Красная вода

– Дяденька, а почему вы такой высокий? – мальчик лет пяти во все глаза таращился на Ала снизу вверх. – Вы что – каши много ели? Альфонс в недоумении уставился вниз. Если бы мальчик не дёрнул его за рукав, он бы его и не заметил… Не успел младший Элрик и рта раскрыть, как Рассел, обернувшись, лукаво подмигнул ему: – Нет – это он молока много пил! А вот этот вот дяденька, – старший Трингам ткнул под рёбра не ожидавшего такого подвоха Эда – да так, что тот аж подскочил, – молока не пил – видишь, чем закончилось? Ему уже двадцать два, а он всё ещё… – Ну давай, скажи, что я с горошину размером, – угрожающе процедил Эдвард, закатывая рукав на левой руке. – Я тебе тогда… – что именно он тогда, он уточнять не стал (не в присутствии же притихших детей, которые смотрят на неожиданно заявившуюся компанию стройных рослых парней как на восьмое чудо света?). Вместо этого старший Элрик скрестил руки на груди и высокомерно фыркнул: – И вообще – нифига это не работает! Вон тот дяденька, – он указал через плечо Рассела на старательно прячущего улыбку Флетчера (ему тоже пришлось остановиться, когда девочка лет трёх с большими зелёными глазами и пепельного оттенка короткими косичками ухватилась за полу его пальто и теперь серьёзно разглядывала «барбариску» – красную клетку на тёмной подкладке), – так вот, уважаемые, – это он так к детям обратился, – вот этот дяденька молока пил не меньше, чем этот, – Эд кивнул на Ала, – но почему один из них дюймовочка, а второй жираф – это загадка природы… – Вот спасибо, братик! – Ал запрокинул голову и звонко хохотнул. – Нормальная компания – дюймовочка и жираф! – А что такого? – Эд невинно пожал плечами. – Так вот как ты нас со стороны видишь! – Флетчер тоже весело рассмеялся. – Ну тут я с ним соглашусь, – Рассел с улыбкой покосился на брата. – В конце концов вы… – он осёкся, заметив, с каким напряжением и даже страхом на них смотрят малыши. Лишь у двух или трёх подрагивали губы в подобии улыбки, остальные выглядели по-настоящему напуганными. – Вы чего? Что случилось? Мы вас напугали? Мальчик, который всё ещё держал Альфонса за рукав, торопливо помотал головой. – Н-нет! – быстро выпалил он, отведя глаза. Элрики и Трингамы переглянулись. Эд нахмурился. Флетчер поджал губы. Рассел недовольно поморщился. А Ал присел на корточки перед ребёнком и негромко, очень дружелюбно спросил, внимательно глядя ему в лицо: – Не бойся, пожалуйста. Я большой, но совсем не страшный. Честно-честно, – когда ребёнок недоверчиво поднял на него глаза, младший Элрик мягко улыбнулся. – Давай знакомиться. Меня зовут Ал, Альфонс. Больше всего я люблю котов и мороженую вишню. А как зовут тебя? – Нат, – мальчик недоверчиво разглядывал Альфонса, который вблизи ему казался действительно совсем не страшным. Вон какие у этого дяденьки большие любопытные глаза. И волосы светлые. И, как бы сказала госпожа Пинкер, совсем лохматые – никому из мальчиков в приюте не позволили бы так ходить… Нет, он совсем не похож на госпожу Пинкер и вообще ни на кого из взрослых, кого он знал. Из этого Нат, следуя детской логике, заключил, что Алу можно доверять – почему неожиданно и выпалил: – А я люблю птичек, когда они весной поют, и горячий чай. Особенно с сахаром. А что такое мороженая вишня? Эд, ворчавший под нос, что Ал предпочитает ему, старшему брату, каких-то неизвестных котов и вишню, аж присвистнул. Флетчер прикусил губу. Альфонс ошарашенно моргал. Он даже растерялся от такого простого вопроса. – Вишня, – Рассел опустился на корточки рядом с Алом, вытащил из кармана мел и с самым серьёзным видом принялся шуршать им по паркету, – это такая маленькая красная ягода. Она растёт на деревьях, но может и на маленьких кустиках. У неё внутри очень твёрдая косточка, но зато… – Ой, дяденька, что же вы делаете! – на старшего Трингама со спины со вскриком налетела девочка чуть постарше – лет семи, – да так неожиданно и резво, что он едва успел повернуться, чтобы не дать ей перелететь через его плечо и упасть на пол. – А что такое?.. – Рассел осторожно придержал её, поставил на ноги рядом с собой и удивлённо заглянул в лицо. Девочка кивнула на недочерченный круг. Губы у неё дрожали, словно она была готова расплакаться. – Госпожа Пинкер… будет очень-очень-очень зла, если мы испортим пол… Дежурный сегодня останется без обеда… а сегодня я дежурный, и я очень-очень хотела съесть немножко хлеба! – Но ведь я не порчу пол, – Рассел пожал плечами. – Это всего-навсего мел, который легко стереть. А потом – я сейчас покажу кое-что интересное и сразу всё верну, как было… – он вдруг поджал губы. – … подожди – останется без обеда? – Правда поправите, дяденька? – девочка, не заметив его последнего вопроса, прижала руки к груди. – Правда-правда? А этот… мел – его правда можно стереть? – Ну конечно, – Рассел провёл пальцем по только что прочерченной линии и под восхищённые вздохи вокруг нарисовал её вновь. – Вот, видишь? Ничего страшного, честное слово. И обещаю, ты сегодня не останешься без обеда. Даже если вдруг вашей госпоже Пинкер вздумается ругаться, я обязательно скажу, что это я. Хорошо? Можно? – Тогда – да! – девочка сжала маленькие кулаки. Кудрявый темноволосый Нат уже почти по-свойски держался за плечо Альфонса и с интересом рассматривал яркий воротник его травянисто-зелёной рубашки. Казалось, что ребёнок вообще не привык к ярким цветам – всё в этой комнате было какое-то блёклое, серое, включая одежду детей и их тусклые глаза – в которых, однако, начинало поблёскивать естественное живое любопытство. – А что вы покажете? – А вот, смотри, – Рассел дочертил круг, отложил мел и прижал ладони к полу. Яркая вспышка – и на глазах потрясённых детей прямо из пола вырос зелёный куст, сплошь покрытый белоснежными цветами, которые медленно облетели и исчезли; завязь превратилась в маленькие зелёные ягодки, постепенно, как в замедленной (на самом деле ускоренной, но разве дети об этом знали?) съёмке покрасневшие и налившиеся соком. – Н-да, Блистательный товарищ, ты мощно так за последние семь лет прокачался, – с уважением протянул Эдвард. – Сравнил – меня в четырнадцать и семь лет спустя, тоже мне, – хмыкнул старший Трингам, срывая сразу несколько вишен и протягивая парочку из них Алу, а остальные – девочке, всё ещё с открытым ртом стоящей рядом с ним. – Леди, угощайтесь… кстати, как вас зовут? – Рина, – прошептала та, с опаской, самыми кончиками пальцев робко беря одну ягодку. – Рина – не бойся, они не кусаются… попробуй – только косточку не проглоти! – А куда же её? – Ну, просто выплюнуть – а потом можно и в землю… – Это намного вкуснее чая и даже сахара! Только кисленькое! –восторженно заявил Нат, уже съев свои вишни, которые ему вручил Ал. – Я вообще косточек этих не почувствовал! – Смотри не увлекайся – если съесть много косточек, потом живот разболится, – предупредил его Альфонс, впрочем, улыбаясь. После чего обернулся и махнул рукой завистливо поглядывающим на куст вишни – какой куст, это было целое небольшое деревце! – детям. – Чего вы стоите? Подходите, угощайтесь! – Что делать? – в недоумении переспросил довольно рослый коренастый мальчик на вид лет двенадцати, стриженый под ёжика. – Ну, то есть… – Ал беспомощно переглянулся с Эдом. Тот грустно вздохнул, косясь на Флетчера. Младший Трингам, впрочем, был занят серьёзным делом, и ему было не до вишни – он, сев прямо на скрипящий пол по-турецки, тихо расспрашивал о чём-то ту самую трёхлетнюю девочку, которая с детской непосредственностью влезла ему на колени и играла с серебряными часами Флетчера. Рассел тайком улыбался. Альфонс вздохнул. Помощи ждать не приходилось… – Ешьте, пожалуйста, – тут на всех хватит! Спустя пять минут дети уже сами обрывали ягоды и тут же отправляли их в рот, жестами выражая восторг и другие обуревавшие их эмоции. Их было не так много – всего девять человек, четыре мальчика и пять девочек. Кто посмелее, вертелся у самых веток, кто более робкий, стоял поодаль, дожидаясь своей очереди. Рассел, Ал и присоединившийся к ним Эд, впрочем, следили, чтобы никто не был обделён. Друг с другом они в этот момент не разговаривали – но каждый прятал потерянный взгляд. Слишком тихие эти ребята. Слишком молчаливые. Слишком худые. Двенадцатилетнему по виду Оскару на поверку оказалось четырнадцать, и он был здесь самым старшим. Ни он, ни те, кто помладше, почти не улыбались и не смеялись – только в самых маленьких ещё теплилась какая-никакая жизнь. Флетчер, понемногу добиваясь от трёхлетней Флёр («Флёл» – и он вспомнил, как сам плохо выговаривал эту несчастную букву: «Меня зовут Р-р-рассел! – возмущался тогда сам едва научившийся рычать Рассел. – А тебя, бр-ратик, – Флетчер-р! Р-р-р, не л-л, понимаешь?» – а он, может, и понимал, да не получалось…), совершенно покорённой его часами, ответов на свои вопросы, всё сильнее и горше хмурился. Помимо того, что подтверждались все слова Хилл о ненужности этих детей и о жестокости директрисы, он уже разглядел то, что ему очень не понравилось – красные пятнышки укусов на шее и за ушами девочки и белёсые крупинки на её довольно небрежно заплетённых сальных волосах. Без всякого сомнения, у ребёнка были вши. А при скученности жизни и судя по тому, как в остальной группке дети периодически запускали пальцы в свои волосы и морщились, от паразитов нужно лечить всех и немедленно. А это только волосы – что, если… – ЭТО ЕЩЁ ЧТО ТАКОЕ?! КТО РАЗРЕШИЛ?!.. Испугавшись громового женского голоса, дети метнулись, кто куда. Семилетняя Рина, которая так не хотела лишиться хлеба на обед, спряталась, дрожа от страха, за Рассела. Нат в панике зажмурился и кинулся просто куда придётся – то есть, в живот Альфонсу, который совершенно машинально подхватил мальчика на руки. Флёр выронила часы Флетчера и прикрыла голову руками, словно её собирались бить, но, когда младший Трингам успокаивающе положил ладонь ей на спину, немножко расслабилась и, подумав, спрятала лицо на груди у своего «защитника». За спиной Эда, вцепившись кто в его руки, кто в рубашку, съёжились ещё четверо – одиннадцатилетняя тоненькая Джо, кудрявая четырёхлетняя Мари, девятилетний темноглазый Чарли и совсем маленький для своих десяти лет светловолосый Виктор. Не убежали и не спрятались только двое – Оскар, который, видимо, старался хоть как-то защищать остальных, чувствуя себя старшим, и четырёхлетняя бойкая Эдди – которая, похоже, совсем недавно оказалась в приюте и ещё не успела проникнуться страхом – и теперь смотрела на директрису снизу вверх, грозно насупив брови и уперев руки в боки. Директриса оказалась сухой высокой женщиной с резкими, острыми чертами лица и неприятным колким взглядом ледяных серых глаз. «С таким лицом только в каком-нибудь архиве работать, а не с детьми,» – неприязненно подумал Эд. Словно для того, чтобы подчеркнуть свою неприступность, женщина была буквально затянута в узкое закрытое платье тёмно-кофейного цвета, доходившее ей до щиколоток. Иссиня-чёрные волосы, разумеется, были гладко зачёсаны назад и собраны в пучок. Она казалась настоящей суровой скалой. Впечатление это усиливалось тем, что она стояла на верхней лестничной площадке и гневно озирала свои владения сверху вниз – видимо, не могла поверить, что кто-то осмелился нарушить заведённый здесь раз и навсегда порядок. Впрочем, она «гневно взирала» только несколько секунд. Едва глаза директрисы наткнулись на светлые макушки взрослых молодых людей, которые вряд ли могли быть её воспитанниками, и когда она заметила поблёскивающие серебряные цепочки часов-удостоверений (а у ног Флетчера – и сами часы), как взгляд её моментально смягчился, а губы дрогнули в отдалённом подобии вежливой улыбки. – Что могло привести господ государственных алхимиков в наш скромный приют?.. – Желание с вами поговорить, – хмуро ответил ей Эдвард. Этой фразой она ему очень напомнила управляющего шахтами Юсвелла Йоки... Дети, сгрудившиеся вокруг него, торопливо отступили, нет, даже отскочили в разные стороны. Точно так же буквально отпрыгнула от Рассела Рина. Оскар и Эдди медленно шагнули в разные стороны, обводя испуганными взглядами всю компанию странных «дяденек» («Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно… – объяснял потом Флетчер фюреру. – Меня впервые в жизни называли “дяденькой”, но мне это не понравилось…»). Только Нат и Флёр никак не отреагировали на этот диалог – возможно, потому, что не очень знали, кто такие «государственные алхимики». А может, просто потому, что сидели на руках Ала и Флетчера соответственно – а те настолько не были похожи на страшных и жутких военных, которые могут испепелить человека одним взглядом (как позже выяснилось, именно такой страшилкой запугивали здесь детей), что просто не могли в понимании маленьких детей быть этими самыми «государственными алхимиками». Директриса провела ладонью по лбу. – Что ж, – она как можно более доброжелательно кивнула. – Проходите, я готова. Надеюсь, у военных нет повода подозревать нас в чём-то… – Мы сами вам расскажем, какие поводы и для чего у нас есть, – довольно грубо прервал её Рассел, скрестив руки на груди. – Госпожа, простите – – Томпсон, – подсказала та подчёркнуто вежливо, ничем не выдавая своего беспокойства. – Да, так вот, госпожа Томпсон, – нам с вами предстоит долгий разговор. – Я готова, – женщина с достоинством повела рукой. – Проходите. Эд обратил внимание, что попутно с этим она сделала едва заметный кивок. Обернувшись, старший Элрик заметил, что за приоткрытой дверью, ведущей в прихожую, стояла ещё какая-то женщина. Много разглядеть Эдвард не успел, но то, что увидел, ему очень не понравилось. А увидел он сердитый, не предвещающий ничего хорошего взгляд, устремлённый на детей, и пухлые руки… сжимающие ворох лозин. «Так они ещё и бьют их?!» Эд покосился на Ала. Альфонс, почувствовав взгляд брата, поднял глаза. Нат не то что не думал проситься на пол с его рук – он наоборот ещё теснее прижался к «дяденьке Алу» и весь мелко дрожал. Обмена взглядами Элрикам хватило, чтобы понять друг друга. – Рассел, идём – пусть Ал и Флетчер остаются здесь, чтобы слишком не утомлять госпожу Томпсон. Нас двоих вполне хватит. Старший Трингам вопросительно приподнял брови, но, заметив выражение лица своего лучшего друга, кивнул: – Хорошо, Эд. Как скажешь. Если Флетчер с Алом не против. – Мы не против, – поспешно ответил за них обоих Альфонс, кивнув на озадаченный взгляд Флетчера. Директриса не сдержалась и скривила губы. – Что ж, как пожелаете. Ведь наше учреждение полностью подведомственно государству. Но смею надеяться, что эти дети, – «эти дети» она произнесла с таким презрением, что даже у Ала и Флетчера скулы свело от негодования, – не доставят вам особых хлопот. Им всё равно сейчас следует идти на прогулку, а вы можете просто подождать… – О нет, что вы! – младший Трингам тряхнул головой и смело взглянул на неё. – Мы с моим другом очень любим детей, так что с большим удовольствием проведём с ними время! Госпожа Томпсон, кажется, изо всех сил старалась держать себя в руках. Но выглядела раздражённой до крайности. – Что ж, не смею настаивать. Но должна предупредить, что у них крайне скверные характеры, – она отвернулась. – Что поделать – когда дети лишаются родителей… на них можно ставить крест. Повисла потрясающая, звенящая тишина. – Скажите, госпожа Томпсон, – начал тихо Эдвард голосом, в котором отчётливо слышалась тщательно сдерживаемая ярость, – вы когда-нибудь слышали о братьях Элриках и братьях Трингамах? – О, конечно! – директриса поспешно обернулась к ним, чувствуя, что сказала что-то не то. И теперь жалко улыбалась, надеясь, что всё ещё можно исправить. – Кто же не слышал об этих знаменитых алхимиках! – А что именно вы о них слышали? – глухо прорычал Эд, сжав кулаки. Его друзья и брат хранили полное молчание. Дети испуганно косились на них. – Много чего! – госпожа Томпсон развела руками. – Что Стальной алхимик Эдвард Элрик сдал экзамен на лицензию государственного алхимика, когда ему было всего двенадцать, а в двадцать один год уже стал полковником, что Воздушный алхимик Альфонс Элрик является самым молодым чрезвычайным и полномочным послом Аместриса, что братья Элрики вдвоём уладили Милоский конфликт, что их друзья братья Трингамы тоже работают при Штабе и получили недавно лицензию, что они спасли мир от ужасной эпидемии, создав вакцину, что Рассел Трингам является сейчас заведующим всеми военными лабораториями Централа, что его младший брат Флетчер Трингам, которому ещё нет даже восемнадцати, уже стал главным врачом Централа… что братья Элрики и братья Трингамы вчера провели какую-то очень сложную и опасную операцию и спасли город от нашествия ужасных монстров и от химической катастрофы… – Довольно, – Эдвард поднял руку, и она замолчала – уж больно страшный у старшего Элрика был взгляд и голос, хотя говорил он негромко и даже спокойно. – А теперь скажите ещё раз: вы считаете, что дети, лишившиеся родителей, ни на что не годны? Что на них можно ставить крест? Что они – отбросы общества?.. – Я такого не… – директриса побледнела. – Что ж вы открещиваетесь от своего мнения? – Эд опасно хмыкнул и вдруг крикнул: – Говорите, ну! – Да, считаю! – крикнула в ответ госпожа Томпсон, устав от этой непонятной ей игры. И явно недооценивая масштаб проблемы. – Да, я считаю, что сироты – никчёмные, ни на что не способные, ни к чему не пригодные помои, мусор, язвы на теле больного, помеха и обуза всему обществу! Да, я так думаю, и имею на это полное право, потому что уже двадцать лет работаю директором этого детского дома и насмотрелась на всяких! Право же, куда гуманнее было бы их топить в малолетнем возрасте, как паршивых щенков!.. – Спускайтесь, госпожа Томпсон, - глухо процедил Рассел. Он заметил, что Эдварда уже потряхивает. Да и сам он чувствовал, что в груди клокочет что-то страшное, нехорошее. Топить в малолетнем возрасте?.. Гуманнее?.. В памяти всплыли упрямые синие глаза маленького Флетчера, который босиком стоял на холодном полу в обнимку с большим, тяжёлым, едва ли не больше его самого старинным фолиантом. «Рассел, помоги мне разобраться с этой формулой!» А потом – полыхающие гневом карие глаза четырнадцатилетнего Эдварда. «Не делайте глупостей, раз назвались нашими именами!» – Спускайтесь. – Зачем? – хмыкнула та. Впрочем, всё её высокомерие держалось на одной хрупкой опоре, которая вот-вот должна была рухнуть. – Затем, что мать братьев Элриков умерла, когда старшему было десять, а младшему девять, – Рассел подошёл к Эду и сжал ладонью его плечо. Старший Элрик низко опустил голову и благодарно хмыкнул. – Затем, что их отец ушёл, когда старшему было пять, а младшему четыре. Затем, что отец братьев Трингамов пропал, когда старшему было пять, а младшему два. Затем, что их мать умерла, когда старшему было десять, а младшему семь. – И ещё затем, – тихо подхватил Альфонс. Он, по-прежнему держа Ната на руках, встал справа от Эда, – что братья Элрики, – он кивнул на своего старшего, – это – мы. – И затем, – Флетчер теперь стоял слева от Рассела. Флёр вцепилась маленькими ручками в его воротник и притихла. Он отпускать её и сам не собирался, – что братья Трингамы, – кивок на Рассела, – это мы. Выдержав почти с минуту молчания, Эд поднял голову и усмехнулся, глядя в смертельно побледневшее лицо директрисы. – Но всё это лишь частности. Главная причина – вы едете с нами в Центральный штаб, госпожа Томпсон. – Зачем? – непослушными губами прошептала она. – Чтобы присутствовать на судебном процессе против Алхимика, связующего жизни, Шо Такера, который обвиняется в убийстве восьмидесяти шести человек, – Эд улыбался – жутко, но улыбался. – Из них семьдесят два ребёнка, включая его дочь. А сорок пять – дети, по документам числившиеся за вашим приютом и пропавшие без вести. – У нас нет… нет пропавших без вести! – хрипло крикнула директриса, цепляясь за последнюю соломинку. Эдвард медленно сунул руку за пазуху (он был в любимой кожанке, которую не снимал, пока они играли с детьми) и вытащил оттуда тонкую папку, которую продемонстрировал госпоже Томпсон к её паническому ужасу. – Нет пропавших без вести?.. Странно… почему же тогда архивы говорят об обратном? – старший Элрик болезненно хмыкнул и, разом посерьёзнев, отчеканил: – На вашей совести сорок пять ни в чём не повинных детских жизней. Сколько из них вы загубили сознательно – разберётся суд. Презумпция невиновности всё ещё действует на вас. Возможно, нам ничего не удастся доказать, – глаза Эдварда сверкнули. – Но вы спускайтесь, госпожа Томпсон. Потому что при любом раскладе я вам гарантирую одно – к работе с детьми вас больше никто никогда не допустит.

***

Когда Эдвард и Рассел вместе с подавленной и молчаливой директрисой скрылись за воротами приюта, где их ждала служебная машина (Мустанг, не став даже дослушивать, без лишних слов вручил Эду ключи), Альфонс, наконец, поставил совсем притихшего Ната на пол (все дети и Ал с Флетчером следили за этим через окно – а весь персонал как сквозь землю провалился) и, вновь опустившись перед ним на корточки, тепло улыбнулся: – Вот видите – за вишню никто вас ругать не стал. Будем её убирать? Дети растерянно переглянулись – и все вместе дружно выдохнули. Флёр, которая совсем привыкла к Флетчеру, даже вдруг тихонько рассмеялась. Сам Флетчер просиял от этого. А Рина, застенчиво наклонив голову, взглянула сначала на «высокого дяденьку», потом – на «невысокого» и только тогда робко спросила: – А можно – оставим?