскивает реальность. Тошнота возвращается, когда Нагито ложится на бок и вытягивает испачканную руку вдоль белых простыней. Наплевать.       Просто наплевать.       Браслет, который считается слишком красивым мифом, болезненным импульсом продолжает сжирать кожу. Пусть он доберётся до вен. Пусть проникнет в них, отравит своим ядом, заставит его медленно умирать.       Нагито не зря столько времени проводил в архивах на работе отца. Однажды он вычитал забавную легенду о том, что людей, связанных общим горем и сильным, внеземным чувством привязанности и любви, окольцовывает красная нить судьбы. Банально и слащаво. Но…       Нагито вздрагивает, когда ему снится, что он падает. Он открывает уставшие глаза и вновь видит клеймо.       Клеймо, которое закрепляет его подозрения о том, что Хаджимэ Хината, его учитель истории и по совместительству самая обсуждаемая персона школьных коридоров, не просто знаком ему, а гораздо больше — связан с ним этой идиотской байкой — является тем самым человеком, который знает слишком многое о прошлом.       Он является тем самым «неизвестным» (конечно, в официальной версии), что пожертвовал своё тело и разум для сосуда. Для Абсолютной надежды.       Нагито вяло усмехается. Ему так страшно и одновременно смешно…       Он слизывает кровь из уголка губ и пытается заснуть.

***

      Интересная реакция организма. Хаджимэ, опустошённый и растерянный, взирает на своё запястье. Его жестоким приговором обнимает неровный вырез. Браслет. Даже не так. Скорее, адское проклятье, которое вновь пробуждается.       Из-за радиации и тяжёлых последствий Трагедии возник странный вирус, который прочно связывал людей на основе каких-либо факторов. Чаще всего это была группа из трёх-четырёх человек, реже — из двух. Данный феномен узаконили именно из-за этого, что существенно облегчило повышение демографии.       Это… заболевание, нехотя вспомнил Хаджимэ, словно втискивало в организм увеличенную в тысячи раз эмпатию — вследствие этого человек ощущал своего партнёра ярче. И если что-то случалось, все чувства передавались ему. Иногда, правда, давало сбой, и физические ощущения добавляли уже не масло в огонь — полыхало так, что инквизиция средневековья нервно чесала затылки.       Это неполезно. Неправильно. И больно, учитывая, сколько смертей за собой повлекла отравленная окружающая среда. Многие не прожили и года после победы над Джунко.       Хаджимэ трëт глаза и зевает.       Правда, не все подверглись этой участи. Лишь люди, которые пережили такую сильную боль, что оказались в чёрном иле на дне глубокого грязного океана. Этот вирус не поражал внутренних органов или центральную нервную систему. Он будто… будто был спасением для тех, кто находился на грани сумасшествия и дикого отчаяния. Потому что с человеком, который понимает тебя лучше всех, легче преодолеть это невыносимое горе.       Возможно, мир отплатил им за все страдания, но не учёл одного: после смерти одного второй начинает разлагаться изнутри.       Хаджимэ невольно усмехается, вспоминая, как в агрессивном состоянии схватил Нагито за руку и дёрнул на себя, чем повлёк за собой печальный исход.       Их связало. На основе страха, боли, надежды и отчаяния. И ощущать весь тот ад в голове Нагито оказалось таким психоделическим кошмаром, что Хаджимэ не мог спокойно спать.       Это нечеловеческий разум. Что-то иное. Может быть, по этой причине их и притянуло друг к другу. После Изуру сознание Хаджимэ перешили ржавой проволокой и в издевательство прилепили наклейку «работает».       Когда Нагито умер — Хаджимэ откидывается на кровать и стискивает зубы, чтобы не начать ворошить прошлое — его так крутило, что хотелось кидаться на стены и сорвать с себя кожу. Тогда-то он и выяснил, что самоубийство для этого тела невозможно.       Сердце успокоилось лишь через двадцать семь лет. До этого в нём тлела радиационная пустыня, в которой горячий ветер хлестал по щекам и насмешливо свистел в серое лицо. Этого следовало ожидать: Нагито слишком сильно потрепали обстоятельства. Помимо деменции, его психика оказалась безвозвратно уничтоженной. Возникли сложности с адаптацией и базовыми навыками. Нагито просто не мог восстановиться. Ни телом, ни мозгом.       И, угасая, он утягивал за собой Хаджимэ. Наблюдать за медленной смертью своего… возлюбленного — вновь сквозь скрежет зубов шепчет он забытое слово — оказалось слишком невыносимым.       Хаджимэ задыхался в этом вязком болоте. Он часто в порыве бессилия и ярости рвал кожу ногтями, ломал их от сильного нажима, хлестал себя по щекам, оттягивал волосы, вырывая их клоками, и, сложившись пополам, рыдал навзрыд.       Он не мог помочь себе справиться со второй личностью в голове и теле. Что он мог сделать для Нагито?       Хаджимэ чешет царапину и смотрит на голограмму часов. Примерно через двое суток их обоих должны захлестнуть чужие эмоции, что может оказаться болезненным процессом. Надо бы найти Нагито и наконец-то поговорить об этом.

***

      — Таким образом, вторая убийственная игра закончилась победой над вирусом Джунко Эношимы.       Хаджимэ исподлобья смотрит на нервного ученика. Тот, заметив пристальный взгляд, ещё сильнее сжимается.       — Верно. Можно задать тебе чисто теоретический вопрос? Этого, конечно, нет в учебниках. Мне просто хочется узнать твоё мнение.       Парень кивает и натянуто улыбается.       — Как думаешь, с какой вероятностью был бы возможен хороший исход, если бы пятое убийство не свершилось бы?       — А пятое убийство… — неуверенно тянет он и замолкает из-за давящей тишины.       — Убийство Нагито Комаэды, — подсказывает Хаджимэ, даже не заостряя внимание на такой мелочи.       Парень почти не думает над ответом. Лишь как-то странно оглядывается на класс, который на уроках истории боится дышать громче положенного, и говорит:       — Если я верно помню, толчком к победе послужило раскрытие Чиаки Нанами. Если бы убийство… или самоубийство не произошло, игра бы, мне кажется, продолжилась. А Нанами разорвала эту цепочку. И выжившие уже принялись искать выход из симуляции.       Хаджимэ задумчиво кивает, лениво качает ногой и натыкается плавающим взглядом на Нагито, чья шея хранит на себе лиловые отпечатки пальцев. Грубых и явно мужских. Не юношеских.       Насилие. Очевидно, это оно. Но вот какого характера? В желудке обжигающей волной проносится тревога, подталкивая к тошноте. Этот слабый отголосок страха, который он чувствует от Нагито, вынуждает резко развернуться и испугать отвечающего.       — Спасибо, я тебя услышал. Можешь садиться.       Парень возвращается на место и закрывает обзор на Нагито, чьи волосы при нервных движениях скрывают синяки.       — Нагито.       Имя срывается неосознанно. Хаджимэ — именно тот, из далёкого мёртвого прошлого — хочет позвать его, обратить на себя внимание, показать, что он видит его, слышит, чувствует, что пытается вернуть то немногое человеческое, которое осталось в нём за двести лет одиночества.       Нагито неестественно запрокидывает голову, незаметно щурится из-за, видимо, прострелившей в шее боли, и очень тихо спрашивает:       — Там остался ещё вопрос. Мне на него ответить, да?       Хаджимэ машет рукой, приглашая к доске. Ближе. Чтобы разглядеть, чтобы убедиться, что это всё ещё тот же Нагито, которого он мог обнимать, прижимать к себе и успокаиваться, пока в гнилых внутренностях растворяется ледяная тундра. Которого мог убаюкивать и утешать, как это делала его мать.       — Изуру Камукура. Про него достаточно много информации, учитывая, что он был почти центральной фигурой Трагедии. — Хаджимэ иронично смеётся в своих чёрных мыслях. Знали бы люди, кто ходит рядом с ними.       — Его сосудом был другой человек. Его имя, правда, неизвестно.       — Да, — подтверждает Хаджимэ, желая закатить глаза.       — И всё же… — Нагито колеблется пару секунд, не зная, выдавать ли такой бред, который он увидел в сегодняшнем сне, или нет. — Я знаю, как его зовут.       И пока Хаджимэ не успел поприветствовать инфаркт, он шепчет, едва размыкая сухие губы:       — Его зовут так же, как и вас. Сосудом для Изуру стал Хаджимэ Хината.       «Это и были вы», — хочет он добавить, но смолкает, увидев нечеловеческий взгляд алых глаз. Кровавые радужки светятся, пожирают зрачок, который вытягивается в кошачий, и именно этот демонический взор вынуждает ноги вмиг задрожать.       — Почему ты так решил? — вопреки своим глазам, голос Хаджимэ оказывается чистым и обыденным.       Нагито из-за такого противоречия окончательно теряется и, не зная, с кем он разговаривает — с демоном Изуру или с его учителем истории — выбирает молчание. Оно забивается в глотку острым страхом и чем-то незнакомым. Чем-то тревожным. Чем-то… чужим.       — У отца в архивах увидел.       — Занятно. — Наклонив голову вбок и смотря исключительно в серые глаза, Хаджимэ едва-едва улыбается. — Но даже я не знаю его имени.       Нагито остро ощущает кольцо вокруг горла, которое душит и смыкает невидимые гнилые руки. Ему просто нечем дышать. Он вынужден глупо моргать и вяло кивать, пытаясь справиться с болью в глотке. Ему хорошо знакомо это чувство.       Чувство вины из-за противной лжи. Чувство, которое не принадлежит ему в данную минуту.       — Извините, — сдаётся Нагито, втягивая в себя раскалённый воздух. — Мне что-то нехорошо.       Теперь Хаджимэ выглядит растерянно. Он впервые за много лет не знает, как утихомирить свою панику. И как убавить нарастающий шум в голове.       — Тебе нужно в медпункт? — осторожно уточняет он и, заметив слабый кивок, обращается хриплым голосом к классу: — Пожалуйста, отведите его.       Хаджимэ не смотрит, когда Нагито, держа под руку, уводит его, очевидно, друг. Он, уткнувшись в учебник, изученный вдоль и поперёк, борется с сильным головокружением и болью в висках. Ему кажется, что это проклятие, которое струится ядовитой змеёй вдоль запястья, работает по-другому. Чувства — это одно, но когда боль другого передаётся тебе, ты невольно задумываешься об одной детали.       А связаны ли они только потому, что в их телах по отравленной крови циркулирует вирус?

***

      Нагито распахивает глаза, когда чувствует неприятный взгляд. С ним рядом в кабинете медсестры восседает Хаджимэ с абсолютно нечитаемым выражением лица. На мгновение Нагито ощущает ледяные пузырчатые мурашки, которые проникают в кожу, добираются до вен и вгрызаются в кости.       — Что вы тут делаете? — задаёт он самый абсурдный вопрос из всех возможных.       Хаджимэ продолжает молчать, лишь чуть смещает взгляд в сторону шкафа. Там хранится различная литература о медицине, но среди всего этого ни разу не тронутого барахла где-то в глубине закопана единственная книга. Её выпустили несколько десятилетий назад, когда началась активная пропаганда о недопустимости повторения Трагедии. Это был замечательный предлог, чтобы навсегда спрятать правду. Какой процент населения догадается, что эти сведения, которые — да, воистину — могут использоваться рецидивистами, на самом деле засекречены по каким-то иным причинам?       Хаджимэ спрятал эту книгу, когда в первый раз оказался в этом месте. Старые и пыльные полки явно не использовались. Вряд ли кто-то захочет копаться во всём этом.       — Логичнее было бы задать вопрос, откуда ты понабрался всей этой чуши? — холодно спрашивает он, стреляя золотистыми глазами прямо в сжавшегося собеседника. — Ты пугаешь других детей. Это, знаешь ли, может повлечь за собой не особо приятные для тебя последствия.       — Вы мне угрожаете? — осторожно уточняет Нагито.       Его горло горит. Внутри что-то отчаянно скребётся, дерёт, проникает глубже, а потом обламывает зубастые иглы прямо там.       Хаджимэ мягко улыбается, едва-едва поднимая уголки губ. Нагито всё такой же прямолинейный.       — Нет.       Нагито недоверчиво щурится, осматривает его лицо, но боится напрямую заглянуть в глаза. Где-то в отдалённых участках мозга стучит, ударяясь о череп, мысль, что ему ни в коем случае нельзя это делать. Иначе что-то будет. Однако взгляды встречаются, и он с облегчением понимает в это мгновение, что ему лишь кажется. Обычные человеческие глаза. Ничего мистического или сверхъестественного. Может, Нагито вообще надумывает о том, что историк как-то связан со всей этой мутной ситуацией вокруг трагедии? Просто обычный фанатичный любитель копаться в одном направлении и вскрывать сгнившие скелеты, разбирая их прах и почерневшие кости.       — Тогда что вам нужно?       Хаджимэ наклоняется чуть ближе, ловит взгляд серых глаз и тихо говорит:       — Не пугай людей. Твоя информация ничем не подтверждена, поэтому не сей хаос и смуту. Договорились?       Нагито хмурится, полностью выдавая себя. Хаджимэ ведь хорошо знает, что эта эмоция означает: я сделаю вид, что всё понял, но поступлю так, как мне необходимо.       — Хорошо, — легко соглашается он, закрепляя чужие предположения.       А мало ли? Вдруг он… эта реинкарнация переняла не все повадки настоящего Нагито? Нет. Хаджимэ быстро моргает, чтобы картинка не расплывалась, и твёрдым голосом шепчет себе, что этот человек, сидящий перед ним, с гранатовым браслетом на запястье, с взъерошенными пушистыми волосами, такой же уставший, но по-прежнему лукавый и хитрый, не кривая копия, не мешок мяса с костями, а всё такой же живой человек. Что и много-много лет назад.       Хаджимэ чувствует себя ужасно, когда узнаёт мельчайшие детали в его внешности, мимике, интонации — во всём ином, что так было присуще тому Нагито. Воспоминания заползают в голову могильными червями, активно рвут нейроны и зарываются зубами прямо в мозг.       — Я могу идти? — Нагито пробивается через неловкое молчание всего одним вопросом, от которого Хаджимэ дёргается.       Его прошивает ужасный электрический импульс.       — Да.       Нагито кивает, кое-как поднимается, опустив голову, чтобы больше ни за что не посмотреть на преподавателя, и с аритмично стучащим сердцем выходит из кабинета. Он стоит там мгновение, потом срывается и быстрым шагом уходит из школы.       Хаджимэ прикрывает глаза, что вновь неприятно переливаются алым. Изуру уже давно не беспокоит его, однако побочные эффекты от острых эмоций проявляются порой так неожиданно — вследствие этого Хаджимэ молча уходит, оставляя за собой загадочность и страх.       И идиотизм. Ну в самом деле.       Нагито вспоминает, а это очень и очень плохо. Он смотрит на свой порез и со спокойствием замечает, что в мыслях относительный порядок. Да, там целый спутанный клубок из сомнений и тревоги, но это всё принадлежит ему. Не кому-то иному. Видимо, от их небольшого контакта проклятье даст время на передышку, а потом нахлынет с удвоенной силой.       «Надо добраться до дома», — произносит рациональная часть Хаджимэ, и он даже не желает ей перечить. Последний раз осмотрев шкаф с забытыми книгами и их пыльными страницами, он удаляется из кабинета, который, погрузившись в тишину, стирает любое напоминание об их странном разговоре.