Не убоюсь я зла

Когда Гай проснулся, только начало светать. Серый тусклый свет лился в окно, обрисовывая широкоплечую фигуру около гаснущего камина. Локсли писал, словно в каком-то забытьи, книжица была открыта на последней странице. Гай вздохнул, глядя на сильные плечи, на растрепанную голову, склоненную над столиком. — Локсли, — позвал он негромко, чтобы не разбудить еще спящего Лорена, — ты уже дописал? — Последний столбец остался, — Робин поднял голову, и Гай невольно вздрогнул, глядя на осунувшееся лицо с запавшими глазами. — Сейчас закончу перевод, и сможешь прочитать. Гай кивнул и, набросив плащ, вышел в коридор. Поймав пробегавшего мимо слугу, велел принести еды и крепкой травяной настойки, прогонявшей сон и дарившей бодрость. Рецепт этой настойки он привез из Святой земли, и с тех пор она часто выручала его, особенно в моменты переутомления и отсутствия отдыха. Но сейчас это было необходимо по другой причине — он все еще чувствовал себя уставшим, внимание рассеивалось, а читать важный документ в таком состоянии чревато самыми непредвиденными последствиями. Настойку варил старый Демерис, прошедший с ним всю Палестину, а теперь живший в крошечной пристройке у замка. Память уводила Гая куда-то в жаркие пески, в горький запах трав и боль, разрывавшую тело на мелкие кусочки... — Готово, — донесся до него голос Локсли, — можешь смотреть. — А ты не хочешь поспать? — спросил Гай и замолчал, удивившись собственному чувству, что вызвал в нем измученный вид былого врага. Локсли, видимо, тоже удивился. — Я... — он неуверенно усмехнулся, — пожалуй, и правда поспал бы. Спина затекла. Разбуди меня, как солнце выйдет вон из-за тех деревьев. Времени у нас меньше, чем кажется. Читай, сам все поймешь. С этими словами он прошел к постели и улегся с краю, натянув на себя шкуры и покрывала из тонкой шерсти. Гай поднял кувшин, поболтал и убедился, что вина не осталось. Затем подбросил в почти погасший камин несколько поленьев и поворошил угли. В обычное время позвал бы слугу, но сейчас было не до того. С нетерпением он развернул край свитка и всмотрелся в черные, слегка размытые буквы. По счастью, почерк у Локсли был превосходный. Чтение оказалось захватывающим и настолько жутким, что у Гая по спине потек холодный пот. Локсли оказался переводчиком куда как лучше, чем тот несчастный святой подвижник, о котором рассказывал Лорен. Если прежде возникло множество вопросов из-за несоответствий, то теперь читалось легко и свободно, и вполне логично. Но тем страшнее было, и Гай даже пожалел, что отпустил Локсли спать. В целом и общем начало истории не имело больших отличий от того, что он прочитал впервые. Но появилось множество уточнений и описаний, которые складывались, как мозаика. Некоторые места Гай перечитывал по нескольку раз, было в них что-то особенное. «... Сердца всех мертвых, одержимых Флейтистом, кровоточат и жаждут свежей плоти и крови. Тончайшие нити крови этой струятся к черному сердцу Повелителя Безумия, подкармливая его и давая силы бодрствовать и играть на флейте. Во тьме первозданной, в бессмертном Хаосе обитает тот, кто носит тысячи имен от рождения миров и играет на своей проклятой флейте, сотворенной из бедренной кости его отца, породившего его и пожранного им. Безумный, слепой, вечно гниющий в своем упокоище, он не умеет ничего иного. Но музыка его Флейты несет лишь то, чем является он сам...» Гай утер взмокший лоб и порадовался, что рассвет уже наступил, и небо за деревьями порозовело. Он бросил взгляд через плечо на Локсли, спавшего уже крепким сном, и отдал должное его мужеству и силе духа. Читать такое в ночи — врагу не пожелаешь. Хотя и днем-то не мед с молоком. Гай прикрыл глаза, собираясь с духом, и бросился в атаку на проклятые письмена. «Жертвоприношение будет сотворено по велению Детей Сумерек, что витают между сынами человеков и богов сияющих, смущая их разум. В храме Единого на стечении семи путей случится оно, и Матерь Мира не сумеет помешать этому злодеянию. Да славится в веках Имя Ее, Она лишь сумеет привести того, кто положит начало очищению мира...» Гай задумался. Матерь Мира могла быть как древним языческим божеством, так и Пресвятой Девой, породившей Спасителя. Он плохо разбирался в тонкостях религии, предпочитая оставлять толкования святым отцам, но сейчас почему-то снова и снова перечитывал эти строки, чувствуя сердцем, что они важны. «...Лишь Матерь Святая сумеет осветить путь в безграничной тьме первозданного Хаоса, лишь любовь и свет ее Сердца способны проторить дорогу там, где иначе не пройти лишенным благословения...» Ну да, подумал Гай, отрываясь от чтения, чтобы подкинуть еще поленьев в камин и открыть дверь слуге, принесшему завтрак и настойку. Благословение матери в далеких жарких землях Палестины считалось превыше отцовского. Она почиталась настолько, что там бытовала поговорка: «Рай находится под ногами матери». Нарезав мясо и капнув несколько капель настойки в кубок с небольшим количеством разбавленного вина, Гай сделал глоток и тут же закусил куском говядины, морщась от ужасной горечи, полоснувшей по языку и горлу. Вот же адское зелье! Но через несколько мгновений поплывший было мир вернулся в необыкновенно ярких красках и четкости восприятия. Съев еще кусок мяса и налив уже чистого вина, он снова принялся за чтение. И от последующих строк почувствовал, как полыхают щеки от смеси самых разных чувств. «...Очищенный благоволением бога-короля, муж великой стати явится в мир. Рожденный в начале первой луны на острове, окутанном туманами, носящий имя птицы лесной, он будет одним из тех, кто сумеет остановить безумие и поход мертвых против живых. Явившись на свет в богатом доме, он будет вынужден покинуть его и уйти в лес с теми, кто обижен и унижен высокими правящими. Но волей Судьбы и Матери Мира станет он единственным, кто сумеет вполне понять голос прошлого и отдать это знание людям. Рядом с ним пребудет тот, кто из жизни в жизнь приходит как враг его, но становится ближе, чем его собственное сердце...» Гай бросил взгляд на спящего Локсли. Робин... это имя каленым железом жгло разум. Благоволение короля... Значит, то, о чем болтали втихомолку у костров простые солдаты и шептались рыцари, было правдой. И этот блудодей действительно согревал постель Ричарда! Гай стиснул зубы, пытаясь подавить внезапную вспышку ярости, которую не мог объяснить сам себе. Разумеется, он знал о Ричарде и его оруженосцах, и что лишь раз король спознался с женщиной, чтобы зачать дитя, и то была женщина незаурядная по качествам и более походившая на мужа. Но представлять Робина Локсли в объятиях короля отчего-то было невыносимо. — Я же просил разбудить меня, когда солнце взойдет над деревьями, — тихо произнес Локсли, неслышно подкравшийся к креслу. — Что, зачитался? Гай сглотнул, борясь с желанием вбить его зубы ему же в глотку, и чувствуя, как полыхает лицо. — О, Сердце Горечи, — негромкий смешок заставил его вздрогнуть. — Ты не против, если я позаимствую пару капель? Иначе толку от меня будет мало, а этого мы не можем сейчас себе позволить. — Благоволение короля-бога, значит, — прошипел Гай, чувствуя, как гнев застит глаза. — Интересные были знания о грехах у тех, кто писал эту книжонку. Бог-король для богини-шлюхи? Или как там назывались ваши высокие отношения? Ему казалось, он взорвется сейчас от бешенства и чего-то еще, жгучего, тягостного, болезненно-горького, по сравнению которым даже проклятая настойка показалось бы сладким медком. — Ревнуешь, Гисборн? — жаркое дыхание обдало щеку, заставив его вскочить. Ответить Гай не успел. Локсли сгреб его за плечи, развернул к себе и поцеловал. На обветренных губах была горечь настойки, но поцелуй показался Гаю сладким, как вода из Святого Грааля. Этот поцелуй загасил гнев и ярость, оставив после себя оглушительное ощущение солнечного света и бесконечного счастья. А следом нахлынула усталость. — Отпусти меня, — измученно произнес Гай, упираясь руками в плечи Робина, — отпусти меня, Локсли. — Нет, — тот покачал головой, глядя на него черными от расширенных зрачков глазами, только по краю светлел карий ободок, и Гаю показалось, что он тонет в этой темноте не только разумом, но и душой. — Не отпущу. — И снова приник к его губам. Поцелуй длился и длился, Гай не мог найти в себе силы, чтобы разорвать его. Напротив, со странным ужасом и облегчением он обнаружил, что сам обнимает Локсли за шею, и тот не имеет ничего против. Господи, промелькнуло в мутящемся сознании, если проснется Лорен, то конец всему — их дружбе, возможности спасения мира, всему, что было дорого им обоим. — Я... должен дочитать, — пробормотал он, уткнувшись в щеку Локсли носом и гладя его спину, на которой литые мышцы ощущались даже под одеждой. — Отпусти... Роберт, — голова кружилась, отчего-то он назвал это отродье именем, нареченным при рождении. Напоследок Локсли стиснул его в объятиях, вышибая дыхание, прижался губами ко лбу. Гай почти рухнул в кресло и дрожащими пальцами судорожно вцепился в свиток. Воздух превратился в густую раскаленную патоку, едва вливающуюся в стесненную грудь. — Выпей, — Локсли капнул в кубок еще настойки и долил немного вина. — Тебе надо собраться. Гай проглотил все, на сей раз не ощутив горечи. Чудовищной силы буря эмоций, боли, радости и страха улеглась, как море, оставленное в покое ветрами. Он видел, как Локсли с аппетитом поглощает овощи и мясо, запивая разбавленным вином, и понимал, что близость этого человека важнее даже спасения мира. «...Путь через Порог краток и обилен странными событиями, чудовищами, что оберегают целостность Граней. Врата можно отпереть в любом месте, но лишь двое смогут открыть их. Двое, что связаны и суть одно целое...» Щеки снова залило жаром. Гай очень надеялся, что этого не видно, потому что сидел он спиной к свету, а румянец мог появиться от пламени из камина. — Читай дальше, Гисборн, — в голосе Локсли слышалась усталость, но и странное облегчение. — В конце концов, кто мы такие, чтобы идти против Судьбы. — Лорен еще спит? — невпопад спросил Гай. — Да, — Локсли кивнул, потом резко наклонился и сжал его руку, лежащую на подлокотнике. — И будет спать до тех пор, пока я не позволю ему проснуться. Гай хотел было возразить, но умолк, внезапно поняв, что это правда. Он не отнял руки, потому что не осталось больше сил лгать себе. Его ненависть к Робину была сродни шорам на глазах у пугливой лошади. Он заставлял себя думать о ненависти, как о единственном чувстве, которое испытывал. Вот только ненависть была тонким слоем льда на воде. А вода была любовью. — Он такой чистый, столько благородства и веры в одном человеке, — с кривой улыбкой Гай кивнул на спящего Лорена. — Я ни разу не слышал, чтобы он пошел против того, что заповедано в Библии. — Его любовь принадлежит тому, кого он считает своим богом, — Робин сжал его пальцы своими, почти что раскаленными. — Но кто определяет божественность, Гай? Те, кто писал эти строки, считали божественным Ричарда. А ведь есть и злые божества, пробудившие мертвых. Так что истинно божественно, а что притворяется таковым? — Ты задаешь вопросы, на которые у меня нет ответов, — Гай пожал плечами. — Они лишь разжигают сомнения и страхи. И я не дочитал. — Ну так читай, — мягко произнес Робин, — читай внимательно. Там есть многое, что следует обдумать. Отбрось все, чему учили святые отцы церкви. Эта книга написана во времена, когда не было ни Адама, ни Евы, ни тех, кто последовал за ними. — Но как такое возможно? — выдохнул Гай, содрогаясь от столь кощунственных слов. Он не был глубоко верующим, но то, что говорил Робин, грозило разрушить все, на чем держался мир. — Я расскажу тебе позже, Гай. А сейчас читай. И чем скорее ты завершишь чтение, тем быстрее мы разбудим твоего друга и начнем делать хоть что-то. «Протянешь руку — и он протянет к тебе свою, отшатнешься — и он отшатнется от тебя. Поцелуй Тьмы наделит силой, ласка Света сожжет дотла. Не ошибись, дитя! Не обманись тем, что есть лишь отражение, но не истина. Ибо Истина не всегда явна и явлена воочию...» Гай читал, отрываясь лишь изредка, чтобы глотнуть вина и съесть немного мяса. Казалось, книга забирает его силы, как забирали долгие тренировки. Потому он просто читал, не отвлекаясь. «Дух Флейтиста следует призвать в мир, дабы уничтожить и по ту сторону Грани, и в мире тварном. На то сгодится любой из его мертвых слуг, у коего не повреждены тело и голова. С мольбой, обращенной к Предвечному, следует пронзить сердце его и мозг серебряными остриями. По ту же сторону Грани не суть важно, каким орудием уничтожишь его, ибо в жалком и страшном безумии и вечной агонии своей он не воспротивится. И тот, кто убьет его по ту сторону, должен будет взять Флейту Смерти и с обратной стороны трижды подуть в нее. Так замкнется Круг, и мертвые вернутся в свой предел, из которого были исторгнуты пением Флейты. Но тот, кто решится коснуться Флейты Смерти, должен пылать безграничной и безусловной любовью, ибо лишь такое сердце не разорвется от прикосновения Смерти...» Наконец последние строчки сдались на милость победителя. Гай со слабым стоном откинулся на спинку кресла. Голова кружилась и пульсировала болью. К губам прижался прохладный металл, и в рот потекла невыносимая горечь. Он не сразу сообразил, что это Робин поит его остатками зелья, смешанными с вином. — Там сказано, как пройти на другую сторону и уничтожить Флейтиста, — Гай проглотил все до капли и блаженно вздохнул. — Но заклятие, открывающее врата... его же ни один человек не произнесет! — Человек, может, и не произнесет, — ответил Робин, задумчиво глядя на спящего Лорена. — Но тот, кто избрал путь служения богу или богам, уже не является обычным человеком. Лорен де Монфор сейчас, скорее, сродни древним жрецам и друидам, тем, кто испокон веков посредничал между людьми и богами. Поэтому он прочтет заклинание, а мы с тобой пойдем и сделаем, что должно. Он наклонился и коснулся губами губ Гая, разделяя с ним горечь. — Быть может, лишь те, кого уже коснулись тьма и безумие, способны победить чудовище, — хриплый шепот заставил сердце заметаться в груди, словно птицу в клетке. — Быть может, Гай... — Тьма и безумие, — Гай обхватил шею Робина, позволяя извлечь себя из кресла. — Я стараюсь не думать, кем был для тебя Ричард, и кем ты был для него. — Так вот что тебя беспокоит, — улыбка Робина могла бы растопить ледники северных земель, о которых Гай только слышал. — Но разве ты прежде ни с кем не был близок? Прошлое пусть останется в прошлом. Если, конечно, ты пожелаешь оставить его... вместе со мной. Гай прижался лбом ко лбу вчерашнего врага, наслаждаясь мгновениями в его объятиях. Черт подери, если в аду возможно быть вместе, если Робин захочет его, пойдет с ним, то к дьяволу все остальное! — Думаю, пора будить Лорена, — пробормотал он, усилием воли заставляя себя разжать руки и отстраниться от Робина. — Солнце уже высоко.