Не убоюсь я зла

Память терялась. В шелесте темных крыльев над головой, в журчании воды, в ледяном холоде она истаивала, как снежинки на горячей ладони. На входе во тьму их встретили двое, о многих руках и лицах, прекрасные и чудовищные стоглазые создания. Они задавали вопросы, ответы на которые рождались сами собой и почти мгновенно истирались из памяти. Потом существа пропустили их, смеясь им вслед, ревя по-звериному и клекоча по-орлиному. И спустя несколько шагов он позабыл их, как и все, что осталось по ту сторону Порога. Сквозь беспросветную тьму он шел, тратя на каждый шаг вечность и еще немного. Он пытался вспомнить лицо человека, который брел рядом, сжимая пальцами его ладонь, но не смог. В безграничном и беспросветном мраке он терял все лица, всю силу, всю жажду жизни. И тени, скользящие вокруг, шептали мерзости, неведомые даже порочным людским сердцам. Но сильные пальцы в его руке оставались чем-то, что стояло между ним и тьмой, окутавшей его... Линдабелл пробудилась от кошмарного сна. Над ней стояла перепуганная Мэриан, трясла за плечи, звала по имени. За ее спиной маячила такая же испуганная Бесс. — Они не дойдут, — хрипло выдохнула Линдабелл, с трудом садясь на постели. — Они не знают главного! Вернее, знают, но не приняли это, не поняли, как это важно! — О чем ты говоришь? — Мэриан села на край постели, убрала со лба подруги рыжую прядку. — Тебе что-то приснилось? — Они пошли без защиты, без благословения! Мэриан озадаченно смотрела на нее. — Кто пошел? О ком ты говоришь? — О сэре Гае Гисборне и его возлюбленном, — Линдабелл устало потерла виски. — Они ушли без благословения! Они обречены! — Миледи, — Бесс легонько коснулась плеча Мэриан, — думаю, нам следует позвать того рыцаря, что помог отбить атаку у ворот. Словно в ответ на ее слова от стука едва не слетела с петель дверь. Женщины вздрогнули, вцепившись друг в друга. — Входите! — выдержке леди Линдабелл мог бы позавидовать воин. Она не вскочила с кровати, не кинулась искать платье или хотя бы плащ, а лишь плотнее завернулась в темное шерстяное покрывало. — Миледи, — высокий светловолосый рыцарь вошел в комнату, не церемонясь, — мне понадобится помощь... возможно, помощь всех вас. — Они ушли без благословения! — выдохнула Линдабелл. К удивлению Мэриан рыцарь кивнул. — Значит, правда то, что говорилось в книге. Сердце Матери радеет за своих детей и плачет о них. И лишь женская рука может проложить дорогу во тьме, где пути страха неисповедимы. Матерь Святая говорит вашими устами, миледи. Что вы видели? — Мне снилось, будто я пытаюсь догнать их, помочь. Но я не могла коснуться их, и дать им свое благословение... Линдабелл взглянула на Мэриан и рыцаря с такой болью, что они вздрогнули. Но рыцарь опомнился в то же мгновение и извлек из-за пазухи желтоватый пергаментный свиток. — Госпожа, вы знаете грамоту? — спросил он, разворачивая свиток и перебирая в поисках нужного места. Леди Линдабелл с некоторым удивлением кивнула. — Здесь есть мольба-благословение Матери о своих детях, — рыцарь торопливо просматривал свиток, вглядываясь в написанные углем слова. — Возможно, если вы прочитаете ее... Вот! Он подал свиток, держа его обеими руками. — Молитва Матери Мира. Леди Линдабелл посмотрела на бледную, но держащуюся с неизменным мужеством Мэриан. Захотелось обнять ее, успокоить. Эта хрупкая, красивая девушка будила в Линдабелл отнюдь не материнские чувства, но сейчас она решительно отогнала эти мысли. Она была здравомыслящей женщиной, поэтому развернула свиток и пробежала взглядом первые строчки. И странное чувство овладело вдруг ею, словно весь свет мира, вся тьма материнской утробы, вся влага, дающая жизнь семени и дыханию, струились сквозь нее. Она была Матерью Мира, и всеми матерями, в чьих сердцах билась безграничная и безусловная любовь к детям, она была каждой из этих матерей, человеческих и звериных, и ее сердце отзывалось миллионами сердец, когда она заговорила: — Во имя Света, во имя Любви, во имя Творца, во имя Творений, во имя Рождения и чистой Тьмы материнской утробы, во имя миров и грез будьте благословенны, дети мои! Я, Матерь Мира, Матерь Жизни, любящим сердцем своим благоволю вам, благословляю вас и направляю вас! В битву идите с чистыми душами, плечом к плечу, неустрашимые, непобедимые сыны мои! В любви выкованные, рожденные Вечностью, окрыленные Светом Жизни и Тьмой Рождения, несите знамя мое! Пусть светла будет дорога ваша и чиста от зла, и пусть свет ваш рассеивает тьму на вашем пути! Благословляю вас, дети мои! У Линдабелл потемнело в глазах. Она едва успела произнести последние строки, как дыхание ее пресеклось. Она успела почувствовать сильные руки рыцаря и нежные — Мэриан, обнимающие ее. И мир померк, утонув во мраке беспамятства. Та Сила, что владела ею мгновениями раньше, оставила ее. *** Гвинет села, протирая глаза. Она плохо помнила, что снилось ей обычно, но сейчас было совсем иначе. Она словно все еще была внутри тьмы и кралась за теми, кто шел уничтожить зло. Она знала, что они не примут ее помощь, но шла, потому что была должна. И видела, как появилась ловушка, такая ясная, такая откровенная, что невозможно было не принять ее за настоящий путь. В то время как тот тонул во мраке, словно бы растворяясь в темном тумане, застилающем все. — Ты чего? — сонный Джеффри сел рядом, обняв ее. — Страшный сон приснился? Гвинет уткнулась ему в плечо, не зная, как объяснить. — Милорды пошли на бой с чудищем, которое все вот это творит... мертвых подымает из могил, — наконец собравшись с мыслями, ответила она. — Помоги мне, Джеффри, я сама не справлюсь! А без меня они там помрут. — Так прямо и помрут? — с сомнением спросил он, пытливо заглядывая ей в глаза. — Помрут как есть! — кивнула Гвинет, поежившись. — Они же не знают, что там не так, как кажется. И смотреть не туда надо. И идти не туда! Джеффри тоже передернул плечами и крепко ее обнял. — Ладно, малышка. Лучше пусть кнута получим, если ошибемся, чем такие люди задарма пропадут. Он шустро оделся и сунул ноги в потрепанные, но самые настоящие господские сапоги. Гвинет торопливо повязала пояс и спрятала под платье на груди изображение Лесного Бога, которое носила с детства. Джеффри больше ничего не говорил, просто шел за ней, словно чувствовал, как правильно. Да так оно и было, Гвинет знала это, хотя и не бралась объяснить. То, что случилось между ними сегодня ночью, так скоро, дало это чувство, эту связь. Джеффри стал ее первым мужчиной, и Гвинет ни о чем не жалела. Даже если он не пожелает больше быть с ней, она сохранит эту любовь навсегда. — Гвин, — Джеффри вдруг остановился и потянул ее к себе за рукав платья, — если что, вот, возьми, пусть у тебя будет. Он снял через голову прочный шнурок с серебряным кольцом, внутри которого было сплетено из тончайших нитей дерево. В ответ Гвинет, не колеблясь, сняла свой талисман. — А у тебя пусть будет это. Пусть Бог Жизни хранит тебя, Джеффри. Ты подарил мне большое счастье. Пригожий мой, храбрый... Они на краткий миг обнялись, а потом взялись за руки и побежали к господским комнатам. Но, видимо, милорд Лорен давно встал, потому что появился с дальней лестницы, ведущей на верхний ярус, к женским покоям. — Что такое, в чем дело? — спросил он, озадаченно глядя на бросившихся ему в ноги слуг. Гвинет постаралась собраться с мыслями и говорить связно, но все равно пришлось повторить дважды, пока милорд Лорен понял. Лицо его стало еще бледнее, чем обычно, и он жестом велел обоим следовать за ним. Они прошли через людскую, через большую залу и вышли к небольшой пристройке, которую на памяти обитателей замка никто не отпирал. Но сейчас она была открыта, и Гвинет увидела ступеньки, ведущие вниз, в пахнувшую мокрой землей и тленом глубину. Она лишь немного поколебалась, прежде чем войти следом за господином, который с факелом, прихваченным из общей залы, двинулся вниз первым. Было боязно и неуютно, но Гвинет шла, стараясь думать лишь о том, что должна сделать. И что Джеффри здесь, рядом с ней, и она не может показаться трусихой рядом с ним. Они спускались долго, ступенек прошли больше, чем десять раз по десять. Но вот ступили на твердую землю, и факел осветил большую каменную залу с несколькими поросшими мхом арками, с которых капала вода. — Сюда, — сказал милорд Лорен, проводя их в довольно большой придел, который скрывался за черной массивной дверью. — Как вы, наверное, догадываетесь, это непростой путь. В него можно уйти лишь из сна. И тебе, Гвинет, придется уснуть, чтобы пойти следом. — Тогда уж и мне, — буркнул Джеффри, сжимая руку подруги. — Отправляйте нас обоих, господин, потому что одну ее я не пущу. Улыбка милорда Лорена показалась Гвинет такой прекрасной, что лучше и не вообразить. Но она заставила себя отвести взгляд от его лица, увидев в центре второй залы жуткую и одновременно прекрасную картину. Из возложенных на каменные тумбы досок, устланных мехами, были сделаны два ложа, и на них спали милорд Гай и сэр Робин. Оба невероятно красивые, но бледные и почти бездыханные. — Вам придется уйти в сон, как ушли они, — сказал милорд Лорен, укладывая еще доски на свободную часть каменного основания. — Но ваши тела останутся здесь, под моим присмотром. Готовы ли вы? — Я готова, — Гвинет храбро забралась на доску и легла на спину. — И я готов, — Джеффри вздохнул и устроился рядом с ней, украдкой взяв за руку. *** Тьма мерцала, переливалась, пытаясь снова сжаться вокруг, но теперь Робин видел светящуюся дорогу впереди, чувствовал горячую руку в своей руке, и знал, что это Гай рядом с ним. Странное это было чувство, когда случается то, что невозможно. Он видел боковым зрением точеный профиль, смутно удивляясь, что такой яркий, сильный и опасный человек решился отдать в его руки себя и свою судьбу. Так бывает, когда лежишь в полусне, не понимая, по какую сторону грани твоя душа. Свет впереди становился все ярче, тогда как побоку клубилась тьма, вытягивая холодные щупальца. Гай вдруг остановился, потерянно глядя на Робина, коснулся его плеча, словно пытаясь что-то сказать. На его лице отражалось сомнение. — В чем дело, Гай? — Робину казалось, что голос ему не принадлежит. — Что не так? — Я хотел сказать тебе, Робин, — Гай вздохнул, собираясь с духом. — Если вдруг мы там сгинем... Робин потянул его за вышитый пояс, обхватил за талию. — Говори, Гай. Гай снова вздохнул, коснувшись его щеки ладонью. — Мне все равно, спал ли ты с королем или с кем-то другим. Если мы погибнем там, пусть останется не ненависть, — он перевел дыхание и отвел взгляд. — Не о ней я хочу думать сейчас. Робин поцеловал его, вплел пальцы в волосы на затылке. — Я не знаю, что нас ждет, — сказал он, касаясь губами лица Гая, шеи, обнимая за плечи, — но ты прав, пусть не будет ненависти... хотя бы здесь. Я не знаю, любовь ли это, Гай. Не знаю, захочешь ли ты меня, если мы вернемся. Но здесь и сейчас я счастлив быть вместе с тобой. Гай устало прислонился к нему, уткнулся лицом в плечо. — Давай для начала дойдем туда, куда идем. И постараемся не умереть, не сойти с ума, сделать все, что нужно, и так, как нужно. — Ты — само здравомыслие, как всегда, — улыбнулся Робин. — Глас разума в царстве безумия. Нежный щебет заставил их вздрогнуть. Оба удивленно смотрели на двух птичек, вылетевших из тьмы за их спинами. Птички вились и кричали тонкими хрустальными голосами, одна опустилась на плечо Гая, вторая на мгновение села на плечо Робина. Озадаченные, они переглянулись. Но птички, щебеча и посвистывая, уже летели во мрак, из которого тянулись жуткие ленты тумана. Крохотные тельца вдруг засияли, словно в них зажглись два огонька, и в их свете Гай с Робином увидели ступени, ведущие вверх. И одновременно в пылающем сиянии, манившем их в другую сторону, послышалось жуткое шипение и замерцали черные нити, потянулись к ним, но не сумели добраться. — Знаешь... я могу ошибаться, — сказал Робин, сжимая плечо Гая, — но, кажется, эти пташки ведут нас, куда нужно. А там, куда мы чуть не свернули, нас ничего хорошего не ждет. Гай кивнул и первым сделал шаг в клубящиеся, нехотя расползающиеся клочья черного тумана, к лестнице. Птички свиристели и звали за собой. И вскоре они уже поднимались по каменным ступеням, скользким от мха и плесени, следуя за живым птичьим пением.