Не убоюсь я зла

Мэриан Фицуолтер не находила себе места от тревоги. Ее то и дело кидало в озноб при виде неподвижной Линдабелл, всегда такой сильной и неустрашимой. Она помнила собственные чувства, когда Белл прибыла в замок, бледная, смертельно уставшая, но, как всегда, спокойная. Какой была всегда, сколько Мэриан знала ее. Их отцы часто гостили друг у друга вместе со всеми домочадцами, благо замки их располагались всего в полудне пути. И Белл всегда была рада Мэриан, а Мэриан была рада Белл Кортни, неустрашимой, ослепительной, прекрасной настолько, что это казалось невероятным. Ее мать, принцесса Синд, получившая в крещении имя Кристабелл, была двоюродной сестрой самого Саладина, величайшего из неверных. Волей судьбы спасенная от гибели молодым графом Кортни, искавшим подвигов в Святой земле, она влюбилась в него и пошла против воли семьи, приняла христианскую веру и стала законной супругой своего спасителя. Единственный, кто принял ее сторону, был, к ее изумлению, юный кузен Юсуф. Так или иначе, но новоявленная леди Кристабелл отправилась с мужем в туманный Альбион, где подарила ему двух сыновей и дочь. Будучи уже в возрасте и потеряв обожаемого мужа, единственного, кто держал ее на Острове Туманов, она упросила детей отвезти ее на родину, и там провела оставшиеся пять лет жизни. Оставив замок на попечение старшего брата, младший лорд Кортни и Линдабелл отправились с матерью. Обратно Линдабелл возвращалась одна. Раймонд почувствовал влечение горячей сарацинской крови, принял ислам и женился на прелестной египтянке, дочери одного из приближенных Саладина. О происхождении подруги Мэриан знала, о своей жизни в Египте Линдабелл поведала ей в те часы, что они провели вместе в Ноттингемском замке. Они говорили и не могли наговориться, и Мэриан исподволь чувствовала, как снова разгорается в сердце пламя, что смущало ее с юных лет, когда она открыла в себе способность к любви и чувственности. Ей казалось, что прошла вечность с того мгновения, как Линдабелл вернулась в ее жизнь. Вечность и чуть больше двух дней. Но сейчас, глядя на безмолвную и недвижимую подругу, Мэриан молилась, как никогда прежде. Она молилась Пресвятой Деве о той, что была светом ее жизни, ее душой и теплом ее сердца. Будто в забытьи она улеглась рядом с Линдабелл и обняла ее, прижалась губами к щеке, не обращая внимания на Бесс, тихонько вышивающую в уголке. Слезы текли и текли, промочив подушку. *** Роскошный сад расстилался перед ними. Звучала изумительной красоты музыка, струилась в воздухе вместе с мягким ароматом. Но в цветочных флюидах таилась сладковатая гниль разложения, а в музыке было нечто, оседавшее черными каплями смертного упокоения на сердцах и душах. — Кто бы ни был этот музыкант, он там, в саду, — Робин оперся на каменный свод, переводя дыхание, — и нам стоит поспешить. Сидевшая у него на плече птичка с рыжеватым оперением слабо чирикнула. Вторая, примостившаяся на плече у Гая, судорожно цеплялась крошечными лапками за вышивку на котте. Это было странно и тягостно, то, как две крылатые крохи оказались в считанные мгновения обессилены и словно высосаны. — Мы почти дошли, — Гай потемневшими глазами посмотрел на Робина. — Они привели нас... Давай отпустим, иначе это место их убьет. — Странно, что я сам об этом не подумал, — губы Робина тронула слабая улыбка. — Кем бы вы ни были, малютки, возвращайтесь туда, откуда прилетели. И пусть благословит вас Матерь Мира. Прошло мгновение. Птичка, сидевшая на плече Гая, исчезла. Но кроха Робина осталась на месте и тихо чирикала, будто пытаясь что-то сказать. Гай коснулся маленького тельца, провел пальцем по хрупкой спинке. — Идем, думаю, надо поторопиться. У меня странное чувство, что мы приближаемся к завершению... всего. Они двинулись по тропе между деревьев, окутанных пышными зарослями каких-то вьющихся растений. Путь оказался на удивление коротким, и скоро перед ними возникла небольшая поляна, где расположилось самое истерзанное и жалкое, но в то же время самое прекрасное существо, какое доводилось видеть Гаю. Совершенное, великолепное тело с изящными очертаниями несло в себе признаки обоих полов. И даже гноящиеся зловонные раны не делали его уродливым. Но венчала его голова юродивого с омерзительными чертами и тупым взглядом белесых глаз. Желтоватая флейта в его руках казалась очень старой, ее покрывали едва заметные трещины и сколы. Здесь, рядом с существом, не было слышно музыки, но она присутствовала в виде непереносимо тягостного, болезненного чувства тоски и безысходности. Она струилась в крови и не давала приблизиться к ложу жуткого порождения. И тогда с плеча Робина донесся нежный щебет, такой прекрасный и ласковый, что по щекам Гая покатились слезы. Птица, оставшаяся с Робином, пела как в последний раз. И ее пение перекрывало мертвое звучание проклятой флейты, оно несло жизнь, свет, радость и любовь. И под это пение Гай и Робин смогли преодолеть непроницаемый барьер, созданный древним божеством. Оба, не сговариваясь, вонзили кинжалы на грудь и голову чудовища. На мгновение невыносимое, сладостное ощущение охватило их, а потом отпустило. И в тот же миг флейта выпала из разжавшихся пальцев твари. Не раздумывая, Гай наклонился и поднял ее. На одной из сторон белели следы зубов, словно игравший прикусывал мундштук. Гай перевернул ее вверх, другой, чистой гранью, прижал к губам и подул раз, другой, третий... *** Лорен очнулся от того, что на лицо лилась прохладная вода и жесткая ладонь отирала эту воду с лица. Тело ощущалось чужим, онемевшим, слабым, как после сна на поле боя. Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним Гвинет. Девушка плакала, слезы катились по ее щекам, капая ему на лицо, на губы. — Вы опамятовались, милорд! — выдохнула она и разрыдалась, уткнувшись ему в грудь. Лорен с трудом поднял руку и погладил ее растрепанные рыжие волосы. — Ну что ты, ну хватит. Жив я, жив. — Вы как его ударили, так полыхнуло белым, — Гвинет подняла заплаканное лицо и поспешно отодвинулась, виновато глядя на него. — И вас как шмякнуло о стену! А труп сгорел дотла. А вы живой, господин! Она снова разрыдалась, Лорен притянул ее к себе и гладил по голове, нимало не смущаясь, что это всего лишь служанка. Гай открыл глаза, с трудом глотнул холодного тяжелого воздуха и закашлялся. Рядом захрипел Робин. Но лежавший по другую сторону мальчишка оставался неподвижным и бледным как полотно. Почему-то сжалось сердце при виде тонких заострившихся черт, восковых губ. — Проклятие! — выдохнул Робин, сползая со своего ложа и ковыляя вокруг камня. — Очнись, парень! Гай с трудом перевернулся на бок, положил руку Джеффри на грудь, пытаясь уловить биение сердца. Робин принялся растирать ему руки и грудь, хлопать по щекам. — Очнись, Джеффри, — Гая вдруг пронзила тоска, сродни той, что накрыла по ту сторону, в присутствии древнего чудовища. — Очнись же! Страшная слабость накатывала волнами, но он присоединился к Робину, растирая грудь юноши, лицо. Почему-то казалось, что со смертью этого мальчика, такого молодого, красивого и влюбленного, мир погаснет. Гай не мог ответить, почему, не отдавал себе отчета в том, что сердце его тянется к Джеффри. — Это он был той птицей, что осталась, — произнес он, задохнувшись от осознания. — Он помог нам подобраться к твари. Почему-то снова в памяти возникло лицо девицы из Йорка. Как же ее звали? Адалин, кажется. Или Адель? Гай приник ухом к груди Джеффри, вслушиваясь, не раздастся ли слабый стук. А потом в глухом отчаянии принялся колотить его кулаком, мучительно рыча, словно утративший детеныша зверь. Робин попытался его оттолкнуть, но в этот миг, словно удары Гая пробудили его, Джеффри выгнулся и зашелся в судорожном кашле.