нирвана

      Сугуру ни о чём не жалеет. Может быть только о том, что вовремя не развернулся и не пошёл в обратную сторону. Ловко прокручивает между пальцев телефон в надежде, что появится хотя бы одно сообщение, говорящее о том, что требуется его срочное и беспрекословное присутствие. Но экран блокировки не загорается ни через минуту, ни через пять. Он обречённо выдыхает, не понимая, с каких пор у него вошло в привычку искать себе оправдания.       В боях всё просто. Перед тобой противник. У него две руки, две ноги, одинаковые болевые точки, горящие перед глазами точными ориентирами. Вариативность лишь в тяжести ударов, стиле боя, весовой категории и применяемой тактике. Но, как бы там ни было, алгоритм всегда стандартный. В психотерапии? Сугуру не имеет ни малейшего понятия.       Фраза «у меня есть знакомый психотерапевт, давай договорюсь о приёме» пугающе отдавалась в подсознании, как будто била тревогу. Неужели всё настолько плохо, что это стало необходимостью, а не опцией?       Профессиональная помощь нужна в первую очередь тем, кто не в состоянии справиться со своей проблемой сам. Кто не может взять ответственность за собственную жизнь и отчаянно стремится услышать о том, что все дело в этом дерьмовом мире, а не в нём самом. Кто надеется, что его пожалеют, соберут по кусочкам и в конце приёма скажут: «Тебе просто не повезло, но ты держись».       По несчастливой случайности, в это Сугуру не верил. А ещё не хотел признавать свою слабость. Обратиться за помощью можно, если твой дом разрушил тайфун, землетрясение или сгорели все документы вместе с любимой собакой. Если затопил злую соседку или не можешь включить телевизор. Однако тут не к психотерапевту, а быстрые 119 или 110 на телефоне. В остальных случаях, перестань ныть и погнали дальше. Это ведь жизнь.       Он находил доказательства прямо перед собой, вглядываясь в безликие толпы людей, пока сидел неподалёку от главного входа в двадцатиэтажный комплекс. Наличие у Иери знакомых, способных позволить себе аренду помещения в одной из таких многоэтажек, никак не вязалось с той нищетой, в которой прошло их несчастливое детство. Хотя на двоих разделённая печаль их юности мало касалась обеспеченности семей, в которых они росли. Только если самую малость.       Зато уж точно касалась пустых бутылок из-под алкоголя, острых ножей во время самой жаркой ссоры на кухне, звонких пощёчин, синяков по всему телу и разбитых надежд на благополучное будущее. Сугуру полагал, что как раз-таки этим ему придется мучительно долго делиться с незнакомцем напротив, разглядывая его равнодушное лицо.       В его воображении специалист в мягком кресле не сильно отличался от офисных работников, пробегающих мимо. Их объединяла бесконечная безучастность и чёткая мысль, петляющая в сознании в перерывах между тихим поддакиванием своему пациенту: «Поскорее бы свалить домой».       Необычайно прохладный майский вечер не располагал к долгому пребыванию на улице в одной кофте, пусть и с длинными рукавами. Сугуру в последний раз прокрутил телефон и поднялся на ноги, без особого желания продвигаясь в сторону входа в здание. Он, мягко говоря, не приживался на общей картине, резко контрастируя со светлыми пространствами облачённой во всё чёрное фигурой.       Сугуру спокойный человек. Его невозмутимость, цепляющая непричастность ко всему происходящему, неконфликтность и абсолютное равнодушие в большинстве случаев являлись его визитными карточками. Опираясь на выражение его лица, сложно было сказать о любой человеческой эмоции, не говоря уже о том, испытывает ли он их вообще.       Правда заключалась в том, что Сугуру не просто испытывал эмоции. Он чувствовал их слишком хорошо, ощущал их остро и отчётливо, был способен улавливать малейшие колебания человеческого настроения, как будто с самого рождения был одарён способностью видеть людские ауры. И это стало его проклятьем.       Будучи ребёнком, у него нередко закрадывалась мысль о том, что если он будет счастлив, то окружающие его люди обязательно будут счастливы вместе с ним, за компанию. Поэтому он старался быть счастливым как можно чаще. Натягивая улыбку до самых ушей, через боль просовывая руки в рукава тёмных водолазок в середине июня, подтягивая горло повыше, так, чтобы не видно было ни малейшего изъяна на юном теле.       В малочисленном пригороде Токио, где селилась особая прослойка общества, не имеющая возможности тянуть дорогостоящую аренду, не говоря уже о покупке собственного жилья, подобным образом начиналось утро каждого третьего школьника. Оттого та жизнь, сейчас кажущаяся такой далёкой и миражной, была легко сопоставима с нормальностью. В свои семь лет Сугуру был абсолютно уверен, что так у всех, что, в принципе, так и должно быть.       Его желание наплевать на всё и уйти росло прямо пропорционально безбожно медленно уходящим секундам. Чтобы чем-нибудь себя занять, он придумал тысячу и один способ извиниться перед Иери, а когда закончились варианты, то старался не думать о предстоящей пытке, часто переводя взгляд по хорошо и со вкусом обставленному помещению.       Ничего необычного в нём не наблюдалось: светлые стены, как и во всём здании, отсутствие акцентных элементов, сертификаты, видимо, о получении квалификации и дальнейшем её повышении, несколько книжных полок, какой-то парень в тёмных очках, затаившийся в самом неприметном углу комнаты, кулер с водой, набор салфеток для особо эмоциональных. Секунду.       Сугуру вновь пробежался взглядом по комнате, чтобы действительно убедиться в присутствии другого человека в приёмной. Другого человека, которого он совершенно упустил из виду, что случалось с ним крайне редко. Но чем дольше он позволял себе вглядываться в незнакомый силуэт, тем меньше казался он ему неприметным и заурядным.       В молодом человеке напротив его смущало как минимум наличие солнцезащитных очков в помещении, а как максимум перевёрнутый вверх ногами журнал, в который тот сосредоточенно всматривался. Даже сквозь тонкие тёмные стёкла, упёрто натянутые под самую перегородку вздёрнутого носа, и поднятые на уровень глаз нечитаемые страницы журнала, были заметны выразительные аквамариновые радужки, чересчур походившие на самые дешёвые линзы из первого попавшегося автомата. И эти самые радужки чёрт знает сколько смотрели прямо на Сугуру, пока он внимательно разглядывал их обладателя.        ― Первый раз? ― Неожиданный тенор полностью дезориентирует. Он старается понять суть вопроса, очевидно заданного ему и никому кроме, однако теряется в собственных догадках, о чём идёт речь: первый ли раз он видит людей или оказывается пойманным, рассматривая незнакомцев?       Бесформенная масса нетерпеливо пресекает любые попытки оправдаться и принимает сидячее положение. С абсурдной длиной его конечностей ― по всей вероятности больше среднестатистических показателей Японии ― Сугуру удивляется, как он в принципе смог уместиться на чуть ли не декоративной мебели.        ― Если хочешь знать, что тебя выдало, то подумай в следующий раз о том, чтобы не отбивать ногами треки Prodigy.       Сугуру краем глаза замечает, что и правда подрагивает правая нога, но настолько незаметно и непроизвольно, что он, потерянный в тягучем потоке своих мыслей, даже не обратил на это внимание. В отличие от наблюдательного, теперь уже, собеседника. Из-за вызывающего, немного грубоватого комментария, отсутствия каких-либо формальностей и малейшего намёка на вежливость, он усмехается. Наверное, впервые за долгое время.        ― Я здесь не совсем по своей воле. ― Честно признаётся он, перемещая широкую ладонь на заднюю часть шейно-позвоночного отдела и растирая скопившееся напряжение от монотонного сидения на одном месте.        ― Не вижу никого, кто приставил бы к твоему виску заряженный пистолет и угрожал бы тебе страшнейшей расправой. ― Парень продолжает диалог, жутко сгорбившись в неудобной позе, уткнувшись остротой локтей в не менее угловатые колени, а главное ― не отрывая глаз от перевернутого журнала Бог знает о чём.        ― Думаю, если уйду прямо сейчас, то меня ждёт нечто страшнее, чем растекающиеся по стенке мозги. ― Визуализирует Сугуру. Он пребывает в полной уверенности, что высидеть здесь час будет намного легче, нежели отмолить свои грехи у разочарованной потраченными жизненными силами на то, чтобы устроить эту встречу, Иери.        ― Смотря как стрелять. ― Безразлично бубнит собеседник.       Сугуру ловит себя на мысли, что он весь как будто придуманный. Нарисованный в самом невообразимом стиле, не подходящий ни под один японский стандарт, персонаж. Как будто выскочил прямиком из наспех сочиненного сёдзё.       Неестественно светлые волосы, то ли специально отбеленные до невозможности, то ли вообще парик. И чудные глаза, самого невероятного оттенка. Его уверенная, серьёзная интонация, с которой он не задумываясь произносит каждое своё слово, производит впечатление, будто он вышибает людям мозги на завтрак, обед и ужин.       И Сугуру невольно задумывается, не психопат ли он, раз уж им довелось встретиться при таких неоднозначных обстоятельствах.       Слабую попытку парирования прерывает аккуратно открывающаяся дверь кабинета. Её учтиво придерживает молодой мужчина в строгих брюках, резонирующих со всеобщим пастельным настроением. Симметрия и острота стрелок на тех самых брюках, его в такт угловатое, будто вечно уставшее, лицо и опрятно выглаженная сапфировая рубашка, перечёркивают самое дикое представление о загадочном приятеле Иери.       Коротко прощаясь, он выпроваживает пациентку. На неё Сугуру смотреть совсем не хотелось. Будет огромным преуменьшением сказать, что один её вид пугал до возобновившихся битов Prodigy по ковролину. С наплевательской неосторожностью размазанный макияж, опухшие веки, явно не справляющиеся с любой своей функцией, и выражение лица ― такое, что любой мертвец сочувствующе похлопает её по плечу.       Она виделась Сугуру бесконечно опустошенной, как будто едва ли находит в себе силы отойти от сильнейшего наркоза. Что и как долго с ней творили в кабинете, брюнет старался не думать, да и возможности ему не дали. Он незаметно для себя попался в ловушку чужих серых глаз, выжидающе сканирующих подкожные процессы в попытке отыскать там душу, а потом, наверное, сожрать её с потрохами. Точно так же, как произошло и с этой женщиной. В этом не было сомнений.       Основное различие между ней и самим Сугуру заключалось в том, что Сугуру вполне себе состоявшаяся двадцатисемилетняя личность. Он по всем меркам взрослый молодой человек, способный не ударить в грязь лицом ни при физическом, и уж точно ни при психологическом давлении. Оттого он позволил слабой усмешке тронуть свои сухие губы и чётко для себя определил: какая бы бесовщина ни творилась в этих четырёх стенах, таким он оттуда не выйдет.       Он прошёл вглубь кабинета, не зная куда себя деть, пока мужчина по-хозяйски размещался в одном из кресел. Искусственный свет напольной лампы позади его расслабленной фигуры на контрасте с сумерками Токио, виднеющимися в громадных панорамных окнах по его правую руку, создавал некую интимность, чрезвычайно необходимую для раскрытия самых страшных людских секретов.       Брюнет постепенно осваивал новое пространство, следуя примеру психотерапевта. Удобно расположившись в свободном кресле, Сугуру оказался в плену невероятной мягкости. Поймал себя на мысли, что, должно быть, именно так ощущается качество и дороговизна. Хотя сравнивать было не с чем. Единственный комфорт, который ему посчастливилось узнать, состоял из деревянных табуреток, где половина ножек скрипуче сообщала о своей скорой кончине, и пластика школьных стульев.       Каждая часть небольшого помещения отдавала тошным запахом сандала, подразумевающего под собой прямо противоположный эффект, отчего Сугуру не удержался и поморщился. Повисла сокрушительная тишина, которой он точно не ожидал. Его не торопили, не принуждали к разговору, не осматривали с головы до пят, как препарированное под жаром настольной лампы существо. Будучи предельно откровенным, ему и вовсе казалось, будто мужчина не замечает его присутствия, захваченный вечерним пейзажем.       Сугуру ощущал себя потерянным и запредельно неуместным. Он не знал, что говорить и стоит ли говорить что-нибудь вообще. Идея с самого начала была провальной, и сейчас он безумно жалел, что не придумал себе занятия получше, чем тонуть в идиотском приглушенном свете, сидя перед полнейшим незнакомцем и, кажется, раз в пятый приглаживать собственные брюки влажными ладонями.       Чужая отвлечённость дала ему возможность получше рассмотреть человека, которому предстояло глядеть на него самого под призмой тысячи выслушанных историй о сложных судьбах и разбитых мечтах. Перед ним находился вполне себе человеческого вида мужчина. Единственными необыкновенностями стали несвойственные японцам русые волосы и отсутствие чернильно-чёрных глаз с типичным азиатским разрезом ― всё это выдавало в нём иностранца.       Мужчина наверняка был полон нелёгких рассказов, на фоне которых жизнь Сугуру показалась бы ему скучной и заурядной. Оспорить эту данность представлялось весьма трудной задачей: ежегодно новостные статьи пестрят заголовками о рекордно высоком количестве случаев жестокого обращения с детьми.       В конце концов, когда живёшь в стране, где о самоубийстве идет речь как о самостоятельной культуре, а не страшном исключении, невольно нарекаешь это той нормальностью, с которой просто предстоит смириться.       В месте, где он вырос, по очевидным причинам, о наличии школьной психологической помощи не могло идти и речи. Она, по субъективному мнению Гето Сугуру, и не была там нужна. Их школьному психологу определенно понадобился бы свой личный психолог после первого рабочего дня, ведь выслушивать одну и ту же проблему, пока перед тобой меняется только рассказчик, быстро сведет с ума даже годами натренированного специалиста.       Что по-настоящему забавляло Сугуру, а также являлось их излюбленной темой для обсуждения с Иери, так это специально составленные шаблоны занятий. Они безоговорочно сходились во мнении, что рассказывать подросткам и детям, засыпающим под ругань из-за стены вместо сказок, об участившихся обращениях в, как любил цитировать их классный руководитель, «консультационные детские центры», было немногим хуже, чем сыпать соль на рану. Для них, детей пьяниц и наркоманов, это казалось непозволительной роскошью. Сродни поступления в университет.        ― Нанами Кенто. А Вы?       Сугуру отрывается от ретроспективы собственных мыслей. Только вернувшись в реальность, к нему пришло осознание, что сеанс психотерапии начался ровно тогда, когда он переступил порог этого сандалового царства. Изначально не было никакого простого любования пейзажем. Вероятнее всего, тотальный анализ внешней оболочки самого Нанами аналогично являлся предварительно спланированной частью. В пределах кабинета ходом событий и мыслей управлял её обладатель. Сугуру лишь в очередной раз попался в эту западню. Но больше всего не хотелось признавать, что это сработало.        ― Моё имя Вы, должно быть, уже знаете.        ― Боюсь разочаровать, о Вас я знаю ровным счётом ничего. ― Нанами ловит непонимающий взгляд Сугуру и поясняет: ― Это не в моих правилах.        ― Гето Сугуру.        ― Вы раньше бывали на психотерапии? ― Брюнет не может оторвать взгляд от чистого блокнота, который смирно покоится на коленях у Нанами. Он выжидает момент, когда тот возьмётся за ручку, делая понятные лишь ему одному пометки, однако этого не происходит. Глазами цепляется за выбивающийся из общей картины мизинец. Протез?        ― Не доводилось.        ― Ни разу не представляли себе этот процесс?        ― Пару-тройку раз задумывался. ― Признаётся Сугуру. Упомянутая пара-тройка раз спокойно умещалась в час, который он провел снаружи комплекса и в приёмной. ― Мне не нужна помощь специалиста.        ― Тогда что Вы здесь делаете?        ― Выполняю просьбу друга. ― Сугуру знает, что врёт. Более того, он прекрасно знает о том, что Нанами это знает. У него было слишком много шансов уйти, чтобы оказаться в этом кабинете против своей воли.        ― В таком случае, не смею Вас задерживать. ― Без упрёка, абсолютно ровным тоном, блефует Нанами. Блефует же?        ― Даже не поинтересуетесь о моём тяжёлом детстве? ― Усмехается Гето, ёрзая в мягком кресле.        ― А Вы считаете его тяжёлым?        ― Скорее нет, чем да. Я где-то между стадиями депрессии и принятия. ― Нанами выдерживает паузу, оставаясь равнодушным к произнесенной фразе, что заставляет Сугуру как можно скорее оправдаться. ― Шучу, простите.        ― Если знакомы со всеми пятью стадиями, то, получается, прошли гнев и торг.        ― Гнев пропустил, а торговаться было не с кем. Я сирота.        ― Порой, чтобы принять ситуацию, не обязательно наличие внешних факторов или посторонних людей. Вполне достаточно пойти на торг с самим собой.        ― Думаю, я один из тех счастливцев, на ком модель дала сбой. ― Принять положение дел и вправду оказалось намного легче, чем он себе представлял. ― Тем более, я каждый день был окружен людьми… Детьми, с таким же сценарием.        ― Расскажите подробнее об этом сценарии.