не оборачивайся
3 апреля 2022 г., 17:50
Примечания:
задаю настроение: https://soundcloud.com/commadott/sets/ch2-dont-look-back?utm_source=clipboard&utm_medium=text&utm_campaign=social_sharing
Первое, что понял Сугуру, едва ли достигнув сознательного возраста, ― то, каким отцом он не хотел быть. Стараясь понять мотивы, выстроить причинно-следственные связи, он нередко путался в устройстве взрослых.
Казалось, что эталон совершенного человека закладывается общественностью ещё с рождения. На вопрос «Каким должен быть хороший человек?» любой, не задумываясь, ответил бы: добрым, отзывчивым, справедливым и стойким. Японец бы добавил: всегда держать под контролем эмоции, не забывать о самоотверженности, а выражение лица оставлять невозмутимым, что бы ни случилось.
Потому он отчаянно не понимал, откуда берётся жестокость, которую он видел во всём вокруг. Неужели она приходит с определённым возрастом, выдаётся вместе с новым паспортом и картой TASPO? Верить в то, что такое будущее уготовано всем без исключения, безумно не хотелось.
В юности, когда предельно чётко проведена грань между чёрным и белым, он отрицал любое проявление неуважения и бессердечности. Категорично относил бездействие и безразличие к чужому горю к «чёрному», а «белое» в людях ценил, ведь как никто другой осознавал, насколько оно редкое, это «белое».
Порой ему казалось, что никакого «белого» не существует вовсе. Такое часто случалось, когда приходилось возвращаться домой после школьных занятий. Он брал на себя обязанности дежурного по классу чаще, чем от него требовалось, долго провожал Иери до дома, хотя его собственный находился в совершенной противоположности от здания школы. Он делал всё, чтобы только не слоняться по улицам их небольшого поселения, будто бы он это специально.
Дома Сугуру учился быть тихим. Незаметным. Призрачным. Учился создавать иллюзию своего несуществования, бесшумно открывая и закрывая двери, вальсируя между пустыми бутылками на старом потёртом полу.
О своей нужности в этом странном мире ему напоминали почётные наклейки-звёздочки за невероятную, даже по городским меркам, успеваемость. Ему снисходительно пророчили обязательное поступление в университет. Преподаватели и сами понимали, что это не более, чем условность, которой, пожалуй, никогда не суждено было сбыться.
У здешних детей слово «университет» отзывалось весьма противоречивыми чувствами: он либо представлялся заграничной мечтой, где в роли границы выступала черта бедности, непозволительной роскошью, либо сущим бредом для тех, кто подвигом считал одно лишь своё присутствие на занятиях.
Плюсы? Разумеется, Сугуру старался их найти. Он упорно продолжал свои поиски, когда щёки горели от зверских ударов, когда нож находился в опасной близости от жизненно важных органов, когда добела сжатые кулаки закрывали детскую грудь лишь бы не попал, лишь бы не оставил очередное напоминание о собственном бессилии. Когда от остервенелых криков не спасала плотно прижатая к голове подушка, когда вдребезги билась оставшаяся посуда, а наутро завтрак подавался в целлофановом пакете. Когда текла кровь прямо на пол, едкими следами въедалась прямо в обесцвеченную временем древесину. Когда громко плакала мать, умоляя остановиться, но никто так и не пришёл на помощь: сами жили так же.
Плюсы стали прибавляться, когда Сугуру без задней мысли вписал своё имя не в бюллетень математического кружка, а в некое подобие бойцовского клуба, который тайком смотрела местная шпана на единственном в округе телевизоре. Охваченные духом боя, совсем не понимающие истинного кинематографического посыла, они называли себя Тайлером, безбожно коверкая иностранные звуки.
Такой обстоятельственный конфуз случился по нескольким причинам: отсутствие нужного количества академически одарённых школьников для создания математического клуба и чрезвычайная потребность защитить себя от людей, смеющих называться отцами и матерями.
Он начал понемногу замечать, что, когда воздух из лёгких выбивает не собственный родитель, дышится совсем иначе. Атмосфера пропитана юношеской свободой, приятным, не фанатичным садизмом. Сугуру был абсолютно уверен: выходя на их импровизированный ринг, оба «спортсмена» вместо оппонентов видели лица своих обидчиков. Он не мог их осуждать.
Стали постепенно находиться ответы на вопросы, которые в силу возраста не дано было отыскать ранее. Приходило страшное осознание, откуда всё-таки берётся жестокость. Соединялись воедино спутанные мысли, а вместе с тем переплетались грубые мальчишечьи пальцы в громкой клятве использовать всё то, чему старательно обучаются на заднем школьном дворе, лишь при самозащите, никак иначе.
В то время Сугуру был достаточно юн, чтобы стремиться к чужому сильному плечу, и достаточно зрел, чтобы делиться душевными переживаниями с первым встречным. Сейчас он бы наверняка понял, что Яга-сенсей, мужчина средних лет, не понятно как оказавшийся в их глуши, насквозь пропитанный токийским запахом и повадками, уяснял всё без слов.
Он видел каждого своего подопечного насквозь. Но никогда не лез с расспросами. То ли боялся разбиться о реальность, то ли из уважения к тому личному, сокровенному и потаённому, что у них осталось. Зато безошибочно одаривал их своим пронзительным взглядом, скрытым трапециевидными стёклами, которые вечно болтались на угловатом носу. Страшно не любил пустые разговоры, отдавая предпочтение строгим комментариям о правильности выполнения ударов и никчёмности техники. Как говорится, редко, но метко. Из того немногого, односложного, чем успели они обменяться с Сугуру, он прекрасно запомнил только три вещи:
«Да не руки тут главное, а ноги. Слышишь? Н-о-г-и».
«Если уж посчастливилось ударить, то сразу же защищайся».
И их самый последний, до ужаса и нелепости откровенный, разговор. В этом, как оказалось, ни мальчишки, ни Яга-сенсей, сильны не были.
― Вы как здесь оказались? В нашем-то болоте. ― Вопрос, неустанно вертевшийся на кончике языка у каждого из присутствующих ребят, хватило дерзости задать только Кинджи. Это, в принципе, и не было большим сюрпризом: язык у него точно без костей. Но Сугуру вмиг задышал ровнее, тише, прислушался к долгой паузе. Ему на секунду показалось, что ответа не последует. В конце концов, учитель, не совсем привыкший к сложившимся в своей жизни обстоятельствам, наверняка взращённый по самым правильным токийским канонам, даже всерьёз его не воспринял.
Хакари вообще мало кто воспринимал всерьёз. Такая уж у него была натура. До безобразия своевольный, он как будто принципиально отказывался играть по тем немногим правилам, которые установились в их маленьком мире. Даже если всё оборачивалось в его пользу, шло так, как он сам того хотел, отсутствие проблем и незримого элемента борьбы ему не подходили. И он тотчас поворачивал ситуацию на сто восемьдесят. Гето удивлялся такой… То ли гениальности, то ли полнейшему идиотизму. Но одно знал наверняка: Кинджи и дня не продержится без собственноручно учинённого хаоса.
Иногда ему казалось, что вокруг все какие-то кукольные. Будто бы им платят за неумелый отыгрыш странного, неинтересного сценария. Подобными мыслями Сугуру в особенности часто кормил своё сознание при виде таких вот индивидуумов, как Хакари. Он настолько рьяно, с завидной долей упорства, старался быть замеченным, что готов был пойти на любое безрассудство. Однако напрочь не замечал бесполезности своего занятия. Никому не было до него дела. Включая его же родителей.
От подобных наблюдений становилось не по себе. Ведь Гето каждый вечер, глядя в обшарпанный потолок своей клетки, продумывал до мельчайших деталей собственный сценарий завтрашнего дня, втихую приноравливаясь, теряя свою исключительность. Он почему-то заимел уверенность в том, что любому делалось дико от понимания, что человека, сидящего прямо перед тобой, настоящего ты никогда не узнаешь. И пусть не были они особыми приятелями, чтобы без спроса лезть друг другу в душу даже не разувшись. Но всё же было в этом осознании нечто пугающее юный ум.
На деле Сугуру, как и многим студентам, всего лишь хотелось довериться другому человеку. Не надевать вымученную улыбку, не заверять, что всё чудесно. Ведь жизнь ощущается намного легче, когда знаешь, что проблемами можно и поделиться, переложить хотя бы малую часть на дружеское плечо, морально освободиться от мысли, что ты с этими самыми проблемами один на один. Кто, как ни такие же результаты непутёвого воспитания и скудного образа жизни, понял бы его лучше?
Тем не менее, он быстро убедился, что не был бы понят. В местных мальчишках было неуловимое, призрачное чувство: они сдались без боя. Поэтому на фоне безликой серой массы так ярко светились те немногие, кто отличался своей чудаковатостью. Как Кинджи. Не сказать, что в нём было всё идеально. По крайней мере, покладистым характером или особой адекватностью он точно не отличался. Чего стоила та самая драка, случившаяся между ним и Яга-сенсеем в его первый рабочий день.
Сугуру разборчиво помнил дикий крик, почти что ярость, зелёного Хакари, недовольного то ли оценкой, то ли пренебрежительным отношением преподавательского состава. Он без разбору тогда поднял на уши целый кабинет, но чудесным образом больше всех досталось полному непонимания, совсем случайно попавшему под горячую руку, Яга-сенсею, приступившему к выполнению своих обязанностей чуть позже нужного и спешившего к своему рабочему месту. Глухой прямой удар в нос, сиплый ох преподавательницы младших классов. И совершенно, абсолютно невозмутимое лицо Масамичи, не удосужившегося даже пережать переносицу, чтобы остановить кровопотерю.
Не в силах пошевелиться, молчаливо наблюдая последствия лихорадочного поведения студента, преподаватели позволили вывести новому сотруднику Хакари для «личной беседы». На заднем дворе их школы. Куда мало кто заглядывал. Куда не выходили даже окна. Всецело спрятанное от посторонних глаз место для идеального преступления. Кинджи тогда насторожился, уловив энергетику мощнее, чем у него самого, раза в два точно. Такое сильное мужское начало, чужую негласную авторитетность. И в душе, само собой разумеется, восхитился. Как будто повстречал достойного оппонента, которого искал всю жизнь. Ему даже не было обидно за то, что, при всей своей хорошей физической подготовке, он получил так, как никогда не поднималась отцовская рука. Напротив, он в кои-то веке загорелся идеей, целью. Сугуру тогда тайком подсматривал за тщетными и очевидно излишними попытками студента первого года обучения старшей школы дать достойный бой новому преподавателю физической культуры, не блещущему профессионализмом и этикой. Но в этом, по иронии судьбы, и заключалась вся невероятность его характера. Он хотя бы не сдавался.
― На автобусе приехал. Жуй давай. ― Немногословно отозвался учитель. Те, кто плохо его знал, наверняка бы подумали, что он раздражён таким прямым интересом к собственной персоне. В большинстве случаев они старались придерживаться чётких принципов отношений между учителем и студентами, приправленных безмолвным правилом «я не сую нос в ваши дела, а вы, будьте добры, не соваться в мои». На практике же они чуть ли не сразу перешагнули эту черту. Многим из присутствующих Яга-сенсей стал примерной отцовской фигурой, сам того не осознавая. Сугуру в их число не особо просился, но себе признавался, что с его появлением в школе стало чуть более сносно. И дело было даже не в том, что он давал им лучшее, что мог дать преподаватель в их реальности, эдакую супер способность, содействующую лёгкой победе над финальным боссом. А в особом чувстве защищённости, просыпающемся где-то внутри, как только ты подбирался ближе. Он хоть и был с ними строг, как подобает наставнику, но свою заботу проявлял в собственноручно ― не всегда, правда, удачно ― приготовленных перекусах, которые раздавал после тренировок. Порций неизменно было на одну меньше, чем требовалось. Себя он не обделял. Зато халтурщиков ― легко. Таким странным, по меркам Сугуру, образом он стимулировал учащихся отдаваться делу полностью и без остатка. Показывал, что всегда наблюдает лично за каждым своим подопечным. Слабость к детям выдавало в нём лишь одно: после каждого такого поступка, почти что публичного унижения, для проигравшего гонку студента, плохо показавшего себя на очередной тренировке, он тихонечко отводил неудачника в сторону и отдавал припрятанный бенто с собой. Прекрасно знал, что свинского отношения со стороны взрослых пацанам хватало и в четырёх стенах.
― Ну поделитесь! ― Взмолился Кинджи, активно пережевывая, казалось бы, самое вкусное, что в своей жизни пробовал. Он чуть ли не вскочил с места, но, знающий его как свои пять пальцев Тодо сработал на опережение и схватил его за предплечье прежде, чем тот успел что-то предпринять.
Яга-сенсей смерил его таким неутешительным, сочувствующим взглядом, будто какого-то нищего под проливным дождём, которому вроде и помочь хочется, но и в свой дом не притащишь. Или слабоумного.
― Да, сенсей, поделитесь с нами. Неужели оставите без подарка на выпускной? ― Неожиданно для всех подал голос Сугуру. Он не был молчуном, но предпочитал говорить чётко и по делу, не открывал рот без надобности или если сказать было нечего. Эту его черту в шумной компании почти что не замечали, ведь застояться неудобной тишине не удавалось. Всегда находился подходящий весельчак, болтающий без умолку. Гето, не обращая внимание на всеобщее удивление, продолжил ковырять остывший рис, будто бы и не произошло ничего из ряда вон выходящего. Однако слабая улыбка, трогающая его губы, беспощадно выдавала. Шалость удалась.
Учитель обратил на него своё внимание хитрым прищуром. Гето прекрасно знал, что использовал против него запрещённый приём. По какой-то неопределённой причине отказать ему Яга-сенсей был не в состоянии. Скупое на эмоции мужское сердце что ли чаще забилось при упоминании скорого выпуска «старшеньких»? Он вымучено выпустил из лёгких воздух, признавая своё поражение, и буркнул твёрдое «ладно» себе под нос.
― То есть, когда Сугуру просит, Вы ему сразу же навстречу идёте, бежите прям, а когда я, то «жуй давай»? ― Взрывной и эмоциональный монолог Кинджи мог продолжаться вечность. Забавно, что таким его видели лишь самозванцы бойцовского клуба. На людях от этой истеричности не оставалось и следа. Агрессивность, раздражительность ― да, но не эта по-детски наивная собственническая интонация и чрезмерная экспансивность.
― Сугуру, в отличие от тебя, первый в рейтинге, остолоп. Когда его обгонишь, тогда и поговорим. ― По секундному замешательству на лице Хакари стало понятно, что значение слова «остолоп» для него загадка. О смысле он мог лишь догадываться, однако, имея честь знать Масамичи, даже он был в силах сообразить, что комплиментом там и не пахло. Парень уже собирался возразить, но вовремя остановился. Ему до ужаса интересно было узнать о прошлом своего преподавателя, особенно когда оно столько времени оставалось за призрачной завесой тайны. Тайны, которая вот-вот должна была раскрыться.
― Ребята, ― начал мужчина весьма серьёзно. Мальчишки, как малые дети, вслушивались в каждое его слово. В тот мартовский вечер совсем ничего не выдавало в них рослых, статных парней, с горем пополам переживших свой пубертат. Среди них, конечно, были ребята помладше. Приходили из средней школы. Были и третьегодки, как Сугуру. И всё-таки перед чистым человеческим интересом все были равны, ― я правда на автобусе добрался, ― его тут же оглушил общий недовольный вопль «Сенсей!», отчего учитель довольно хохотнул, ― ладно-ладно, уговорили.
Рассказ больше походил на дешёвый экшн. Это оказалась череда самых глупых случайностей. Но при этом случайностей жестоких. И пусть повествование о своей жизни он не приукрашивал — это было заметно по долгим паузам, которые он делал в моменты особой слабости, ― но даже в тех страшных условиях, где оказались школьники, подобное существование, иначе не назовёшь, показалось им в сто, если не в тысячу, раз хуже.
― … Мне тогда было около тридцати, по-моему. Каким-то чудом дослужился к тому времени до звания лейтенанта. Так часто я, наверное, никогда не жалел, что остался жив. Вы представьте, нас всего сто шестьдесят человек, наших, японцев. Это сейчас кажется, что сто шестьдесят человек — это много. На деле, в первый же день полегла чуть ли не половина. Нам часто повторяли: где одна мина, там и вторая. Но в ситуации, когда товарищ воет от боли, нога оторвана почти с тазобедренным… Там редко думается о том, чему тебя когда-то там учили. Я понял, что забывать об этом не стоит на раз четвёртый, когда один валялся, ну, явно не жилец, а второй рванул ему на помощь. Первые разы им ещё кричали вслед, мол, «ты что творишь, идиот», некоторые, помню, даже следом давай, чтобы ухватить, уберечь как-то. И эта смертельная цепочка продолжалась. До них слабо доходило. Ну как их винить. Оторванные конечности ― всегда шок. Особенно твои собственные. Был случай ещё, когда сразу на двух. Там от человека не остаётся и мизинца. Бывало, кому-то ногу оторвёт, а он ещё ползает, ищет её по периметру, зовёт на помощь. К таким уже никто не подходил. Научились. Это, наверное, самое страшное было: понимать, что своя жизнь дороже. Мы ехали туда, ну, большинство, чтобы жизни спасать, а получилось как-то совсем по-другому. Там поначалу совершенно не казалось, что мы на войне. Она была скрыта от чужих, да и как будто от наших, глаз. Часто засады устраивали, могли напасть со спины. Тоже не редкость. У них даже расценки были. Убьёшь офицера ― получишь столько-то, если удастся целый БМП подорвать, вообще, наверное, можно было не работать. Когда устраивали рейды, старались отправлять вперёд сапёров. Я слышал, как они ночью молились всегда, каждый сам себе, хотя в Бога отроду не верили. Там, если и была у меня какая-то вера, исчезла вместе с трупными мешками. Наш командир любил новичков, которыми пополнялись ряды, припугивать частенько. Говорил: «Ещё раз рот откроешь ― мигом в сапёрку или разведку полетишь». Потом случился Ирак. Я не совсем понимал, как меня, ветерана Афгана, умудрились ещё и туда засунуть. Вы знаете, было такое чувство, что жить мне не суждено. Там я … встретил ещё мальчонку. У него вечно под глазами синяки были размером с кулак. За это австралийцы, с которыми нас поселили, прозвали его Пандой. Так и прижилось. Никто имени его толком не узнавал, было как-то не до этого. Я ещё тогда к детям… не относился с такой нежностью, как к вам, болванам. У мальчишки, в общем, ситуация была непростая. Родителей убили, тогда у многих так было, но нам именно этот найдёныш попался, поэтому мы его, как несчастную дворнягу, подкармливали втихаря. А этот пацанёнок невероятно был смышлёный. Мне иногда приятнее с ним было поговорить, чем с товарищами. К тому моменту я не по своей воле повышение заслужил. Убили командира, меня назначили главным. Поэтому по доброте душевной укрыл у нас мальчишку. Он мне стал… Если заржёшь, Кинджи, я тебе шею голыми руками сверну. Как родной, в общем. Я сыном его считал. Планировал даже… Хотя в той ситуации планировать мне жутко не нравилось. Обычно, когда строишь планы, обязательно всё пойдёт наперекосяк. И в тот раз тоже… Не улыбнулась мне удача. Хотел его забрать в Японию, когда приказ поступит возвращаться. План, конечно, был не идеальный, требовал доработки. Ну а что мне. Семьи нет, детей нет. Я в принципе всего в своей жизни, чего хотел, добился. На пенсию мне можно было выйти хоть завтра, а пацан меня очень любил, всегда хвостом таскался. Пару раз спросил про мой родной город, хотя не имел никакого о нём представления. Да даже не о городе, он слабо понимал, где вообще находится Япония. Но очень хотел узнать. Единственное, за что я переживал, как растить его буду. С деньгами, конечно, проблем не было. Но меня волновало не это. Я всё чаще задавался вопросом, что могу я ему предложить как взрослый, как моральный компас, в конце концов. Взвесив все «за» и «против», разумеется, выбрал всё-таки помочь. Всё лучше, чем на мину нарваться и умереть в одиннадцать. Только так случилось, что в день отлёта, мы попали под вражеский обстрел. Я, честно признаться, до сих пор этот чёртов обстрел перед глазами вижу, никак не могу отогнать. Оторванные руки, ноги, головы по сравнению с этим моментом… Панда как местный настоящим бойцом был. Он настолько привык за всю свою юность к тем условиям жизни, да что там, он просто прожил большую её часть под такими же обстрелами. Раньше нас заметил, что что-то не так, не ладно было. Это сейчас я уже понимаю, что и где. А он всё видел, чувствовал ещё тогда. Как только первые пули полетели. Из шести человек, которые в этот день возвращались домой, трое были убиты моментально. И он тоже. Полез за меня под пулю. За меня, здорового мужика в бронежилете. Он это делал чисто инстинктивно. Наверное. Тело забрать не мог. По ряду причин, естественно. Сразу же запихали в вертолёт, начали взлетать, чтобы оттуда смыться. Да и что я бы с ним делал, пока летел бы на базу? Его бы там, под этой базой, и кинули, как вещь ненужную. Мы в этот день особенно долго взлетали. И пока крутились винты, я всё смотрел на то, как он медленно умирает, мне улыбаясь. Вернулись в Японию. Те, кому вернуться удалось, с трудом себя называли людьми, не то, что здоровыми. Двое моих товарищей, которые уцелели в той перестрелке, спустя месяц покончили с собой. Не выдержали. И я тоже не выдержал. Вы, наверное, сейчас осудите. Понимаю, имеете полное право. Я же вижу, как вы растёте. Но другого выхода я не нашёл. Там либо пуля в лоб, либо алкоголизм. Я начал играть. Спускал все свои деньги, которые хотел отложить на университет поприличнее для мальчишки своего. Связался с сомнительными людьми, отпиз… В общем, подрался я сильно с их компанией, задолжал им к тому же. Всю солдатскую выплату потратил на долги, но так из них и не выбрался. Поэтому осталось только бежать. Вариантов было немного. Я по старым связям сюда, к вам. Сначала не планировал долго задерживаться. Но тут вы подвернулись.
В самом конце на наспех собранные полупустые бенто смотреть было невозможно. От обиды, на всех разделённой злости из-за несправедливости, которая приключилась с этим человеком, кусок не лез в горло. Немного подташнивало. Исповедь сенсея безошибочно оставила явственный след в душе каждого, кому довелось её услышать. Она прочно въелась в лобную часть черепной коробки, антипатичным осадком оставаясь на сердце. Ещё долго никто не отважился заговорить, дышали тоже через раз. Бойцы будто бы не могли осознать, что кто-то, кроме них самих, способен жить настолько трагично и непутёво. Хотя с неудачами собственными давно смирились. Вероятно, по этой же причине и были силы прочувствовать всю старательно спрятанную боль ставшего почти что родным им человека. Роднее и ближе биологических родителей.
Навестить Яга-сенсея Сугуру попытался лишь спустя три года после выпуска, когда совпали выходные на двух подработках, а Сёко любезно, к сожалению, не бесплатно, согласилась посидеть с Мимико и Нанако. Сама Иери напрочь отказалась возвращаться в ту убогость, от которой так старательно бежала. Дело было даже не в потёртости стен, двухэтажных, ветхих сооружениях, как под копирку выстроенных в ряд. Ей казалось, что, сойдя на нужной остановке, под скрипучий лязг автобусных дверей она вмиг превратится в пятнадцатилетнюю девочку. Растворятся в воздухе бетонные стены, насильно выстроенные вокруг себя для защиты этого тайного внутреннего ребёнка, до сих пор гуляющего по церебруму. Дома её не держало ровным счётом ничего. Скорее всего назвать то место «домом» у неё и язык бы не повернулся. Дом, неизменно ассоциирующийся с уютом, теплом, имеющий свой исключительный запах, не сулил ей ничего из вышеперечисленного. Дом там, где тебя ждут, где можно спрятаться, поглубже зарыться в подушки и затаить дыхание. А после медленно выдохнуть. И одна лишь мысль о возвращении в то место удушающе сжимала дыхательные пути, разгоняла до предела кровь по венам, мелким покалыванием отзывалась на кончиках пальцев. Она оглушала. Путала сознание в реальности. И от неё невозможно было убежать. Ведь она ловко находила тебя по следам, тянущаяся страшной нитью вслед. Иери каждый день старалась совершить фантастический поступок ― убежать от самой себя. Вот только это ей ни разу не удавалось.
***
― «Семье нелегко было оставить все удовольствия и роскошь Содома позади, ― Сугуру повёл плечами, устраиваясь поудобнее на бёдрах одноклассницы, скрестил руки на груди и прикрыл глаза, улавливая густой запах летней погоды. Высокая температура нещадно давала о себе знать, а голые бёдра Сёко, покрывшиеся влагой, только усугубляли положение по привычке облачённого во всё чёрное Сугуру, ― ангелы угрожали, говоря, что им нужно бежать, чтобы остаться в живых, и не оглядываться назад и не оставаться где-нибудь в долине; им пришлось бежать в горы, иначе они погибли бы. ― Её хриплый голос, сливающийся с шумом знойного ветра и землистым, травяным запахом пресной воды, заставлял забыться, секундно перенестись в другую реальность, где не существовало бедности и дефицита. Она легко перелистывала страницы старой книжонки, доставшейся ей от настоятеля маленького церковного помещения, в которое они наведывались с матерью. ― Когда они убегали, небо поливало Содом дождём из серы и огня. Жена Лота, сожалея о том, что оставила Содом позади и отправилась в неизвестность, бросила последний взгляд на город. ― Его тело, будто бы свинцовое, плавно расслаблялось от тонких девичьих пальцев, перебирающих иссиня-чёрные локоны. Сугуру медленно забывался, тихонечко посапывая, пока Иери вслух читала ему одну из недавно проповеданных в церкви притч. Все посторонние звуки смешивались воедино: безмятежный шелест травы, эфирное течение реки, хрипучий голос одноклассницы, сейчас кажущийся совершенно непротиворечивым, далёкий шум автомобильных колёс, проезжающих по Сирахиге. Выстроенную идиллию нарушил громкий лязг древней тележки. Сугуру вмиг встрепенулся, открывая один глаз и обращая своё внимание на нарушителя его покоя. Иери притихла. Мимо них еле-еле, старательно вцепившись в металлическую ручку, прикреплённую к громадному корпусу, упорно шагал хиленький дяденька. Сама тележка была больше него раза в два, продолговатое главное отделение, куда складывался весь найденный хлам, постоянно подрагивало на мелких дорожных неровностях. Гето поспешил отвести взгляд и вернулся в своё изначальное положение. Сёко ещё долго смотрела тому вслед. Таких людей они видели часто. Бездомные, с трудом волочащие за собой ноги. Безбожно изношенные ботинки лишь являлись свидетельством упорного труда. А ради чего? Через лет пять эта тележка станет его новым домом. Старательно собранным картоном, который успел забрать до того, как это сделали его соперники в беспощадной гонке за кусок хлеба, он укроется, представляя на его месте тёплое одеяло. Хотя убитая подобной работой спина может и не прослужить так долго. Если он прежде не умрёт от сердечного приступа где-нибудь по дороге к пункту сдачи. Сугуру, хоть и закрыл глаза, ещё длительное время видел эту тележку, на вид стоящую не больше 500 йен. И этого мужчину. Бездомные люди окружали его, сколько он себя помнил. Не допуская даже мысли их сторониться, он часто позволял себе беседовать с ними в редких перерывах между работой, пропитываясь насквозь их одиночеством и могильным запахом. Почему-то ему часто об этом думалось. Вроде человек ещё жив, но терпкий запах отходов, мочи и смерти въедается под кожу. И несмотря на то, что они с Иери не видели друг друга, точно знали, что подумали об одном и том же. ― Но как только она это сделала, пары серы переполнили её, и она превратилась в соляной столб. ― Продолжила девушка, когда незнакомец скрылся из поля зрения. Говорить совсем не хотелось. Суровая реальность вновь пробилась сквозь тщательно выстроенное абстрактное пространство, куда можно было убежать, стоит закрыть глаза. Место, которому им довелось подарить своё детство и юность, рушило любые представления о спасении. В моменты, как этот, осознание собственной беспомощности и отнюдь не призрачной возможности оказаться на месте того самого дяденьки сильно ударяло в голову и окутывало страхом. ― Ни в коем случае не оборачивайся. Беги, как можно быстрее беги к той самой горе и не смей смотреть назад».***
Сугуру и сам не до конца понимал зачем вернулся. За три года его отсутствия там не изменилось ровным счётом ничего. Те же налепленные друг на друга дома. Те же бездомные лица на улицах, разве что постаревшие пуще прежнего. К таким он скорее всего обратился бы «оджисан». Он понимал, что новые морщины на их лицах, избитые в кровь колени, виднеющиеся сквозь дырки на порванных джинсах, — это отнюдь не возраст. Их потрёпанные физиономии преображала и обезображивала скудная жизнь, редкие волонтерские подачки. А они, продолжая смеяться с глупых шуток братьев по несчастью чуть ли не до горьких слёз, стараясь отвлечься в мимолётной радости, не были в силах что-либо изменить. Часто этих мужчин и женщин упрекают в том, что они не соответствуют ожиданиям основного токийского общества. Именно поэтому то место, которое Сугуру скрипя зубами называл «домом», продолжало существовать. В Санъю такие люди просто-напросто чувствовали себя как дома. Они едут сюда, потому что хотят, чтобы их приняли. И пусть название «Санъю» давно стёрто с карт, местные, застрявшие в своём бессознательном состоянии, гордо называют себя его жителями. Сугуру достал старый мобильник, купленный чисто символически как средство связи. Качество камеры оставляло желать лучшего, да и он не с первого раза удачно попал по кнопке, кое-как останавливая тремор. Но почему-то именно в этот момент ему захотелось оставить себе на память этот богом забытый кусочек мира. Как напоминание. Совсем не приятное, а скорее жестокое и реальное. Чтобы не забывать всё то, для чего ежедневно работает шестнадцать часов в сутки. ― Фотографируй, не стесняйся. ― Раздался кряхтящий голос откуда-то справа и Сугуру поспешно спрятал мобильный в карман. Низко поклонился в смущении, пробурчав извинения, и уже собрался уходить, как незнакомец снова заговорил: ― У нас лица хоть и почернели от грязи, но сердца остаются светлыми и чистыми. Некоторые, конечно, не любят, когда их снимают. А мне вот нечего прятать. Я опрятный. Ничего плохого не делаю. Выбраться, правда, отсюда не могу. Но если кто-то сделает снимок, разве это не будет означать, что частичка меня тоже освободится? Приятно становится от этой мысли. А вдруг, если ты меня снимешь вот сейчас, там, в Токио, наконец-то узнают, что ничего нет страшного в бездомных людях. Значит и я на что-то сгожусь. Ты давай, сделай поближе, чтобы глаза было видно. Сугуру оцепенел. Совершенно запутался и не нашёл в себе сил даже сдвинуться с места. Механически задвигал руками, будто на автомате, и сделал два шага навстречу к мужчине, сидящему в самом углу здания на оборванной с левой стороны картонке. Его измученное, действительно потемневшее, лицо, обдало яркой вспышкой и характерный щелчок на пустой, тихой улице раздался чересчур громко. Юноша вновь порозовел, принося свои извинения за всё подряд. Ему будто бы стало стыдно за то, что он уехал. Забыл весь ужас прошлой жизни. Забыл бесполезный, копеечный труд, которым промышлял тут каждый третий. И хоть токийские высотки были отчётливо видны, заберись ты чуть повыше, эта незримая грань ледяным жутким трепетом отрезвляла. ― Мы же все люди. Одинаковые. Если есть хотим ― едим. Захотим сходить в туалет ― идём. Курим, пьём, спим. «Доброе утро», «добрый вечер» … Всё ведь точно так же! Если снять это всё, шмотки эти, под ними мы голые, как будто только что родились. Ни одного отличия. И не важно: профессор ты в университете или бездомный. Никакой разницы. Они считают, что, если мы бездомные, мы обязательно грязные. А мы просто люди, как и они. Хотелось бы, чтобы это все понимали. Вот и всё. С возрастом становится тяжелее. Сложнее становится. И как-то печально. Ничего, кроме как дожидаться смерти, не остаётся. Главное никого не побеспокоить ненароком. Да и от слова этого, «бездомный», никуда не денешься. Уже ничего не поделаешь. Как только так начнешь жить… В самом начале ещё что-то можно было бы изменить, а сейчас, когда сколько? Два? Три?... Года прошло, тонешь в этом болоте, и ничего не можешь поделать. Ха. Я тут оказался, потому что родителей не слушал. Всё как-то не до этого было. Люди… Когда умирают и уходят в мир иной, говорят: «Надеюсь, умру в своей постели. Быстро». А если я здесь умру, то останусь безымянным. Если родители так и не заберут моё тело, то в больницу заберут, вскроют. Для тебя это пустяк, наверное, а я погибну. Без имени. Вот такая вот простая история. Молодой человек ненадолго задержался рядом с мужчиной. Они молчали, думали каждый о своём. Давящая тишина разорвалась слабым звуком колёсика для поджига. Гето любезно поделился сигаретой из своей пачки, в итоге отдавая её целиком вместе с новой зажигалкой. Он, не побрезговав, на западный манер, пожал незнакомцу руку прямо перед своим уходом. ― А ты откуда будешь? ― Кинул вслед благодарный, улыбающийся кривыми зубами, бездомный. ― Отсюда. ― Мрачно ответил юноша, продвигаясь в сторону автобусной остановки. Как выяснилось по приезде в старое здание школы, Яга-сенсей умер. Нашёлся повешенным в своей квартире. Версия о самоубийстве совершенно не вязалась с его образом, запомнившимся за недолгий срок их знакомства. Сугуру вновь вспомнил его слова: «Я был не способен на самоубийство. Не хватило бы сил. Особенно после Панды. Было сложно, но я хотел жить. Как будто и за него тоже. И каким бы лёгким выходом это ни казалось, я лучше поживу ещё немного, но буду знать, что сделал всё возможное». Зная его тайну, его подноготную, Сугуру хмуро усмехнулся собственным мыслям. Ему надо было бежать. Не тратить своё время на никчемных мальчишек, так и не выбравшихся из кошмаров. Бежать, чтобы не нашли. В конце концов, даже такой светлый человек, как Яга-сенсей, оказался злодеем в чьей-то истории.
Примечания:
мой маленький вклад в визуализацию: https://pin.it/1TmhigJ
