Не убоюсь я зла

Робин делал, что умел — организовывал людей. Многие были перепуганы до полусмерти, и пинки с затрещинами, на которые были щедры младшие управители и личные слуги Гисборна, положения не исправляли. Он говорил с сервами, успокаивал, иногда хватало пары добрых слов и личного примера. Несколько раз Робин ловил на себе странный взгляд Гисборна, от которого по спине продергивало холодом. Угораздило же выхватить эту сволочь из зубов мертвяка. На свою голову. Впрочем, Гисборн его удивил — до вечера ни разу не присел и не глотнул воды, руководя очисткой замка, дворовых построек и двора от всех признаков заразы. Ему помогал высокий храмовник, назвавшийся Лореном де Монфором. Вначале Робин решил, что их связывает нечто большее, нежели дружба. Все же он немало времени провел в походах, чтобы знать, насколько прочной иной раз бывает связь, возникшая на поле боя. Но рыцарь не давал никакого намека на подобное. Отчего-то это успокаивало. Робин гнал дурные мысли, старался думать о том, что вечером, возможно, получится увидеться с леди Мэриан. Но перед глазами вставало красивое породистое лицо Гисборна, и от этого хотелось выть и биться головой о стену. Ближе к вечеру, когда почти все трупы были сожжены, а двор очищен от крови и ошметков плоти, он, пошатываясь, поплелся к колодцу. Можно было расслабиться и подумать о том, что делать дальше. Хотя чего не хотелось, так это думать. Сам не свой от усталости, Робин опустился на землю, прислонившись спиной к срубу, и закрыл глаза... — Эй, Локсли, — низкий негромкий голос выдернул из сна, — ты неплохо потрудился. — Не для тебя уж точно! — огрызнулся он прежде, чем успел сообразить, что сказать. Но Гисборн, к его удивлению, кивнул и жестом позвал Робина следовать за ним. — Идем. Для нас приготовили горячую воду и чистую одежду. Лорен уже там. Робин двинулся следом за Гисборном, даже не сообразив, что подчиняется врагу. Горячая ванна и чистая одежда — что могло быть лучше! В памяти всплыли хамамы в Святой земле: чему точно стоило бы поучиться у агарян, так это чистоплотности и тяге к знаниям. Вспомнились слова, однажды прочитанные над входом в учебное заведение, где проходили обучение мальчики и юноши: «Чернила ученого священнее крови мученика». Соратники посмеивались над ним из-за его неуемного интереса к чужим языкам, письменам и прочему. Они предпочитали набивать свои карманы золотом, Роберт Локсли предпочитал набивать свою голову знаниями. Счастливее всего он чувствовал себя, проведя несколько дней в древней библиотеке, где прикрывал местных книжников, старавшихся спасти хоть что-то из древних рукописей. Хотя дней ли? Слишком уж все было странно. В награду старейший из ученых мужей подарил ему небольшую толику своих знаний... Покои, где поставили здоровенную бадью с горячей водой, были жарко натоплены. Робин несколько смутился присутствия Лорена де Монфора, уже сидевшего в бадье, но тот наскоро омылся, выбрался из воды и быстро оделся, завернувшись в свой плащ. — Если вы не против, друзья, я бы отдохнул, — сказал он, устало улыбаясь. — Гай, я лягу в гостевых покоях вместе с людьми леди Линдабелл. Там мне будет спокойнее. Увидимся утром. Гисборн кивнул, проводив его взглядом. Затем выскользнул из одежды и исподнего, нимало не смущаясь. Робин задохнулся при виде его мускулистого поджарого тела — с такого хоть сейчас статую какого-нибудь Меркурия ваять, вроде тех, что на Родосе. В груди и животе стало горячо, и пришлось отвести взгляд. Гисборн же, ничего не замечая, скользнул в бадью и зачерпнул немного черного, едко пахнущего мыла из древесного щелока, масла и трав, изготовленного явно по рецептам сарацинских мастеров. Робин молча смотрел, как он намыливает волосы, лицо и грудь. Мыслей было много, одна дурнее другой. — Не люблю всего этого политеса, — сказал Гисборн, смывая первую грязь, — но должен поблагодарить тебя, Локсли. Если бы не ты, тварь бы меня укусила. — Считай, я вернул должок, — буркнул Робин, донельзя ошарашенный как обликом мокрого, встрепанного и от того еще более прекрасного рыцаря, так и его словами. Гисборн кивнул и принялся намыливаться по второму кругу. Затем закинул руки за голову, проходясь по шее и верхней части спины. Робин поспешно зажмурился и потянулся к мылу. Дурная голова, дурной нрав, отстраненно подумал он, растирая черную скользкую жижу по волосам и телу и взбивая пену. Ему бы оплакивать погибших друзей, хоть что-то сделать во имя их памяти, а он как распутная девка пялится на врага. Они домылись в молчании и выбрались из бадьи. Гисборн вылил на себя подогретую воду из деревянного ведра, смывая остатки мыла и грязи. Робин последовал его примеру, стараясь не опускать взгляд ниже пояса. — Пожалуй, стоило предупредить слуг, чтобы не совались сюда, — хмыкнул Гисборн, заворачиваясь в чистую льняную простыню. — Увидят тебя, чего доброго, сбегут еще. Робин проследил его взгляд и побагровел. Торопливо потянулся за простыней, прикрыл свой позор. Щеки и уши полыхали от стыда и злости — так откровенно себя выдать, да еще кому! — Это от горячей воды, — пробормотал он, торопливо натягивая исподнее. — Да и вообще... на себя бы посмотрел! Ваша све... Он запнулся, только теперь сообразив. Гисборн с усмешкой отошел к двери, выглянул в коридор, что-то резко отрывисто приказал, а потом закрыл дверь и задвинул засов. — Не трясись так, — сказал он, поворачиваясь к Робину и сбрасывая простыню на пол. — В конце концов, ты сам этого хотел. Разве я неправ? Горячие губы прильнули ко рту Робина, выпивая дыхание... — Эй, Локсли! Робин вскинулся, глядя на нависшую над ним высокую фигуру. Гисборн выглядел как всегда великолепно, труды и хлопоты не сказывались на нем, даже копоть не липла к его роскошному одеянию. — Вообще-то, ты можешь поспать внутри, — сказал Гисборн, небрежно протянув руку. — Для нас приготовили комнаты и горячую воду, чтобы смыть всю эту грязь. Робин молча сжал твердую ладонь и поднялся на ноги. В кои-то веки порадовался, что накинул поверх обычной одежды длинную куртку — хоть как-то позор прикрыть. Гисборн словно ничего не заметил, махнул рукой, приглашая за собой. В купальне было довольно прохладно, от бочки с водой поднимался ароматный пар — видимо, в воду добавили благовония и раствор мыльного корня. Гисборн убедился, что воды достаточно, есть полотенца и чистая одежда, выгнал слуг и запер двери. — Я, кажется, усну прямо в воде, — вздохнул де Монфор, стаскивая провонявшую гарью, потом и покрытую копотью одежду. — Даже на поле битвы не уставал так. Он поколебался прежде, чем освободиться от исподнего. Робин украдкой взглянул на мощное тело с удивительно светлой кожей, крупный даже в покое член в золотистой поросли. Жаль будет, если такой красавец не оставит наследников. Заметив его взгляд, Лорен поспешно забрался по лесенке, попробовал воду ногой и со вздохом облегчения скользнул в бочку. За ним последовал Гисборн, при взгляде на которого теперь уже Робин отвел взгляд. Прежде, чем нырнуть в бочку, он зачерпнул ковшом холодной воды из бадьи, стоя спиной к товарищам по труду, окатил себя. Холод изгнал похоть не так скоро, как хотелось бы, потому пришлось повторить. Горячая вода благоухала травами, Робин окунулся с головой, вынырнул и убрал волосы с лица. — Кажется, я усну прямо здесь, — сказал он, растирая промерзшее тело шершавым камнем, — давно так роскошно не купался. Не знал, что в замке такая хорошая купальня. — К приезду его высочества готовились, — проворчал Гисборн, с наслаждением намыливая волосы бруском аравийского мыла. — Он, как рыба, обожает купаться. — Накупается теперь, — Робин зверски тер грудь, смывая омерзительный запах гари и гнили. — Последнее, что я слышал, что кортеж принца пропал на пути из Йорка. С учетом того, что сейчас творится по всей доброй старой Англии, не думаю, что он еще жив. Гисборн что-то буркнул сквозь зубы, не слишком лестное для принца и еще более нелестное для его братца, шляющегося невесть где и тянущего последние гроши из вассалитета на дурацкие, никому ненужные войны. Лорен бросил на него укоризненный взгляд, но ничего не сказал. — В любом случае, сейчас нам следует думать о том, как защитить людей и замок, — сказал Робин, подавив желание врезать прекрасному сэру Гаю по аристократическому носу. — Поскольку принца Джона, скорее всего, нет в живых, а его величество далеко отсюда. Если вообще еще жив. — Иногда тебя посещают на удивление здравые мысли, — заметил Гисборн, вытягивая под водой ноги и упираясь ступней Робину в щиколотку. — Лорен, мне кажется, неплохое место и время, чтобы посвятить мастера Локсли в те знания, которыми мы обладаем. — Возможно, лучше все же добраться до ваших покоев, друг мой, — ответил Лорен, с наслаждением смывая с себя грязь и поднимаясь из серой пены, точно древнегреческий бог. Выбравшись из бочки, храмовник вылил на себя пару бадеек чистой воды и поспешно завернулся в льняной отрез. Робин отвел взгляд от его мускулистой фигуры и обнаружил, что Гисборн смотрит на него с ухмылкой. Он окунулся и мстительно поднялся, демонстрируя собственное подтянутое тело заклятому врагу. Щеки Гисборна порозовели, он торопливо повернулся к небольшой каменной подставке, в которой лежал драгоценный брусок. Ухватив мыло, принялся остервенело намыливать волосы и лицо. Теперь ухмыльнулся уже Робин, чувствуя себя отмщенным. *** В покоях было уже натоплено, и слуги загодя принесли туда холодное мясо и немного вареных овощей. Отмытые, в чистой одежде, выделенной им Гисборном из своего более чем богатого гардероба, Робин и де Монфор устроились у камина в довольно уютных креслах. Как догадался Робин, третье кресло, для него, принесли сюда вместе с едой, одеждой и дровами для камина. Гисборн развалился в своем кресле, вытянув ноги к огню. — Возьмите и взгляните, — сказал Лорен, извлекая откуда-то из складок своей накидки переплетенную в темную кожу небольшую книгу. — Не торопитесь, просмотрите внимательно каждую страницу. Робин открыл книжицу, всматриваясь в написанные убористым почерком строки и в другие, чужие буквы, столбцом стоящие по другую сторону умелых рисунков. Спину словно обдало холодным ветром. — Не совсем правильный перевод, — сказал он, указывая на извивы чужого письма, — вот здесь и здесь. Тот, кто переводил эти строки, не слишком хорошо знал старый язык, хотя и очень старался. Но вот этот и этот знаки, которые по отдельности означают «алчность» и «нечто, чем наделяют», в связке означают «сакральное приношение», иными словами жертвоприношение крови. Лорен поежился, обхватив себя за плечи. Робин внимательно прочел все, написанное на первой странице и посмотрел на храмовника. Гисборн молча смотрел на обоих. — Жертвоприношение пробудило тьму и тех, кто таился в ней, насколько я понимаю. Здесь, в этой книге все, что мне надо знать? Или есть что-то еще? — Для начала прочтите. Возможно, не только на первой странице перевод неверен, — задумчиво произнес Лорен. — Пока что все, сказанное вами, совпадает с тем, что случилось на самом деле. Робин кивнул и снова углубился в чтение. При виде странных, переплетенных в сложные конструкции букв он снова ощутил аромат пропитанного медом воска и старого пергамента, песков и жарких ветров Палестины. Сердце сжалось от тоски при этом воспоминании. Ричарда всегда забавляла его неуемная жажда знаний, превосходящая все и вся, даже плотскую жажду. Иногда Робин делился с ним, хотя короля больше интересовали не знания, а их носитель. Мысли текли, уводя из темных переходов Потерянной Библиотеки в палатку короля, в сильные руки, жаркий жадный рот. «Роберт, о, мой мальчик! Ты не знаешь, как ты прекрасен!» Робин тряхнул головой, прогоняя наваждение. Взгляд натолкнулся на слово, но рассудок, взбудораженный воспоминанием о любви короля, не воспринял его. Робин зажмурился, медленно вдохнул через нос и также медленно выдохнул, возвращая себе спокойствие и способность мыслить. Затем снова всмотрелся в извивы букв. — Здесь тоже неверный перевод, — сказал он, чувствуя, как спина опять холодеет. — Переведено как «на Солнце, восставшем из Тьмы», но на деле эти два слова в связке означают не Солнце и Тьму, а «мужи влюбленных сердец» или же «мужи, таящие в сердцах любовь». Он застыл, сообразив, что именно гласила проклятая книжонка. Молчание затянулось, его прерывал лишь далекий истошный вой со стороны деревни и потрескивание поленьев в камине. Стараясь не дрожать руками, Робин налил себе вина из кувшина и выпил залпом. И лишь потом осмелился поднять взгляд на Гисборна. Серые глаза, в которых плясали огненные сполохи, смотрели на него с каким-то странным выражением, названия которому он подобрать не мог. — Но тогда написанное теряет смысл, — донесся до мутящегося рассудка голос де Монфора. — Если «Солнце, восставшее из Тьмы» можно трактовать как истинную веру и свет Спасителя, который рассеет Зло, то... — То в целом и общем эта фраза прозвучит почти кощунственно, — задумчиво промолвил Гисборн, наклоняясь, чтобы подлить вина себе и собеседникам. — Но, думаю, стоит полностью восстановить все, написанное в этой книге. Возможно, иные сочетания слов дадут новую картину. Робин наконец смог вдохнуть. Он не мог не восхищаться Гисборном, остротой мысли, полетом ума и спокойствием, которое тот ухитрялся сохранять даже в самых двусмысленных ситуациях. И ведь понял все, мерзавец! Понял все до последнего слова! — Хорошо бы записать новый перевод отдельно от старого, — сказал де Монфор, — но это займет много времени. — Не так много, если писать не пером, а углем. Красота нам ни к чему, — Робин нашел в себе силы снова взглянуть на Гисборна. — Найдется бумага или пергамент, что угодно, на чем можно писать? — Есть мавританская, довольно неплохая, — Гисборн поднялся, прошел к небольшому шкафчику для хранения печатей и прочих мелочей, порылся там и извлек небольшой, плотно укатанный свиток мягкой желтоватой бумаги. — Прихватил с собой для разных надобностей, но пока не пригодилась. — Вот и пришел ее час, — Робин кочергой выгреб из камина пару угольков и поспешно плеснул на них вином, чтобы погасить. — Ложитесь спать, эта работа надолго. Если повезет, то закончу к утру. Гисборн покачал головой, откинувшись в своем кресле. — Неужели ты думаешь, что кто-то из нас сможет уснуть? — Сможете, — буркнул Робин, расстилая край свитка на очищенном от снеди столике и прижимая углы камешками. — Отдыхайте. Утром прочтете, что я смогу перевести. Здесь и сейчас вы мне будете только мешать. Сна как не бывало, хотя устал он просто зверски за проклятый этот день. Но проводив взглядом обоих мужчин, двинувшихся к постели, Робин ощутил прилив сил и бодрости. Отчасти виной тому было его неуемное любопытство, когда-то едва его не погубившее и давшее ему больше, чем он мог надеяться. В книжице, приковавшей его внимание, повествовалось о странных и страшных вещах, о существах, приходящих из-за грани Тьмы, об их повелителе, играющем на флейте, изготовленной из бедренной кости древнего бога мертвых. По мере чтения и перевода Робин все ближе придвигал кресло к жарко пылающему камину, то и дело подбрасывая поленья в огонь. Он исписал большую часть свитка, пометив сомнительные места, чтобы перечитать позже. И чем дальше углублялся в чтение, тем все больше ему становилось не по себе. То, что происходило сейчас снаружи, за стенами замка, было следствием пробуждения сил, с которыми никто из людей справиться был не в состоянии, по крайней мере, в одиночку. Робин поправил добрую часть переведенного уже текста, причем искажения перевода в некоторых местах были столь велики, что текст обретал противоположный смысл. Покончив с правкой перевода, Робин налил себе еще вина и отрезал добрый ломоть мяса. Следовало подкрепиться перед главной атакой. Он ел, пил и смотрел в огонь, воскрешая в памяти библиотеку, снующие туда-сюда серые фигуры со свитками и манускриптами. Перед глазами как наяву возникло сухое лицо с прозрачными синими глазами, темное жало странного писчего прибора, который заполнялся чернилами с тыльной стороны и не имел недостатков, свойственных обычным перьям. В частности, не ставил клякс и не пачкал пергамент, а написанные буквы почти мгновенно высыхали. «Ошибка, сын мой. Взгляни сюда и сюда. И сюда. Здесь огласовка поставлена неправильно, и смысл теряется за глупостью. А этот знак нарисован неверно, без вот такого изгиба сбоку он обретает прямо противоположное значение...» Тихий голос старого хранителя словно взламывал рассудок, отпечатываясь в мозгу огненными клеймами. Сколько он провел в той библиотеке? Дни? Недели, месяцы? Годы? Робин не знал. За все время, проведенное под сумрачными сводами, ему не хотелось ни пить, ни есть, ни спать. Он читал, беседовал со стариком, делал перевод за переводом и помогал писцам переписывать куски текстов с обветшавших клочьев пергамента, которые уже разваливались от древности. Он повидал так много в этих страницах, которые были древнее, чем род человеческий. Но время словно остановилось в библиотеке, и он не сразу понял, что его пребывание там окончилось. Легкое прикосновение сухой руки к плечу прервало странное состояние, в котором он пребывал. Старик провел его между огромных многоэтажных полок и указал на коридор, уводящий из библиотеки. Идти пришлось долго, благо никаких ответвлений не наблюдалось, и ход был прямым. Выбравшись из коридора, он пошел по усеянной трупами улице к лагерю крестоносцев. Но что-то заставило его обернуться. Не веря собственным глазам, он смотрел на огромную, покрытую мертвыми телами пустошь там, где только что стояло здание. Библиотека исчезла без следа. И он решил бы, что сошел с ума или получил хороший удар по голове, но в памяти оставались те странные и удивительные знания, что он получил от синеглазого старика.