Совращение Небес: Разоблачение демонов и богов

***

Две мощные лапы придавливают плечи, и широкий язык проходится по шее и щеке. — Что ты де- Теперь язык проходится по губам. По подбородку. Острые зубы подцепляют ворот рубашки — и комнату наполняет треск тонкой ткани. — Стой, погоди! Дилюк отталкивает от себя прямоугольную голову на толстой шее, но зверь слишком силён. Пожелай он сейчас вцепиться ему в горло… Однако, вместо этого, превратившийся Кэйа распарывает когтями его плечо. Немного больно, но заметно, что зверь так выражает недовольство лишней одеждой на Дилюке. — Нет-нет, даже не думай. В ответ прямоугольная голова с треугольными ушками склоняется набок, словно интересуясь, в чём, собственно, дело. — …почему ты опять превратился? — вздыхает Дилюк, глядя в голубые глаза, в глубине одного из которых ещё темнеет клеймо, но уже значительно светлее, чем раньше. — Это я виноват? Теперь зверь склоняет голову к другому плечу и чуть прищуривается. — Было бы лучше, умей ты обращаться в обе стороны, а не только в одну, — продолжает жаловаться Дилюк, почёсывая короткую шелковистую шерсть на загривке и даже не зная, понимают ли его. — Вра-а, — вдруг доносится из приоткрывшейся пасти, и зверь укладывается верхней половиной тела на его груди — совсем как большой кот или собака. — Так ты ещё тяжелей. — Вра-а-у! — Да нравишься ты мне, нравишься! Ситуация воспринимается уже проще, когда Дилюк знает, что Кэйа не лишился разума и памяти, а остался собой. Даже если Рэйндоттир больше не сможет вернуть его, в воспоминаниях останется это сумбурное пробуждение, этот нелепый разговор — словно последний глоток воздуха. Но душу грызут сомнения: вдруг Кэйа превратился потому, что Дилюк слишком долго колебался? — …это ведь не так? — …гра-у. — Я просто не хотел навредить твоему ослабшему телу. В этот раз зверь не отвечает, а уводит взгляд. При этом кажется, что чернота на груди сгущается, хотя голубые глаза всё ещё продолжают источать призрачный свет. — …но твоя звериная форма выглядит довольно упитанной, — невольно улыбается Дилюк. — Может, я зря беспокоился… Послушай, Кэйа, если у тебя вдруг получится снова стать человеком… обещаю выполнять все твои пожелания, какими безумными они не были. [И ключ от погреба отдашь?] — Что? [Что?] Зверь изумлённо моргает, Дилюк тоже смотрит на него недоверчиво. В голове только что пронеслись чьи-то слова: не совсем звук, скорее мысль, но смазанная сарказмом так густо, словно пчелиные соты — мёдом. — Это ты сейчас… сказал? [Что сказал?] — Я слышу твои мысли, — приподнявшись на локтях, Дилюк внимательнее всматривается в округлившиеся глаза с вертикальным зрачком. — Ты и раньше так мог? [Раньше?] — Когда превратился в первый раз? [Нет… тогда я даже не помнил, кто я… Погоди, ты и правда слышишь меня?!] Дилюк кивает, падает обратно затылком на кровать и обхватывает необычно выразительную морду — наполовину кошачью, наполовину волчью — с широким носом двумя руками. Луна за окном как раз вышла из-за туч, чтобы стало видно написанное на ней удивление. А ещё Дилюк замечает, что звериная форма Кэйи немного преобразилась: пропали белые полосы и тёмная дымка скверны. Заметив его взгляд, Кэйа обернулся, рассматривая себя. Длинный толстый хвост начинает ходить ходуном. [А я ничего… чувствуя себя таким сильным!] — Возбуждение пропало? «Может, зря я это спросил?» — успевает подумать Дилюк, прежде чем зверь поворачивает голову обратно с довольно забавным выражением задумчивости. Но если догадка верна — то возбуждение Кэйи могло быть знаком его скорого обращения, а не настоящим желанием заняться сексом. [Кхм-кхм. Кажется, нет. Не пропало.] — Правда? [Хочешь убедиться сам?] Кэйа обнажает клыки и поднимается на передних лапах, словно собравшись продемонстрировать доказательство. — Стой! — Дилюк успевает схватить его за чуть более длинную и густую шею под ушами и потянуть обратно. — Я тебе верю. […так и знал — ты меня больше не хочешь…] — Хочу, конечно, но- [Не в таком виде?] — Прости. К такому я пока морально не готов. В ответ зверь гневно ударяет по постели и его ногам хвостом, после чего вдруг выгибается, склонив голову к груди Дилюка и… шерсть на его загривке рывком отрастает. Одновременно вес, придавивший Дилюка к постели, облегчается, и вот на него уже снова смотрят голубые глаза с вертикальными зрачками, однако вокруг них больше нет шерсти. — А так? Паршивец хитро щурится, словно предыдущее превращение было всего лишь притворством. — Хотел заставить меня понервничать? — О чём ты? Приподняв брови, Кэйа вновь ложится, прижимаясь полностью обнажённым телом — словно воплощение самой искренней невинности и, одновременно, тонкого коварства. Однако у Дилюка нет сил злиться. И точно так же, как буквально недавно он почёсывал шелковистую шею зверя, так и сейчас Дилюк забирается пальцами в длинные спутанные волосы и нежно укоряет: — Лжец. — Ничего подобного, — жмурится Кэйа. И вдруг спрашивает: — Ты меня всё ещё любишь? — Да, — без малейших колебаний отвечает Дилюк. — Так и знал. Блаженное выражение сменяет хитрая ухмылка, и Кэйа вдруг подтягивается выше, оседлав его живот, после чего разгибается, нащупывает ширинку на брюках Дилюка позади себя и ловко расстёгивает её. До этого момента особого возбуждения не было, однако стоит почувствовать прикосновение прохладных пальцев и обнажённых ягодиц, как желание наполняет Дилюка подобно хлынувшему на побережье приливу — раскалённому и отчаянному. И всё же он находит в себе силы остановить Кэйю, схватив за руку: — Подожди. — Чего именно мне ждать? Кэйа хмурится, но когда Дилюк рывком садится, обхватывает его за пояс и усаживает голым задом на подоконник, тонкие брови взлетают на лоб, а оставшиеся треугольными уши на макушке встопорщиваются. — Эй! Кончик длинного хвоста принимается колотить стены и одеяло. Дилюк же рассматривает Кэйю при лунном свете — тот выглядит исхудавшим: острые плечи, выпирающие ключицы, чёткие линии скул и подбородка… Однако выражение на лице далеко от болезненного: Кэйа вновь щурится и вызывающе облизывает губы, за которыми виднеются кончики острых клыков. Дилюк спокойно наблюдает за тем, как получеловек-полузверь с подрагивающими ушками прислоняется к откосу окна, разводит колени и, подняв одну ногу на подоконник, бесстыдно сгребает мошонку в кулак, подтягивает наверх, одновременно облизывая пальцы другой руки и запуская их в темноту между ног. — Соблазняешь? — Соблазняю. Дилюк кивает, придвигается и наощупь находит проникшие в тесное и сухое отверстие пальцы, и присоединяет к ним свои. — Ай… — морщится Кэйа. Неудивительно. Ведь отверстие совсем не растянуто. Но Дилюк не даёт Кэйе вытащить лишние пальцы, а когда тот уже окончательно собирается возмутиться — заглушает протест поцелуем и начинает мягко двигать пальцами. Нетерпение растёт, погребая под собою рассудок. Упругая теснота словно умоляет поскорее заполнить себя. И когда ухо начинает обжигать жаркое дыхание, Дилюк едва сдерживается, чтобы не стащить Кэйю на постель и не овладеть им сию же секунду. Однако так не пойдёт — предыдущий их опыт был слишком грубым и быстротечным… в этот раз всё должно быть иначе. В этот раз он сделает всё, чтобы Кэйа почувствовал то, что Дилюк не способен выразить словами. «Любовь» — просто слово. Слишком плоское и избитое, чтобы отразить хотя бы часть его зависимости, его заботы, его волнений, его счастья, его отчаянья и надежды… его страхов и веры. — Ублюдок… ты мог бы делать это со мной долгие годы, если бы просто выслушал один раз. Если бы просто не напал тогда… — Знаю. Прости. — Никогда… Закрыв глаза, Дилюк принимает сквозящую в голосе Кэйи злость. И входит в него. Уже не пальцами. — Тебе придётся- …замаливать свою вину- …вечно. — Хорошо. — Ах-ха… но не- …думай, что я… теперь постоянно позволю… делать это со мной! — М-м-м, конечно… — Проклятье, твой член… почему так приятно, когда ты движешься внутри? — Н-не знаю… — Сукин сын… всё ты знаешь… х-ха… «Нет, ничего я не знаю. Но постараюсь узнать — о тебе, о твоих чувствах, желаниях и обидах… и никогда больше не отвернусь от тебя. Обещаю». — Будь ты проклят… как хорошо…