Красная вода

Эд и Рассел, оба уставшие и заметно погрустневшие с ночи, стояли вновь у дверей детского дома. – Как ты думаешь… стоит им говорить о приговоре? – тихо поинтересовался старший Трингам у своего лучшего друга. Эдвард отрицательно помотал головой. – Думаю, нет, – он немного помолчал, почему-то переминаясь с ноги на ногу и словно робея. – По крайней мере, не сейчас. Закон… суров, но он – закон. Поэтому я здесь полностью согласен с Мустангом и даже… но всё-таки… Они оба застыли. За дверью отчётливо послышался топот ног и… звонкий детский смех? – Ой, не надо, дяденька Ал, дяденька Флетчер, больно же! – Терпи, солдат, офицером будешь! – ответил весёлый голос Флетчера. – Вот-вот – и вообще, чего орёшь – а если они уже вернулись? Весь сюрприз испортишь! – подхватил не менее весёлый голос Ала. – Ой, я не нарочно… Когда голоса стихли (как будто их обладатели убежали в другую часть дома), старшие озадаченно переглянулись. – Сюрприз? Какой – сюрприз? Кто вернулся? – Эд в недоумении часто моргал. А вот Рассел, явно что-то сообразив, к вящему изумлению Эдварда, ухмыльнулся и подмигнул ему. – А вот узнаем. Пойдём уже, чего на пороге торчим? – Так ты знаешь?.. – Что знаю? Ничего я не знаю! Я не я, и лошадь не моя, и сам я не извозчик! Заходи давай! Эд, смерив его подозрительным взглядом, неопределённо хмыкнул и взялся за ручку.

***

Что-то странно, неуловимо изменилось здесь за время их отсутствия. Даже в тёмной и мрачной прихожей стало будто бы светлее и легче дышать. А может, и не как будто?.. Рассел потянул носом воздух и тихонько фыркнул. Вот у Флетчера он особой тяги к чистоте никогда не замечал. Но, с другой стороны, его младший брат всё-таки доктор. А лучший друг этого самого младшего брата вообще однажды устроил «просто так» у них в квартире генеральную уборку – когда они заболели. Ну, а уж за компанию, как известно, и Флетчер полы вымоет… Только чего ж они без них тут устроили? – Знаешь что, Рассел? – прервал его размышления Эдвард. – Чего тебе, Удивительный политик? – тот покосился на друга. – Ой, тоже мне… – Эд закатил глаза, но почему-то ехидно улыбнулся. – Помнишь, ты жаловался, что лучше б моя чуечка на какие-нибудь котлеты работала? – Ну да, помню, – Рассел пожал плечами. – Я и до сих пор считаю, что это был бы куда более приятный навык… – Ну так я к чему, – Эд развёл руками, почему-то блаженно улыбаясь. – Не знаю, что там унюхал ты, но мой мозг орёт, что в этом здании есть что-то очень мясное… и очень вкусное! А возможно… ещё и печеньки! Они смотрели друг на друга исподлобья – Рассел удивлённо, Эд абсолютно счастливо, чуть не пританцовывая. – Но ведь у тебя же проблемы с обонянием! – старший Трингам наклонил голову. – А я вот не чувствую этих запахов! – Правильно, друг мой, и не почувствуешь, – Эд похлопал его по плечу с видом бывалого лоцмана, который разговаривает с юнгой-новобранцем. – А сколько раз я тебе говорил: «Учись, пока я жив?» А ты мне – «Не хочу обжорству учиться, это невыгодно!» Хочешь есть, умей вертеться – я не носом чувствую, а мозгами! Рассел кусал губы, изо всех сил стараясь не рассмеяться. – Ну ты, Эд, конечно… – Что? – Экспонат… гляди Флетчеру не проболтайся – а то он в воодушевлении тебе трепанацию устроит, чтобы посмотреть, чем это там твой мозг решил запахи учувствовать… – Страшно, аж жуть! – Эд хихикнул, показал другу зачем-то язык и, мысленно махнув на всё рукой, распахнул дверь, ведущую в зал и жизнерадостно заявил: – Где тут у вас!.. – но договорить не успел. – С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ДЯДЕНЬКА ЭДВАРД!!! – хором проскандировали дети по знаку Флетчера. – С днём рождения, братик! – Ал улыбался во все тридцать два. Он сидел на подоконнике вместе с немножко морщившейся Риной, которой расчёсывал густые каштановые волосы. – С днём рождения, господин полковник! – Флетчер важно приложил козырьком ладонь ко лбу. Во второй руке у него была маленькая чашка с какой-то мазью, которую он до этого, видимо, наносил на плечо Нату. – Ну, с праздничком, Стальная креветка! – а это Эда вдруг хлопнул по плечу довольный донельзя Рассел. Эдвард молчал. То есть, не так. Он МОЛЧАЛ, только открывая рот, как рыба, вытащенная из воды, потому что не находил слов. И не верил своим глазам. За три часа их с Расселом отсутствия не то что комната – всё преобразилось, и вещи, и люди. Сквозь отмытые стёкла лился яркий солнечный свет, через открытые форточки струился тёплый ветер и доносился щебет птиц. Посреди зала, только чуть ближе к окну (переехала?) по-прежнему красовалась вишня, трансмутированная старшим Трингамом. Вишен на ней, конечно, не было, но сама изумрудная зелень радовала глаз. Вообще здесь всё стало до того ярким, что было очевидно: подполковник Элрик и майор Трингам-младший были настроены очень решительно и крайне недолюбливали серый цвет. Поэтому шторы теперь были синими, тюль – белоснежным, стены – нежно-голубыми, подозрительно мягкий по виду диванчик, которого здесь вообще не было в прошлый раз, – жёлто-канареечным. Вдобавок ко всему, на каждом шагу теперь стояли, лежали (читай валялись) игрушки, а в дальнем углу стоял не очень большой, но очень симпатичный шкаф. Дети, чистые, умытые, одетые в такую же яркую – под цвет обстановки, только по своему вкусу, почему казалось, что в комнату кто-то впустил радугу, – одежду, бродили от одного сокровища к другому. Те, кто поскромнее и побоязливее, только осторожно дотрагивались до них, а те, кто посмелее – и особенно помладше – были полностью захвачены играми. Нат самозабвенно собирал пирамидку, не обращая никакого внимания на махинации Флетчера с его покрытыми язвами плечом. Флёр, чьи пепельно-светлые волосы были коротко отстрижены («Хочу как у дяденьки Флетчела!»), одной рукой вцепилась в брюки младшего Трингама (старшие не знали, но она уже настолько привыкла к Флетчеру, что ходила за ним хвостиком), а во второй держала куклу, с которой не знала, что делать, но которая ей ужасно нравилась. Те, кто постарше, то и дело вились вокруг Ала. Рина, хоть и хваталась поминутно за волосы, цепко держала в руках книжку с какими-то сказками, судя по тому, что на одной из страниц была нарисована принцесса в роскошном платье. Оскар старался вверх ногами прочитать, что в этой книжке было написано, хоть и делал вид, что ему неинтересно («Подумаешь, девчачья книжка, я уже большой для таких глупостей!»). Джо, у которой оказались длинные, до пояса, кудрявые волосы, терпеливо ждала своей очереди, с благоговением наблюдая, как Альфонс откладывает расчёску и начинает заплетать Рине колоски. Мари, Чарли и Виктор довольно бойко, хоть и молчаливо, сражались за ещё одну книжку – судя по всему, энциклопедию про динозавров. – Но-но, не порвите! – фыркнул Ал, оборачиваясь к ним. – Там книг на всех хватит! – Но это же с динозаврами! – Чарли упрямо прикусил губу. – А что, кроме динозавров в мире ничего интересного нет разве? Возьми про космос посмотри! – А что такое космос? – А вот возьми да узнай!.. – когда мальчик покорно полез за книжкой о космосе, Альфонс, по-прежнему улыбаясь, повернулся к Эдварду. – Ну чего ты застыл, философский камень души моей? Тебя с днём рождения поздравляют – а ты молчишь! Ты есть вообще будешь? Действительно, слона-то Эд и не заметил. То есть, заметил, но вокруг было столько всего необычного, что не сразу сообразил. А дело было в том, что пространства в комнате стало ещё меньше. Потому что прямо в середине стоял довольно большой стол, сплошь заставленный едой. Да не просто едой, а вкусной, нет, вкуснейшей едой. Чего тут только не было – и мясо, и салаты, и ароматный свежий хлеб, на который то и дело заглядывалась с вожделением детвора, и тут же сразу пирожные, сок… Откуда здесь всё это взялось – загадка. Но не зря же Рассел старательно отводит глаза и прячет улыбку (не почувствовал он запахов, как же, зараза!), Флетчер лукаво улыбается, а Ал просто светится от счастья. Эдвард, всё ещё не в состоянии выдавить из себя хоть слово, почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Воспоминания о том, что сейчас происходило в Штабе, блёкли и тускнели. Мир – страшное место. Но всё-таки такое прекрасное – когда тебя кто-то любит. Однако добило старшего Элрика не это. А то, что четырёхлетняя Эдди (тёмные волосы которой Ал уже заплёл в две обычные косички), храбро подбежала к нему и бойко, хотя и закрасневшись по самые уши, выпалила: – Блатик Эд, я налисовала тебе отклытку – посмотли и пойдём уже кушать – мы голодные! – стараясь выглядеть страшной и сердитой, она нахмурила брови, зажмурилась и протянула Эдварду рисунок. Кто научил её назвать Эда братиком, загадка. Возможно, она просто подхватила это у Ала. Или решила, что раз её имя так похоже на имя самого Стального алхимика (она потом с восхищением разглядывала автоброню старшего Элрика, сидя у него на коленках), то она может себя в каком-то смысле считать его сестричкой. Кто же поймёт эту детскую логику? Но чего она так и не смогла понять – так это почему этот самый великий, умный и серьёзный Стальной алхимик Эдвард Элрик, большой красивый дяденька (а она действительно решила, что он красивый и что её жених в будущем обязательно будет таким же, как Эд) – почему он вдруг упал перед ней на колени, сгрёб её в охапку и безудержно расплакался – да так, что успокаивать его пришлось Алу, Расселу и Флетчеру всем втроём?..

***

Уже догорал закат и на город ложились длинные таинственные тени, когда Альфонс бережно поставил Эдварда на ноги на крыльце их дома. Пятнадцать минут назад они ещё успокаивали погрустневших детей, что обязательно придут к ним завтра, а этой ночью за ними присмотрит очень милая и добрая Мария Росс (за это «милая» Ал получил шутливый подзатыльник от капитана Росс и испепеляющий взгляд прапорщика Броша, но, впрочем, совсем на это не обиделся). А всего пару минут назад Элрики попрощались со своими друзьями и договорились утром встретиться у Штаба – нужно было решить кое-какие дела. Флетчер напоследок шёпотом напомнил Алу, что злоупотреблять валерьянкой не стоит, а Рассел без всякого ёрничанья тепло потрепал Эдварда, притихшего на руках у Альфонса, по плечу. Рой Мустанг, который развозил их, уставших, по домам, на прощание с улыбкой сказал Элрикам что-то хорошее. Но что именно хорошее, сам Эд вспомнить сейчас не мог – слишком много эмоций он за сегодня испытал. – Как ты, солнце? – Ал, придерживая старшего за талию, полез в карман за ключом – руки у Эдварда были заняты подарками. – Тяжёлый денёк получился, да?.. – Это был один из лучших дней рождения в моей жизни, – чистосердечно признался тот, устало прикрыв глаза. И правда, один из лучших. И он провёл его в окружении самых близких людей. И в окружении детей, у которых наконец-то зажглись глаза. А как он удивился и обрадовался, когда в комнату вбежала Элисия, дочка Хьюза? «Братик Эд, братик Эд, с днём рождения! – И тебя с днём рождения, Элисия! А ну-ка напомни, сколько тебе уже лет? – Дев… Десять! – Ну ничего себе, вот это ты большая! Второй десяток пошёл! – Да – а ты правда видел меня, когда я только родилась? Мама говорит, что вы с братиком Алом… – Правда, Элисия, правда – только тогда ты была во-от такусенькой! – Неправда, разве я могла быть такой маленькой?» Грейсия Хьюз, смеясь и с гордостью поглядывая на дочку, вручила Эду корзинку с их с Алом любимыми «истинами» (которыми те, конечно, поделились и с Расселом и Флетчером – которые тоже поняли, в чём «истинность» пирожков, не зря же гениальные алхимики, – и с детьми, которые просто радовались всему новому, а новое для них было всё…). Сколько ещё людей его поздравило… Армстронг в своём репертуаре чуть не сломал ему рёбра. Мустанг ёрничал, но страшно смущался, а в итоге, когда жена легонько толкнула его в бок, крепко обнял растерявшегося Эда. Позвонила Джулия. Заглянула Ческа. Он и не знал, что столько людей о нём помнят и думают… Ал угадал мысли брата и, оставив на его виске едва ощутимый поцелуй (Эд опять зашмыгал носом), щёлкнул ключом. – Ты этого полностью заслуживаешь, братик. Мы все тебя очень любим. Когда младший Элрик под отчаянное шмыганье старшего открыл-таки дверь, ему пришлось тут же опять ловить Эда – Хеймерик налетел на Эдварда, который от неожиданности чуть не выронил весь ворох подарков, с такой силой, что просто диву можно было даваться, откуда в вежливом и спокойном коте может быть столько энергии. Он же в конце концов не пушечное ядро, выпущенное из ка(о)тапульты! – МЯ-А-А-А-У-У!!! – Хейм!.. – Эд немного истерично хихикнул и зажмурился. Хеймерик в кои-то веки не царапался, а, мурча как настоящий трактор, тёрся носом об щёку своего хозяина. – Да, я тебя тоже люблю… Чего ты такой добрый? А-а, ты тоже вспомнил, что у меня день рождения… Альфонсу пришлось проявлять чудеса гибкости – пока Эдвард вовсю болтал с реинкарнацией Альфонса Хейдерика в кошачьем обличье, Ал, по-прежнему держа брата на руках, умудрился локтем прикрыть дверь, разуться без помощи рук и, только добравшись до гостиной, с облегчением опустился на диван вместе со своей драгоценной ношей. – Ой, Ал, прости, я что-то… – Эд виновато поднял на него глаза. – Тебе стоило меня давно поставить на ноги, я же тяжёлый… – Никакой ты не тяжёлый, – спокойно возразил Ал, с улыбкой склоняясь над самым лицом брата – так, что теперь мог видеть собственное отражение в глазах Эда. – К тому же я обожаю держать тебя на руках, и ты об этом знаешь. – Знаю, но совершенно не понимаю, почему, – щёки у Эдварда медленно краснели. Дыхание стало немного сбивчивым, хотя он с виду был спокоен и улыбался. – Потому что я обожаю о тебе заботиться, – Альфонс наклонился ещё ниже и легонько коснулся губами кончика носа замершего старшего. Хеймерик, так и не слезая с живота Эдварда, полулежащего на коленях Ала, притих и закрыл глаза. Уходить он не хотел – соскучился, – но и смущать Элриков не хотел. – Просто… – Ал наклонил голову. Эд сглотнул и прикрыл глаза. Младший улыбнулся от сдавившей грудную клетку нежности. Карамельный взгляд из-под опущенных золотистых ресниц давно уже сводил с ума. – Просто я люблю тебя, Эд. Ты самый лучший старший брат на свете. – Флетчер бы не согласился, – прошептал Эдвард, уже ощущая горячее дыхание на своих губах. – Это его личные проблемы. А я большой жираф – мне отсюда виднее. – Какой ты у меня само… – Эд не успел договорить, что само- – самокритичный, самозабвенный, само-ещё-чего-нибудь… Да это было уже и неважно. Важно было то, что Ал умел целовать так, что у старшего перед глазами начинали плясать звёзды, а в животе – порхать бабочки. И это несмотря на сытный ужин. И на то, что уже прошло больше года с того момента, как младший поцеловал его в первый раз, и ровно год – с того дня, когда Альфонс подарил Эдварду обручальное кольцо. Которое тот никогда не снимал.

***

– Странные они всё-таки, да, братик? – доверчиво спросил Флетчер. Несмотря на ранний час («детское время», как беззлобно шутил обычно Эд), он уже свернулся клубочком на своей кровати и сонно следил за тем, как Рассел в очередной раз «наводит красивый порядок» на столе с реактивами и оборудованием – единственное образцово-показательно-чистое место в их квартире. Старший Трингам усмехнулся, проверяя на свет лампы наличие взвеси в очередной пробирке с пурпурной жидкостью – но не красной водой, а, как оба знали, будущим лекарством от сухого кашля. – Есть такое. Но это ведь Эд и Ал, ты их знаешь. Вечно у них всё не как у людей. – Знаю, знаю… – Флетчер прикрыл веки и зевнул. – Честно говоря, иногда они мне напоминают какую-то влюблённую парочку… – Это у них амплуа такое, – Рассел убрал пробирку и вытащил из-под микроскопа стекло с образцом. – Во всяком случае, у них получается смешно, поэтому я ничего против не имею. – Ну да, я и не спорю… Если бы этот разговор слышали Эд и Ал (которым в этот момент было вообще не до того, разумеется), они бы дружно густо покраснели – это ещё в лучшем случае. После непродолжительного молчания – Рассел записывал в дневник какие-то наблюдения и наклеивал бирку на чашку Петри с колонией каких-то одноклеточных, – Флетчер вдруг спросил совершенно другим, куда более серьёзным и тихим голосом: – Рассел, а можно… неприятный вопрос? Тот удивлённо обернулся. Очки – которые старший Трингам надевал обычно при работе в лаборатории, потому что без них быстро начинали болеть глаза – сверкнули в последних лучах заката и погасли. Рассел смотрел на младшего брата чуть исподлобья. Вообще-то он думал, что младший уже задремал, но… что ж. – Спрашивай. Флетчер ещё немножко помолчал и, подняв глаза – синий против синего, только теперь без всякой обиды или раздражения, – произнёс почти шёпотом: – К чему приговорили Шо Такера? Рассел опустил голову и снял очки. Посидел так в задумчивости пару секунд, после чего встал и подошёл к Флетчеру. Тот робко втянул голову в плечи. – Нельзя? Извини, я просто… Старший, ничего не ответив, сел на краешек кровати младшего, ещё несколько мгновений посидел так, размышляя о чём-то – после чего, не глядя на Флетчера, протянул руку и опустил её брату на макушку. Младший Трингам круглыми глазами вытаращился на старшего и застыл, боясь, что Рассел уберёт ладонь. Но тот не убирал – и вообще, похоже, пока не собирался уходить куда-то. – Ты не должен извиняться, – спокойно ответил Рассел, глядя куда-то в стену – не то на периодическую таблицу над столом (висела она там скорее для красоты, нежели для дела – оба Трингама знали её наизусть), не то сквозь неё. – И ты уже не в том возрасте, чтобы я мог тебе что-то запрещать. Ты имеешь полное право знать, тем более что вообще должен был присутствовать на суде как свидетель – просто мы с Эдом уговорили присяжных, что лишний раз мучить вас с Алом незачем, и вчерашних письменных показаний вполне хватит, – Рассел ещё немного помолчал. – Я даже не знаю, зачем там присутствовали мы. Единственное, чего мне лично хотелось после процесса, – уйти куда-нибудь в лес, подальше, и чтобы никто меня не трогал… Флетчер слушал, затаив дыхание. Старший никогда не рассказывал ему о своих переживаниях. – Но что уж там, – Рассел усмехнулся. – Приговор выносился при закрытых дверях. И был осуществлён через полчаса после оглашения. Пауза. – Разве в Аместрисе не отменена смертная казнь? – еле слышно пробормотал Флетчер. – Для особо тяжких преступлений – нет, – Рассел, так и не глядя на брата, покачал головой. – Но разве его психическое состояние… – Его психическое состояние, Флетчер, свидетельствовало о его особой опасности для общества, – старший усилием воли заставил себя взглянуть в лицо младшему. – И тут я был с экспертами совершенно согласен. У меня до сих пор мороз по коже от одной мысли, что бы было, не успей ты уклониться, – он сглотнул. – Конечно, в этом был виноват я, но… – Ты не виноват в том, что он псих! – Флетчер не выдержал и подорвался, сев на кровати. – Не виноват, потому что вообще никто не виноват в том, что кто-то псих! Если вы с Эдом и подкалываете друг друга, это ведь не значит, что вы будете пытаться друг друга обязательно убить – подерётесь, поорёте и всё!.. Рассел грустно улыбался. Флетчер умел быть убедительным, когда ему это было нужно. Упрямо сжатые кулаки, смешно наморщенный нос, грозно нахмуренные брови – совсем как в детстве. Только в глазах как будто слёзы сверкают. – Ну чего ты?.. – старший вновь положил ладонь на голову брату. Тот вздрогнул, опустил глаза и шмыгнул носом. – Просто я за тебя тогда очень испугался, вот и всё. Флетчер молчал. В горле у него саднило. Рассел вздохнул и тихо продолжил: – Ты прав в том, что это было «смягчающим» обстоятельством. Но степень его вины, весь перечень его преступлений, его мания – всё это не позволило остановиться ни на пожизненном заключении, ни на психиатрической больнице даже под особым наблюдением, – секундная пауза. – Его расстреляли по личному приказу фюрера. Если тебе от этого станет легче, Мустанг сказал, что он умер быстро. Не мучился, потому что одна из пуль сразу же прошла через сердце. Эд рвался присутствовать, но я его не пустил, – старший Трингам горько поджал губы. – Не хотел, чтобы свой день рождения он запомнил именно этим. Ему и так процесс очень непросто дался. Да и… вся эта история, – он мотнул головой, намекая на то, что было сегодня в детском доме. Повисла тишина. Тикали часы. За окном заливалась птица – судя по голосу, зарянка. Для соловьёв слишком рано, да и поют они иначе… – Как могут люди быть одновременно такими хорошими и такими жестокими, Рассел? – Флетчер стёр рукавом рубашки дорожки от слёз на щеках и прижался лбом к плечу растерявшегося брата. – Почему мы такие, братик? – Потому что мы не боги и не дьяволы, Флетчер, – Рассел осторожно гладил его теперь по плечу. Странно – сейчас ему не казалось, что это «не по-мужски». Здесь был его младший брат, который нуждался в поддержке. И был он, старший брат, который пообещал маме перед её смертью беречь младшего. Вот и всё. Значит, всё было правильно – а отец и в самом деле ошибался. Это совсем про другое. – Потому, что мы именно люди – простые люди. И ничего больше. В комнате стремительно темнело. Единственным источником света оставалась настольная лампа, горевшая у другой стены и освещавшая «алхимическую кухню», как это в шутку окрестил Альфонс. Трингамы сидели в полутьме. Расселу подумалось, что от этого всё вокруг становилось необычайно уютным и домашним. Даже они сами. – А что… с госпожой Томпсон, братик? – вдруг спросил Флетчер. – С госпожой… – старший нахмурился. – А, точно, ты об этой директрисе, – он даже немного поморщился. – Ей дали… пять лет колонии строгого режима. Флетчер на это никак не отреагировал – наверное, задумался, и Рассел продолжил с нарастающим возмущением в голосе: – На самом деле, лично с моей точки зрения, она заслуживает куда более сурового наказания, чем то, которое получила. В конце концов, её нужно было судить не только как соучастницу преступлений Такера и не только за преступную халатность, но и за… как же это Эд сказал… за причинение физического и морального вреда жизни и здоровью людей, – Рассела даже передёрнуло, и Флетчер, отстранившись, удивлённо взглянул на него. – Не могу забыть их взгляды. И страх. И то, насколько они худые, – сквозь зубы процедил старший Трингам, опустив голову. – Не могу. Это… чудовищно. Я мало чего мог тебе в своё время дать, но я никогда, никогда не позволял, чтобы ты голодал. Лишать ребёнка еды?.. Морить его голодом в наказание за малейшую провинность? Поднимать на него руку?! Да я бы сам себе по ушам надавал, если бы хоть раз тебя ударил!.. – Рассел… – Флетчер кусал губы, изо всех сил стараясь не заплакать. Опять. – И Эд со мной абсолютно согласен, – Рассел сжал подрагивающие кулаки. – Они с Алом хоть и дрались, но это всегда было с позиции равных. Между ними всего год разницы. Другое дело – когда старший осмеливается бить того, кто слабее, того, кто никак не может ответить. Это… это мерзко и подло!.. Он не смог продолжить гневную обличительную тираду, потому что Флетчер всё-таки вцепился в его плечи и совершенно по-детски расплакался. –… ты что, Флетчер? Что такое? Всё же хорошо… – успокаивающе бормотал Рассел, потерянно обнимая брата под рёбрами. – Чего ты плачешь?.. Что я не так… – Всё так! – всхлипнул младший, глотая слёзы. – Просто… просто… просто ты самый лучший старший брат! Это было последнее, что Рассел ожидал услышать от рыдающего Флетчера. Поэтому теперь сидел с таким выражением лица, словно его хорошенько чем-то огрели по голове, – правда, не переставая на автомате гладить младшего по остро выступающим лопаткам. –… так что ж из-за этого плакать? – проморгавшись, наконец, спросил старший, растроганно улыбаясь сам себе. –… я и не плачу! – с вызовом ответил Флетчер, давясь рыданиями. – А что ты делаешь?.. – Ничего! Обнимаю тебя, глупый братик! – У Ала научился что ли? Никогда меня раньше глупым не называл… Кстати, Ал бы точно с тобой не согласился… – Это его личные проблемы! И вообще мне виднее! Он, конечно, выше, зато я главный врач Аместриса, а он всего лишь чрезвычайный и полномочный посол! – А почему это врачам вдруг должно быть виднее?.. – Не врачам, а главврачу! Потому что я высоко сижу и далеко гляжу! – Ага, поэтому «не садись, Рассел, на пенёк, не ешь пирожок»? – не сдержался-таки и хохотнул старший, стиснув брата в объятиях так, что у того хрустнули рёбра. – Почему не ешь?.. Я, наоборот, ругаюсь, когда ты не ешь, дурак! – Флетчер уже сам не понимал, смеётся он или плачет. – Это ты старшего-то брата дураком назвал? – А ты решил на это возмутиться в духе Эда? – Знаешь что?.. – Что? – По-моему, они на нас плохо влияют! – А может, мы на них?..

***

На следующее утро, когда Рассел пересказал Элрикам эту перебранку, Эд с абсолютно серьёзным выражением лица под хихиканье Ала (оба, кстати, были в этот день в своих шёлковых шарфах, аргументировав это тем, что не хотят простыть) заявил: – Влияем, а как же… но исключительно хорошо! А плохо ещё успеется!